Пролог
Он умер от кофеина и хронического недосыпа, хотя любил повторять, что его убьёт дедлайн. Ирония судьбы оказалась не лишена вкуса — она предпочла коктейль из трёх эспрессо, энергетика и полусонного состояния «надо бы поспать, но коммит не пушанул».
Сначала просто заколотилось сердце. Быстро, сбивчиво, будто пыталось сбежать из грудной клетки через горло. Потом добавилась духота, звон в ушах и липкий холодный пот на спине — классический джентельменский набор программиста, перешедшего на четвёртые сутки без сна. Денис попытался сделать глубокий вдох — не получилось. Грудную клетку сдавило невидимым обручем. «Надо бы вызвать скорую» — эта мысль промелькнула где-то на задворках сознания, но руки уже не слушались, а экран монитора расплывался в яркое белое пятно.
Последнее, что он помнил из своей прошлой жизни: строчка кода, которая никак не компилилась, и беспорядок на столе, который стал его надгробным памятником. Три пустых стаканчика из-под кофе, два смятых пакета от чипсов, банка энергетика с оторванной крышкой, ещё одна — полная, нетронутая, салфетки с формулами, которые он уже не помнил. И курсор, предательски моргающий на пятнадцатой строке.
А потом — темнота.
И, внезапно — свет.
Мерцающий, живой, свечной. И запах ладана, смешанный с чем-то горьким и металлическим — как в больнице, только больницы пахнут не так. Там пахнет хлоркой и надеждой, а здесь… здесь пахло воском и травами. Или просто модными благовониями, кто ж разберёт.
Денис открыл глаза.
Потолок был чужой. Высокий, сводчатый, с тёмными деревянными балками, на которых болтались какие-то высушенные травы и, тускло мерцающие, странного вида светильники, которые мерно покачивались на цепях, словно их кто-то забыл прикрутить как следует. Он лежал на узкой кровати, застеленной грубым бельём, пахнущим лавандой и сыростью. Рядом, в резном кресле, дремал человек в чёрной мантии: седой, с лицом, изрытым морщинами, и длинными костлявыми пальцами, сложенными на животе.
Денис попытался сесть — и едва не застонал. Тело было словно не его. Он чувствовал это сразу: чужая длина рук (слишком длинные пальцы, как у пианиста), чужая ширина плеч (и мышцы твёрдые, будто канаты под кожей), чужой, более низкий и тяжёлый голос, который вырвался, из горла, от удивления.
— Что… — начал он и захрипел. В горле пересохло, будто он нажрался песка.
Человек в кресле открыл глаза. Мгновенно, без всякой сонной задумчивости. Посмотрел на Дениса долгим, изучающим взглядом — и вздохнул с облегчением, смешанным с тревогой.
— Сработало, — тихо сказал он. — Слава богам. Хоть и… не совсем так.
— Где я? — голос всё ещё не слушался, слова выходили с хрипом. — Что со мной? Я… я помню, у меня сердце…
— У вас остановилось сердце, — спокойно, даже буднично сообщил человек в мантии. Он говорил так, будто оглашал прогноз погоды на завтра: «Ночью заморозки, днём — ваша клиническая смерть». — Вы умерли. Прямо здесь, на этой кровати. Я пытался вернуть вашу душу, но… — он запнулся, подбирая слова, — но что-то пошло не так.
Денис уставился на свои руки. Чужие. Длинные, бледные, с тонкими пальцами. На одном пальце — массивное золотое кольцо. Дракон, пожирающий звезду. Денис не носил таких колец. Он вообще не носил украшений, кроме дешёвых часов с AliExpress.
— Я не понимаю, — медленно сказал Денис. — Чьё это тело?
Человек в чёрном опустил взгляд. Помолчал. Потом ответил с неохотой врача, который вынужден сообщить диагноз, но знает, что пациент его не поймёт:
— Ваше, — сказал он. — Теперь ваше. Я притянул вашу душу вместо той, что ушла. Она должна была вернуться — это была тонкая, почти ювелирная работа, поверьте, — но не вернулась. А вы… пришли. Я не знаю, почему так вышло. Возможно, вы были ближе.
Денис почувствовал, как в груди — в чужой, не своей груди — заколотилось сердце. Сильное, ровное. Спортивное. Определённо не его, вечно загнанное кофеином и авралами сердце. Оно билось сейчас с обидной лёгкостью, будто насмехалось: «Эй, новый хозяин, расслабься. Я могу ещё сто лет стучать».
— Кто вы? — спросил Денис.
— Я тот, кто умеет говорить с мёртвыми, — ответил человек. — И иногда возвращать их к жизни. С переменным успехом, как видите. Можете звать меня мастер Рейнар. Можете даже «эй, вы». Я не гордый.
Он помолчал, потом добавил тише, почти шёпотом:
— Вам нельзя себя выдать. Кто-то ждал Вашей смерти. Вам нужно ясно осознать, кто Вы теперь, вжиться в новую роль, и не ошибиться. Потому что цена ошибки — жизнь.
За дверью послышались шаги. Много шагов. Кто-то взволнованно спросил (высокий женский голос, срывающийся от надежды):
— Он очнулся? Лекари сказали, пульс восстановился!
Человек в мантии быстро поднялся, отряхнул мантию и наклонился к Денису. Шепнул так, чтобы слышал только он:
— Вы не помните своё имя. Не помните ничего. Хорошо? Так даже лучше. И главное, — он почти коснулся губами уха Дениса, — не говорите никому, что Вы не тот, за кого Вас принимают. Иначе Вас убьют. Может быть не сразу. Но очень качественно.
Денис хотел спросить: «За кого меня принимают?», но дверь распахнулась, и в комнату хлынул яркий свет, голоса, запахи духов и дорогой ткани.
В проёме стояла женщина. Ей нельзя было дать больше сорока пяти — ухоженное лицо, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, дорогое платье из тяжёлой ткани, расшитое серебром. Красивая. Уставшая. С припухшими от слёз глазами. И смотрела на него так, будто видела воскресшее чудо.
— Сын мой, — выдохнула она. — Ты жив.
Денис открыл рот.
Закрыл.
Проморгался.
Пожалел, что не выпил тот второй энергетик — может, тогда его душу хотя бы запустило обратно в его собственное, такое родное, такое понятное тело без драконьих колец и знатной родни за спиной.
И сказал первое, что пришло в голову:
— Воды, пожалуйста.
Это было единственное, что он сейчас точно мог попросить, не спалив себя.
