Кома. Почти два месяца.
У кровати сидела моя мама.
Она спала, уронив голову на край постели. Седые виски — раньше у неё не было седины. Платок на плечах, тот самый, который я ей подарила на Восьмое марта три года назад. Рука лежала поверх моей руки — той, в палате. Пальцы переплетены, почти незаметно. Так держат за руку человека, которого боятся отпустить.
Я смотрела на маму несколько минут.
И не плакала. Уже нет. Слёзы кончились раньше, у зеркала; теперь было что-то чище, страшнее, простее.
Я заговорила.
— Мам, — сказала я тихо, в зеркало, в эту больничную палату, в которой меня никто не слышал. — Мам, прости. Я знаю, что это жестоко. Я знаю, что меня нет уже почти два месяца, и что ты сидишь у моей кровати каждый день, и что ты не спишь по ночам, потому что я не сплю. Я знаю.
Голос дрожал. Я переждала.
— Я не возвращаюсь.
В зеркале мама дышала ровно, во сне.
— Я могла бы. У меня вот в руках — формула, через которую можно. Один раз, в одну сторону. Я могу шагнуть, и я окажусь там, в этой палате, очнусь. Через час, через день — встану. Обниму тебя. Ты подумаешь, что чудо, и в каком-то смысле это будет чудо. Но это будет неправда. Потому что та, которая проснётся, — будет уже не та, кто уснул. Я прожила тут два месяца, мам. Я тут научилась считать звёзды, разрушать проклятия, любить дракона и кормить виверна по имени Баланс, который ест чернила и роняет тетради. Если я к тебе вернусь — я приду к тебе с этими руками, с этой памятью, с этой жизнью. И ты будешь смотреть на меня и думать: «Она другая». И это меня сломает. И тебя сломает.
Пауза. Я подняла голову. Посмотрела на потолок Бальтазарова дворца, потому что в зеркало смотреть стало невозможно.
— Мам. Лучше — пусть. Пусть так. Похорони меня там. Пусть будет могила, пусть на памятнике будут эти двадцать семь, пусть будет фотография. Так лучше. Мне больно, что тебе будет больно. Но если я вернусь, тебе будет больнее. Я знаю.
Длинный, медленный выдох. В палате — мама дышала. Я — здесь.
— Я тебя люблю. Спасибо за всё. За то, что возила меня в музыкалку, хотя я хотела бросить. За то, что не плакала, когда я уехала в Питер. За то, что сидишь сейчас рядом со мной — той мной — и держишь за руку. Это видно даже отсюда. Это видно через миры.
Я сделала шаг назад от зеркала.
— Прости, мам. Я не вернусь. Но я тебя помню.
Зеркало дрогнуло. Картинка медленно поплыла — не моим усилием, сама. Сменилась.
Кот.
Серый, толстый, наглый, с чёрными подпалинами на ушах. Сидел на подоконнике в чужой квартире. Я узнала эту квартиру: соседка с пятого этажа, тётя Зина, которая меня всегда подкармливала борщом. Кот ел из миски — не сухой корм. Что-то мокрое. У тёти Зины, значит, додумалась купить ему пакетик. Хорошо. У тёти Зины ему будет нормально.
— Ну ты и обнаглел, — сказала я в зеркало.
Кот, как обычно, не услышал. Доел, облизался, посмотрел в сторону окна — в моё зеркало, через мир, неосознанно, — и потерял ко всему интерес. Он всегда умел не интересоваться важным.
Зеркало снова дрогнуло.
Ирина Павловна.
Сидела за моим столом. Сама. Лет шестидесяти, с короткой стрижкой, со скептическим лицом, перед ней разложены мои бумаги. Она перебирала их — медленно, методично, в очках, опущенных на нос. На столе — недопитый чай. Лицо — сосредоточенное, сердитое, профессиональное. Она дописывала за меня квартальный.
— Ирина Павловна, — сказала я тихо. — Я вам выговор должна.
Она, конечно, не услышала. Перевернула страницу. Помрачнела. Что-то начеркала красной ручкой. Потом — вдруг — остановилась. Подняла очки на лоб. Посмотрела в окно — в петербургское серое окно — долгим, неожиданно усталым взглядом. И я вдруг увидела в ней не начальницу. Женщину. Шестьдесят лет, муж умер, дети взрослые, а на работе — её любимая бухгалтер пропала, лежит в коме, и приходится дописывать чужой отчёт, потому что больше некому.
— Спасибо, — сказала я. — За всё. За то, что вы меня двадцать восемь раз подряд называли «Маша, ну как так можно», и за то, что один раз — один раз за пять лет — сказали «вы хороший работник». Я это запомнила. Я запомнила правильно.
Зеркало стало гаснуть. Картинка тускнела по краям, а в центре оставалась всё дольше.
Я положила ладонь на стекло. Тёплое.
— Я закрываю окно, — сказала я. — Сама. По собственному решению, без принуждения и без сожаления. Прошу зафиксировать.
И задула свечу.
Зеркало мигнуло. Стало обычным зеркалом, в котором отражалась Марисса — моя теперь, на одну человеческую жизнь, — с мокрым лицом, в простом тёмно-сером платье, с тёмными кругами под глазами от бессонной ночи и тяжёлого утра.
Я смотрела на это лицо. Долго.
Потом — медленно — улыбнулась.
— Здравствуй, — сказала я ей. — Меня зовут Маша. Будем жить.
* * *
Кайрен вернулся перед рассветом.
Я сидела на полу у зеркала, прислонясь спиной к креслу. Ноги затекли. Свечи догорели. Папка Тарена лежала рядом — закрытая, перевязанная бечёвкой, как было.
Кайрен открыл дверь тихо. Не сразу подошёл. Постоял на пороге, потому что увидел меня — на полу, со следами слёз, с пустой свечой, с зеркалом, ещё хранящим запах какой-то магии, которую он не активировал, но почувствовал издалека через общий пульс.
Не спросил.
Подошёл. Сел на пол рядом — большой, тяжёлый, в плаще, ещё пахнущем коридором и чужим залом, в котором они с Бальтазаром и Аэрин до утра подписывали бумаги. Положил руку — не на плечо, на пол, рядом с моей рукой. Не касаясь. Чтобы я могла подвинуться, если хочу.
Я подвинулась. Положила голову ему на плечо.
Мы молчали.
За окном медленно светлело. Небо из чёрного становилось серым, потом серо-синим, потом — невозможным апрельским голубым, с розовой полосой над горизонтом. Где-то внизу садовник, наверное, уже выходил подвязывать яблони.
— Маша, — сказал Кайрен наконец. Очень тихо.
— М.
— Ты осталась.
Не вопрос. Утверждение.
— Осталась.
— Откуда ты знаешь, что могла уйти?
— Тарен оставил окно. Я нашла. Я посмотрела. И закрыла.
Он молчал минуту.
— Спасибо.
— Это не благодарность сюда подходит, — сказала я. — Я не для тебя осталась. Я для себя осталась. Просто так получилось, что для себя — это здесь, рядом с тобой, в Ашфросте, с виверном, который ест чернила. Я там, в Петербурге, уже не настоящая. А здесь — настоящая.
Долгая пауза. Пульс на двоих — ровный, тёплый, общий.
— Ещё одно, — сказала я.
— Мм.
— Восемь лет — больше не отсчёт.
Он чуть повернул голову. Я почувствовала, как его щека коснулась моих волос.
— Объясни.
— Зеркальная формула, которую мы запустили утром, оказалась не просто отражателем. У Тарена на полях была ещё одна, маленькая — связь. Когда мы били по Ильдерику, между нами с тобой прошёл встречный поток. Он закрепил оболочку. Я больше не временная. Я просто… человек. На одну человеческую жизнь. Сколько проживу — столько проживу. Состарюсь, как все. Умру, как все. Но не через восемь лет. И не от формулы. От обычного. От времени.
Кайрен очень долго ничего не отвечал.
Потом — впервые за всю эту ночь — рассмеялся. Не громко. Коротко, тихо, изнутри. Так смеются люди, которые сто лет считали, что главная катастрофа их жизни уже произошла, и вдруг узнают, что главная катастрофа отменилась.
— Значит, — сказал он, — нам с тобой ещё лет сорок.
— Если ты не будешь меня доводить.
— Постараюсь. Сорок лет — это терпимо. Сто было бы скучно.
Я улыбнулась куда-то в его плечо.
— Кайрен.
— М.
— Это пятый раз.
Он помолчал. Потом понял.
— Я сказал «спасибо» дважды за эту ночь?
— Не «спасибо». Что-то лучше. Ты со мной ничего не спрашивал, когда вошёл. Это лучше «спасибо».
Он опустил голову. Поцеловал меня в макушку. Один раз, очень тихо. И мы досидели у зеркала до полного рассвета, пока солнце не залило комнату до потолка, пока не запели птицы — глупые, апрельские, не подозревающие о том, что в этой комнате только что одна жизнь закрылась, а другая — открылась окончательно.
В Ашфросте, через горы, через долины, через тысячу километров по дороге, которая теперь вела домой, проснулся маленький серебристый виверн. Свернувшись на подушке Рика, он зевнул, чихнул серебристой искрой, прожёг крохотную дырку в наволочке и снова заснул.
Где-то в Петербурге, в больничной палате, женщина по имени Маша Серова продолжала спать. Аппарат поднимал и опускал её грудь. Мама держала её за руку. И в этом не было больше ничего страшного — только медленный, тихий, неизбежный конец одной жизни, чтобы могла продолжаться другая.
Я закрыла глаза. Кайрен был рядом. Утро было светлым.
Достаточно.
# Глава 30. Дом
Дорога обратно была короче.
Не по расстоянию — по ощущению. Те же два дня, тот же перевал Серой Совы, тот же лес за Каменным мостом, но мир выдохнул, и мы выдохнули вместе с ним. Лошади шли спокойнее. Торен не клал руку на меч каждые полверсты. Марисса сидела в седле прямо, без той напряжённой собранности, которая держала её всю прошлую неделю.
Дождя не было. Апрельское солнце сушило дорогу, и грязь, в которой Мервин едва не утонул по пути туда, оказалась обычной просёлочной пылью.
Мервин ехал с нами полдня.
На развилке у Каменного моста, где восточный тракт уходил вправо, к рыбацким поселениям у моря, нас догнали трое всадников Аэрин — мужчины в тёмно-синих плащах с серебряной птицей на груди, спокойные, привычные к долгим конвоям. Аэрин сдержала слово: до места изгнания Мервина сопровождали её люди, и больше его никто и пальцем не тронет, если только мы все не увидим тому веских оснований.
Мы остановились.
Мервин спешился — медленно, бережно, как человек, у которого больше не болят ноги, потому что больше не страшно. В новом простом камзоле, без вышивки, с одной маленькой кожаной сумкой через плечо. Всё, что у него осталось: одежда, дорожный нож, и тетрадь, которую я сама дала ему утром перед отъездом.
Он поклонился — Кайрену, Мариссе, Торену. Подошёл ко мне.
— Леди Маша.
— Мервин.
Мы стояли друг напротив друга на обочине, и я подумала: за двадцать с лишним лет, проведённых в Ашфросте, этот человек, наверное, ни разу не стоял ни перед кем без расчёта в голове. Сейчас расчёта не было. Было ровное, усталое, странно облегчённое лицо.
— Я хотел спросить, — сказал он. — Бухгалтерию поселения вы мне обещали. А чай?
— Чай у вас будет местный. Хвойный — это рикина привычка, не моя.
— Жаль. — Маленькая, сухая полуулыбка. — Я к нему привык.
— Ничего. На двадцать четвёртом году привыкнете к новому.
Он посмотрел на меня. Долго.
— Леди Маша. Если меня кто-нибудь спросит, на ком держался ваш Совет, — я отвечу честно. На бухгалтере. И когда меня будут хоронить — а это случится не от руки лорда Дариена, я надеюсь, а от обычной старости, — я попрошу написать на камне: «Свидетель.» Без имени. Имени я не заслужил.
— Имя вы заслужили утром, когда сказали правду. Хороните его, если хотите. Но напишите.
Он не ответил. Поклонился ещё раз. Сел на свою кобылу — на ту же гнедую, на которой ехал из Ашфроста, — и тронул её к восточному тракту, тому, что вёл к морю. Конвой Аэрин двинулся за ним.
Я смотрела ему вслед, пока спина его не стала точкой на дороге.
— Закрыто? — тихо спросил Кайрен.
— Закрыто, — ответила я.
И мы поехали дальше.
* * *
Ашфрост увидел нас первым.
Я не знаю, как это объяснить — просто, когда мы поднялись на последнюю гряду перед спуском в долину, и серо-голубые башни поднялись из-за деревьев, я почувствовала: замок узнал. Гул формул в фундаменте, тот самый, который я слышала числовым зрением все эти недели, — мягко колыхнулся, как кошка, поднявшая голову, когда хозяин открывает дверь.
— Он рад, — сказала я.
Кайрен посмотрел на меня. Кивнул.
— Я тоже.
Ворота были открыты. Не настежь — приоткрыты, как открывают дверь домашние, не караульные. На стене махнул кто-то из стражников. Мы спустились по серпантину, переехали мостик через ручей, поднялись к входу — и из распахнутых ворот навстречу нам вышел Рик.
Прямой. Неподвижный. В парадном камзоле, том самом, который он надевал по особым случаям. На плече — Баланс.
И вот тут случилось то, ради чего, пожалуй, стоило вернуться.
Виверн увидел меня. Замер на полсекунды — серебристая морда, голубые глаза, ушки навострились, — а потом издал такой звук, какого я в нём раньше не подозревала: тонкий, протяжный, обиженный визг существа, которое две недели терпело несправедливость. Прыгнул. Пролетел разделявшие нас три метра, вцепился мне в плащ когтями и — самое неожиданное — заплакал.
Не как ребёнок плачет. Иначе. С тоненьким, дребезжащим, очень обиженным урчанием, в котором было столько концентрированного укоризненного «вы-меня-бросили», что Кайрен на секунду отвернулся, чтобы не показать, как у него подрагивают плечи.
— Ну прости, — сказала я виверну, прижимая его к себе. — Прости, маленький. Мы вернулись. Совсем. Больше не уедем без тебя.
Баланс ткнулся мордой мне в шею. Засопел. Перебрался выше, на воротник, и устроился там, обвив хвостом моё ухо. Потом — для порядка — куснул меня за мочку. Слабо. Чтоб помнила.
— Леди Маша, — сказал Рик. Ровно, спокойно, как всегда. — Добро пожаловать.
— Рик. Замок целый?
— Замок целый. Виверн спал в чернильнице четыре раза. Тесса плакала восемь раз. Ольвен переписал три формулы из записей Тарена и нашёл четвёртую, которую не нашли мы. Мэг приготовила пироги шести видов. Ваше возвращение ожидалось.
— Ожидалось, — повторила я. — Хорошее слово.
— Лорд Кайрен.
Кайрен спешился. Подошёл. Обнял Рика — коротко, по-мужски, одним движением, которое у обоих заняло, может быть, две секунды и стоило тысячи слов. Рик не пошевелился. Стоял, как стоят колонны: молча, с достоинством, с лёгким проблеском в серых глазах, который у него означал больше, чем слёзы у других людей.
— Замок ваш, — сказал Рик, отстраняясь. — Мэг ждёт. Ольвен ждёт. Тесса ждёт и нервничает — она через два дня уезжает в Серебряную школу, и это её последняя возможность поплакать как следует.
— Восемь раз ей не хватило?
— Девять — это нормально, — сказал Рик. — На круглую цифру.
* * *
Тесса плакала на круглую цифру три раза за вечер.
Первый раз — когда увидела меня в воротах и поняла, что я живая. Второй — когда увидела Мариссу, которую раньше не встречала, и которая теперь, оказывается, останется в Ашфросте на канцелярию, и они с Тессой смогут переписываться, как настоящие подруги. Третий — за ужином, когда Мэг подала пирог с ягодами, тот самый, который Тесса любила в детстве, и сказала: «На прощание, девочка». Тесса разрыдалась прямо в пирог.
Мэг обняла её, прижала, не отпуская, и сказала своё знаменитое:
— Дыши.
Тесса дышала. Икала. Ела пирог.
Ольвен ждал меня в библиотеке. Через час после ужина, когда дом постепенно успокаивался, я зашла к нему — он сидел за своим столом, окружённый, как обычно, книгами в три слоя, и смотрел на меня поверх очков. Под очками. Через очки. Без очков. Все четыре способа сразу.
— Дитя моё, — сказал он. — Вы вернулись.
— Я вернулась.
— Я нашёл четвёртую формулу. У Тарена. На обороте третьего листа. Она называется «возвратная» и работает через зеркало.
