— Сегодня не задалось. Но ничего, — он затянулся сигаретой, выпуская дым, — в следующий раз матрас надувной притащу. С подушкой и одеялом. Тогда уж точно высплюсь.
Из рации вырвался короткий, искренний смех — редкий гость в их новых жизнях.
— Ты бессмертный, что ли? — прокашлявшись, спросил Степан Валерьевич. — На посту с матрасом — это ж надо додуматься. Ладно, иди уже, досыпай, герой. Но в следующий раз две вахты стоять будешь.
— Принял, — улыбнулся Андрей, хотя старик этого не видел.
Эфир снова наполнился тишиной, но теперь она была другой — не давящей и тревожной, а почти мирной. Андрей докурил и направился в дом, чувствуя, как вместе с усталостью медленно отступает внутреннее напряжение. Иногда даже такая малость — пара фраз, стариковская подколка, — напоминала, что они всё ещё живые. Что у них ещё есть чувство юмора. А значит, есть и надежда.
Несмотря на бесконечный водоворот тревожных мыслей, организм взял своё — Андрей провалился в тяжёлый сон, похожий на глубокое забытьё. Без сновидений, без передышки, просто чёрная яма, в которую он рухнул, как камень в воду.
Сколько прошло времени — час, два, вечность? — он не знал. Выныривать пришлось резко, выдернутым наружу грубыми голосами за дверью.
— Давай генератор заведём, — доносилось из коридора. Лекс говорил с той особенной настойчивостью человека, который привык получать желаемое сразу. — Хоть чаю нормального попьём, а не эту бурду остывшую.
— Пойдём, — коротко ответил Антон, и следом раздался характерный звон канистры с бензином.
Андрей с трудом разлепил веки, провёл ладонью по лицу. В голове пульсировала одна простая мысль: «Когда же в этой новой реальности появится шанс выспаться по-человечески?»
Он поднялся, нащупал дверную ручку и вышел в коридор. В тот же момент из подвала доносились приглушённые голоса, а следом рёв запущенного генератора. Электричество возвращалось в дом вместе с этим натужным гудением.
Из подвала первым поднялся Антон. Увидев Андрея, кивнул:
— Привет.
Лекс появился следом. Он молча протянул руку — никаких улыбок, никаких лишних слов. Просто жест, в котором смешалось всё: усталость, нервы и то странное братство, которое рождается только в окопах и в мире, где старые правила больше не работают.
Спустя минут десять в гостиную ввалился Иван Сергеевич. Заспанный, с торчащими в разные стороны волосами и красными, воспалёнными глазами, которые смотрели на мир сквозь съехавшие набок очки. Его руки были покрыты многочисленными царапинами. В таком виде он меньше всего напоминал часть интеллигенции — скорее обычного пенсионера, только что вылезшего из-за стола после затяжного застолья.
Но хуже всего была улыбка.
Широкая, почти детская, она растягивала его губы, не сочетаясь ни с помятым видом, ни с обстановкой, ни с тем предчувствием, которое уже поселилось в груди у Андрея. Иван Сергеевич суетливо перебирал какие-то бумаги, бормотал себе под нос, жестикулировал — и каждое его движение, каждая эта неуместная, лихорадочная активность начинали раздражать.
Андрей сжал зубы.
Он уже знал — точнее, чувствовал кожей, нутром, каждой клеткой, — что сейчас прозвучит нечто неизбежное и мрачное. То самое, отчего у Ани на глаза навернулись слёзы. И на фоне этого осознания улыбка Ивана Сергеевича выглядела чудовищно нелепо. Как клоун в морге. Как шутка на похоронах.
Андрей решил прервать затянувшееся молчание, которое уже начинало давить на нервы.
— Иван Сергеевич, — кивнул он в сторону рук профессора, в свежих царапинах, — что у вас с руками? И откуда такое счастье на лице?
Антон и Лекс, сидевшие за столом, переглянулись и тоже уставились на профессора. Тот в своей растрёпанной эйфории выглядел настолько нелепо, что даже любопытно стало — что за новости могут вызывать такую реакцию у человека, который только что ночью, вероятно, узнал нечто ужасное.
Иван Сергеевич мельком глянул на свои исцарапанные руки, будто впервые их заметил, и махнул ими в воздухе:
— А, это? Это ваш кот. Рыжий этот... пришёл в подвал, представляете? И начал такое вытворять! Будто в припадке — конвульсии, дёрганье, глаза бешеные. Я решил, что он мне все пробирки разобьёт, хотел отнести наверх, а он — вцепился в меня мёртвой хваткой и давай метаться. — Профессор говорил с таким воодушевлением, будто рассказывал о научном открытии, а не о том, как его исцарапало домашнее животное. — Это, знаете ли, реакция! У него реакция на субстанцию! Понимаете? Живой организм реагирует на неё! Это же невероятно!
В этот момент на лестнице послышались шаги, и в гостиную спустились Аня и Соня.
Аня была сама не своя. Лицо — застывшая маска, на которой не читалось ровным счётом ничего, кроме той особенной, тяжёлой пустоты, какая бывает у людей, на чьих руках только что умер близкий. Соня выглядела чуть живее, но в её глазах всё ещё плескался тот самый липкий, детский страх, который не проходит за одну ночь.
— Мы с Соней на побережье сходим, — тихо, но твёрдо сказала Аня, обращаясь к Андрею. — Проветримся.
Он молча кивнул, потом, словно спохватившись, протянул ей рацию. Движение было бережным, почти осторожным.
— Возьми, пожалуйста.
В комнате замерли все. Даже Иван Сергеевич, только что суетливо размахивающий исцарапанными руками, застыл на месте, провожая их взглядом. Антон и Лекс молчали, не решаясь нарушить эту странную, тягучую минуту.
Когда дверь за Аней и Соней закрылась, все как по команде повернулись к Ивану Сергеевичу. Андрей выдержал паузу и спокойно повторил вторую часть своего так и оставшегося без ответа вопроса:
— А радость-то в чём, Иван Сергеевич?
Профессор просиял так, будто ему вручили Нобелевскую премию. Он обвёл собравшихся взглядом — тем самым, каким смотрят на несмышлёных первокурсников, не способных оценить величие момента.
— Товарищи, это же сенсация! — голос его дрожал от переполнявших эмоций. — Событие неописуемой важности! Понимаете? Неописуемой!
Он засуетился, замахал руками, брызгая слюной, и уже собирался перейти на крик, когда Андрей поднял руку, останавливая этот словесный поток:
— Так, погодите.
Он взял рацию, нажал тангенту:
— Валерьевич.
— В канале, — мгновенно отозвался сухой голос.
— Тут профессор разошёлся не на шутку. Сейчас будет излагать свои мысли и результаты опытов. Спустишься?
В динамике повисла короткая пауза, а затем Степан Валерьевич хмыкнул:
— Не, парни, давайте без меня. Я всё равно половины его слов не пойму. Ты потом, Андрей, вкратце перескажешь. На русском, желательно.
— Принял, — усмехнулся Андрей и отключился.
Он повернулся к профессору и кивнул:
— Продолжайте. Только, будьте добры, чуть менее... эмоционально. Мы постараемся уловить суть.
Иван Сергеевич, пытаясь взять себя в руки после всплеска эмоций, тяжело опустился на свободный стул. Несколько секунд он молчал, собираясь с мыслями, а затем начал — уже не как суетливый чудак, а как учёный, привыкший оперировать фактами.
— Итак, — он поправил съехавшие очки и обвёл взглядом собравшихся. — То, что мы обнаружили в ходе анализов, выходит далеко за пределы моего понимания как физика-теоретика. Но даже мне стало ясно: мы имеем дело с чем-то принципиально чуждым.
— Первое. Консистенция этого вещества напоминает... ну, скажем так, слайм. Детскую игрушку. Но это только внешнее сходство. На самом деле мы наблюдаем высокую адаптивность — субстанция способна течь, менять форму, проникать в мельчайшие щели. Она... поглощает материал из окружающей среды. Буквально всасывает его в себя, перерабатывая в свою структуру.
— То есть она жрёт всё, до чего дотянется? — мрачно уточнил Лекс.
— Если упрощать до вашего уровня — да, — Иван Сергеевич поморщился, но продолжил. — Второе. Пульсация сиреневым светом. Это не просто свечение. Это признак поглощения и высвобождения энергии. Сиреневый цвет — коротковолновое, высокоэнергетическое излучение. Оно ассоциируется с плазмой, с эффектом Вавилова — Черенкова... или с совершенно неизвестной нам химией.
— А чёрное, что шевелится внутри? — подал голос Антон.
— Ах, это самое интересное! — профессор оживился, но, поймав взгляд Андрея, сбавил тон. — Я предполагаю, что это плотная нанокластерная структура — «ядро», либо «мозг» некоего существа.
В комнате повисла тишина. Лекс присвистнул, Антон переглянулся с Андреем.
— И последнее, что мы зафиксировали: рост. Примерно на пятьдесят процентов в сутки. Это агрессивная ассимиляция окружающей материи. Повторюсь, субстанция не просто растёт — она преобразует всё вокруг в свою структуру.
— Иван Сергеевич, — Андрей подался вперёд, — вы хотите сказать, что это... живое?
— Не совсем, — профессор покачал головой. — Вернее, совсем не так, как мы понимаем жизнь. У меня есть гипотеза. Возможно, мы наблюдаем симбиоз двух форм. Внешняя часть — «слайм» — это питательная, защитная и двигательная среда. А внутреннее, чёрное, шевелящееся — это разумный паразит. Или симбионт. Он управляет этой средой. Представьте себе инопланетный аналог слизевика, но с искусственно усиленным интеллектом.
— Инопланетяне, значит, — хмыкнул Лекс. — А попроще нельзя?
— Можно, — неожиданно легко согласился Иван Сергеевич. — Вы слышали когда-нибудь о концепции «серой слизи»?
— Это из фантастики вроде? — спросил Андрей.
— Именно. Термин ввёл Эрик Дрекслер в восьмидесятых. Речь о самовоспроизводящихся нанороботах, запрограммированных на бесконечный рост. Они поглощают всё доступное вещество, выполняя свою программу. В случае Земли — уничтожают биосферу. Это называется «экофагия». Так вот, — профессор поднял палец, — то, что мы видим — это «серая слизь», но продвинутая. Не просто машины, а нечто среднее между механизмом и организмом.
— А пульсация? — уточнил Андрей.
— Синхронизация роя. Они обмениваются сигналами. Координируют действия. Вероятно, пульсация ночного неба и способствует этой синхронизации.
Иван Сергеевич встал и начал расхаживать по комнате, увлекаясь всё больше:
— Существует также концепция машин фон Неймана. Самовоспроизводящихся аппаратов, предназначенных для подготовки плацдарма. Представьте: некий зонд прибывает на планету и запускает процесс. Эти... объекты поглощают местные ресурсы — воду, минералы, органику — для постройки структур или копирования себя. Это идеальный инструмент для терраформирования под нужды создателей.
— То есть кто-то решил нашу планету переделать под себя? — Андрей сжал кулаки.
— Именно! — профессор сверкнул глазами. — Но есть нюанс. Чисто механические нанороботы вряд ли бы так... органично себя вели. Пульсация, шевеление, адаптивность — это напоминает биологию. Поэтому моя финальная гипотеза звучит так: мы имеем дело с гибридом. Ксенобиологическая основа — для выживания и адаптации. Усиленная нанотехнологиями — для быстрого роста и изменения. И всё это питается за счёт наших местных ресурсов. Воды, минералов, органики.
Он остановился и посмотрел на притихших мужчин.
— Вы понимаете, что это значит? Это не просто пятна на асфальте. Это армия. Которые растёт, адаптируется и, вероятно, выполняет чью-то программу. А мы до сих пор не знаем — чью.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Было даже слышно безмятежное сопение кота на подоконнике.
— И что нам с этим делать? — наконец спросил Антон.
Иван Сергеевич развёл руками:
— Для начала — выжить. А потом... потом попытаться найти тех, кто, возможно, знает больше нас. Или тех, кто это создал. Потому что, боюсь, это только начало.
— Пиздец, — тяжело выдохнул Андрей, проводя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него только что услышанное.
— Однако... — протянул Антон, и в этом одном слове уместилось всё: страх и попытка переварить обрушившуюся информацию.
Лекс молчал. Он сидел, вцепившись руками в колени, и смотрел в одну точку на стене, переваривая услышанное с той особенной, звериной сосредоточенностью, которая, видимо, и позволяла ему выживать в этом новом мире.
Тишина затягивалась, но Андрей не дал ей разрастись:
— Так а люди? Почему люди исчезли?
Иван Сергеевич вздрогнул, будто вопрос вырвал его из глубокой задумчивости. Он поправил очки, помялся и ответил неожиданно тихо:
— На этот вопрос... у меня есть только субъективное мнение. Не гипотеза даже. Просто мысли.
Он замолчал. Секунд десять в комнате было слышно только дыхание четырёх мужчин и шум начинающегося ветра за окном.
— Учитывая структуру этой субстанции, — наконец продолжил профессор, и его голос звучал глухо, будто он сам боялся своих слов, — она крайне хрупка. Любое механическое воздействие её разрушает. Понимаете? Раздавить ногой, колесом автомобиля, просто пнуть — и пятно погибает.
Он сделал паузу, давая слушателям время осознать сказанное.
— Люди... люди легко бы избавились от этой заразы. В самом начале. Пока пятна были маленькими, пока их было мало. Несколько дней — и проблема была бы решена.
Андрей нахмурился, чувствуя, как внутри закипает ледяная волна понимания:
— То есть... тот, кто запустил этот процесс, сначала уничтожил людей? Чтобы мы не мешали?
Иван Сергеевич медленно кивнул. В его глазах за стёклами очков плескалась та самая бездна, в которую он только что заглянул.
— Да. Именно так я думаю. Но, повторюсь, это лишь моё субъективное мнение. Не подкреплённое ничем, кроме... логики. Слишком чистой, слишком страшной, чтобы быть случайностью.
— Так а почему мы остались? — вдруг подал голос Лекс. Резко, будто вопрос прорвался наружу помимо его воли.
Все повернулись к профессору. Иван Сергеевич замер, уставившись в центр стола. Секунды тянулись бесконечно долго. Он открыл рот, закрыл, снова поправил сползающие очки и наконец развёл руками — жест получился одновременно беспомощным и честным.
— К сожалению... — голос его дрогнул. — Тут у меня нет даже идей. Совсем. Ни одной гипотезы, ни одного предположения.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Вероятно, мы тоже должны были исчезнуть. Как и все остальные. Но, видимо, произошла какая-то ошибка. Или сработал неучтённый фактор. Что-то, чего создатели этого... процесса не предусмотрели.
— То есть мы — бракованные? — усмехнулся Лекс, но усмешка вышла кривой, невесёлой.
— Можно сказать и так, — тихо ответил Иван Сергеевич. — Брак. Сбой в системе. Глюк. Называйте как хотите. Но факт остаётся фактом: по какой-то причине мы не растворились в этом сиреневом свечении. И я, если честно, даже не знаю, считать это везением или проклятием.
— Надо перекурить, — неожиданно для самого себя сказал Андрей. Он резко поднялся, чувствуя, что ещё минута в душной комнате — и он просто взорвётся. Слишком много информации. Слишком много мыслей, которые невозможно переварить, сидя на месте.
За ним, словно по негласной команде, потянулись все. Антон, Лекс, даже Иван Сергеевич — профессор семенил следом, нервно поправляя очки и явно не понимая, чего от него ждут дальше.
Во дворе их встретило полуденное солнце. Тёплое, почти ласковое, оно так не вязалось с тем, что они только что обсуждали в полумраке гостиной, что на мгновение всем стало не по себе. Четверо мужчин встали в тени разросшегося куста сирени, закурили, и тишина повисла над ними тяжёлым облаком. Каждый переваривал услышанное по-своему, формулируя в голове новые вопросы, на которые, возможно, уже никогда не найти ответов.
Первым тишину нарушил Андрей. Он глубоко затянулся, выпустил дым в безоблачное небо и повернулся к профессору:
Из рации вырвался короткий, искренний смех — редкий гость в их новых жизнях.
— Ты бессмертный, что ли? — прокашлявшись, спросил Степан Валерьевич. — На посту с матрасом — это ж надо додуматься. Ладно, иди уже, досыпай, герой. Но в следующий раз две вахты стоять будешь.
— Принял, — улыбнулся Андрей, хотя старик этого не видел.
Эфир снова наполнился тишиной, но теперь она была другой — не давящей и тревожной, а почти мирной. Андрей докурил и направился в дом, чувствуя, как вместе с усталостью медленно отступает внутреннее напряжение. Иногда даже такая малость — пара фраз, стариковская подколка, — напоминала, что они всё ещё живые. Что у них ещё есть чувство юмора. А значит, есть и надежда.
Несмотря на бесконечный водоворот тревожных мыслей, организм взял своё — Андрей провалился в тяжёлый сон, похожий на глубокое забытьё. Без сновидений, без передышки, просто чёрная яма, в которую он рухнул, как камень в воду.
Сколько прошло времени — час, два, вечность? — он не знал. Выныривать пришлось резко, выдернутым наружу грубыми голосами за дверью.
— Давай генератор заведём, — доносилось из коридора. Лекс говорил с той особенной настойчивостью человека, который привык получать желаемое сразу. — Хоть чаю нормального попьём, а не эту бурду остывшую.
— Пойдём, — коротко ответил Антон, и следом раздался характерный звон канистры с бензином.
Андрей с трудом разлепил веки, провёл ладонью по лицу. В голове пульсировала одна простая мысль: «Когда же в этой новой реальности появится шанс выспаться по-человечески?»
Он поднялся, нащупал дверную ручку и вышел в коридор. В тот же момент из подвала доносились приглушённые голоса, а следом рёв запущенного генератора. Электричество возвращалось в дом вместе с этим натужным гудением.
Из подвала первым поднялся Антон. Увидев Андрея, кивнул:
— Привет.
Лекс появился следом. Он молча протянул руку — никаких улыбок, никаких лишних слов. Просто жест, в котором смешалось всё: усталость, нервы и то странное братство, которое рождается только в окопах и в мире, где старые правила больше не работают.
Спустя минут десять в гостиную ввалился Иван Сергеевич. Заспанный, с торчащими в разные стороны волосами и красными, воспалёнными глазами, которые смотрели на мир сквозь съехавшие набок очки. Его руки были покрыты многочисленными царапинами. В таком виде он меньше всего напоминал часть интеллигенции — скорее обычного пенсионера, только что вылезшего из-за стола после затяжного застолья.
Но хуже всего была улыбка.
Широкая, почти детская, она растягивала его губы, не сочетаясь ни с помятым видом, ни с обстановкой, ни с тем предчувствием, которое уже поселилось в груди у Андрея. Иван Сергеевич суетливо перебирал какие-то бумаги, бормотал себе под нос, жестикулировал — и каждое его движение, каждая эта неуместная, лихорадочная активность начинали раздражать.
Андрей сжал зубы.
Он уже знал — точнее, чувствовал кожей, нутром, каждой клеткой, — что сейчас прозвучит нечто неизбежное и мрачное. То самое, отчего у Ани на глаза навернулись слёзы. И на фоне этого осознания улыбка Ивана Сергеевича выглядела чудовищно нелепо. Как клоун в морге. Как шутка на похоронах.
Андрей решил прервать затянувшееся молчание, которое уже начинало давить на нервы.
— Иван Сергеевич, — кивнул он в сторону рук профессора, в свежих царапинах, — что у вас с руками? И откуда такое счастье на лице?
Антон и Лекс, сидевшие за столом, переглянулись и тоже уставились на профессора. Тот в своей растрёпанной эйфории выглядел настолько нелепо, что даже любопытно стало — что за новости могут вызывать такую реакцию у человека, который только что ночью, вероятно, узнал нечто ужасное.
Иван Сергеевич мельком глянул на свои исцарапанные руки, будто впервые их заметил, и махнул ими в воздухе:
— А, это? Это ваш кот. Рыжий этот... пришёл в подвал, представляете? И начал такое вытворять! Будто в припадке — конвульсии, дёрганье, глаза бешеные. Я решил, что он мне все пробирки разобьёт, хотел отнести наверх, а он — вцепился в меня мёртвой хваткой и давай метаться. — Профессор говорил с таким воодушевлением, будто рассказывал о научном открытии, а не о том, как его исцарапало домашнее животное. — Это, знаете ли, реакция! У него реакция на субстанцию! Понимаете? Живой организм реагирует на неё! Это же невероятно!
В этот момент на лестнице послышались шаги, и в гостиную спустились Аня и Соня.
Аня была сама не своя. Лицо — застывшая маска, на которой не читалось ровным счётом ничего, кроме той особенной, тяжёлой пустоты, какая бывает у людей, на чьих руках только что умер близкий. Соня выглядела чуть живее, но в её глазах всё ещё плескался тот самый липкий, детский страх, который не проходит за одну ночь.
— Мы с Соней на побережье сходим, — тихо, но твёрдо сказала Аня, обращаясь к Андрею. — Проветримся.
Он молча кивнул, потом, словно спохватившись, протянул ей рацию. Движение было бережным, почти осторожным.
— Возьми, пожалуйста.
В комнате замерли все. Даже Иван Сергеевич, только что суетливо размахивающий исцарапанными руками, застыл на месте, провожая их взглядом. Антон и Лекс молчали, не решаясь нарушить эту странную, тягучую минуту.
Когда дверь за Аней и Соней закрылась, все как по команде повернулись к Ивану Сергеевичу. Андрей выдержал паузу и спокойно повторил вторую часть своего так и оставшегося без ответа вопроса:
— А радость-то в чём, Иван Сергеевич?
Профессор просиял так, будто ему вручили Нобелевскую премию. Он обвёл собравшихся взглядом — тем самым, каким смотрят на несмышлёных первокурсников, не способных оценить величие момента.
— Товарищи, это же сенсация! — голос его дрожал от переполнявших эмоций. — Событие неописуемой важности! Понимаете? Неописуемой!
Он засуетился, замахал руками, брызгая слюной, и уже собирался перейти на крик, когда Андрей поднял руку, останавливая этот словесный поток:
— Так, погодите.
Он взял рацию, нажал тангенту:
— Валерьевич.
— В канале, — мгновенно отозвался сухой голос.
— Тут профессор разошёлся не на шутку. Сейчас будет излагать свои мысли и результаты опытов. Спустишься?
В динамике повисла короткая пауза, а затем Степан Валерьевич хмыкнул:
— Не, парни, давайте без меня. Я всё равно половины его слов не пойму. Ты потом, Андрей, вкратце перескажешь. На русском, желательно.
— Принял, — усмехнулся Андрей и отключился.
Он повернулся к профессору и кивнул:
— Продолжайте. Только, будьте добры, чуть менее... эмоционально. Мы постараемся уловить суть.
Глава 17
Иван Сергеевич, пытаясь взять себя в руки после всплеска эмоций, тяжело опустился на свободный стул. Несколько секунд он молчал, собираясь с мыслями, а затем начал — уже не как суетливый чудак, а как учёный, привыкший оперировать фактами.
— Итак, — он поправил съехавшие очки и обвёл взглядом собравшихся. — То, что мы обнаружили в ходе анализов, выходит далеко за пределы моего понимания как физика-теоретика. Но даже мне стало ясно: мы имеем дело с чем-то принципиально чуждым.
— Первое. Консистенция этого вещества напоминает... ну, скажем так, слайм. Детскую игрушку. Но это только внешнее сходство. На самом деле мы наблюдаем высокую адаптивность — субстанция способна течь, менять форму, проникать в мельчайшие щели. Она... поглощает материал из окружающей среды. Буквально всасывает его в себя, перерабатывая в свою структуру.
— То есть она жрёт всё, до чего дотянется? — мрачно уточнил Лекс.
— Если упрощать до вашего уровня — да, — Иван Сергеевич поморщился, но продолжил. — Второе. Пульсация сиреневым светом. Это не просто свечение. Это признак поглощения и высвобождения энергии. Сиреневый цвет — коротковолновое, высокоэнергетическое излучение. Оно ассоциируется с плазмой, с эффектом Вавилова — Черенкова... или с совершенно неизвестной нам химией.
— А чёрное, что шевелится внутри? — подал голос Антон.
— Ах, это самое интересное! — профессор оживился, но, поймав взгляд Андрея, сбавил тон. — Я предполагаю, что это плотная нанокластерная структура — «ядро», либо «мозг» некоего существа.
В комнате повисла тишина. Лекс присвистнул, Антон переглянулся с Андреем.
— И последнее, что мы зафиксировали: рост. Примерно на пятьдесят процентов в сутки. Это агрессивная ассимиляция окружающей материи. Повторюсь, субстанция не просто растёт — она преобразует всё вокруг в свою структуру.
— Иван Сергеевич, — Андрей подался вперёд, — вы хотите сказать, что это... живое?
— Не совсем, — профессор покачал головой. — Вернее, совсем не так, как мы понимаем жизнь. У меня есть гипотеза. Возможно, мы наблюдаем симбиоз двух форм. Внешняя часть — «слайм» — это питательная, защитная и двигательная среда. А внутреннее, чёрное, шевелящееся — это разумный паразит. Или симбионт. Он управляет этой средой. Представьте себе инопланетный аналог слизевика, но с искусственно усиленным интеллектом.
— Инопланетяне, значит, — хмыкнул Лекс. — А попроще нельзя?
— Можно, — неожиданно легко согласился Иван Сергеевич. — Вы слышали когда-нибудь о концепции «серой слизи»?
— Это из фантастики вроде? — спросил Андрей.
— Именно. Термин ввёл Эрик Дрекслер в восьмидесятых. Речь о самовоспроизводящихся нанороботах, запрограммированных на бесконечный рост. Они поглощают всё доступное вещество, выполняя свою программу. В случае Земли — уничтожают биосферу. Это называется «экофагия». Так вот, — профессор поднял палец, — то, что мы видим — это «серая слизь», но продвинутая. Не просто машины, а нечто среднее между механизмом и организмом.
— А пульсация? — уточнил Андрей.
— Синхронизация роя. Они обмениваются сигналами. Координируют действия. Вероятно, пульсация ночного неба и способствует этой синхронизации.
Иван Сергеевич встал и начал расхаживать по комнате, увлекаясь всё больше:
— Существует также концепция машин фон Неймана. Самовоспроизводящихся аппаратов, предназначенных для подготовки плацдарма. Представьте: некий зонд прибывает на планету и запускает процесс. Эти... объекты поглощают местные ресурсы — воду, минералы, органику — для постройки структур или копирования себя. Это идеальный инструмент для терраформирования под нужды создателей.
— То есть кто-то решил нашу планету переделать под себя? — Андрей сжал кулаки.
— Именно! — профессор сверкнул глазами. — Но есть нюанс. Чисто механические нанороботы вряд ли бы так... органично себя вели. Пульсация, шевеление, адаптивность — это напоминает биологию. Поэтому моя финальная гипотеза звучит так: мы имеем дело с гибридом. Ксенобиологическая основа — для выживания и адаптации. Усиленная нанотехнологиями — для быстрого роста и изменения. И всё это питается за счёт наших местных ресурсов. Воды, минералов, органики.
Он остановился и посмотрел на притихших мужчин.
— Вы понимаете, что это значит? Это не просто пятна на асфальте. Это армия. Которые растёт, адаптируется и, вероятно, выполняет чью-то программу. А мы до сих пор не знаем — чью.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Было даже слышно безмятежное сопение кота на подоконнике.
— И что нам с этим делать? — наконец спросил Антон.
Иван Сергеевич развёл руками:
— Для начала — выжить. А потом... потом попытаться найти тех, кто, возможно, знает больше нас. Или тех, кто это создал. Потому что, боюсь, это только начало.
— Пиздец, — тяжело выдохнул Андрей, проводя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него только что услышанное.
— Однако... — протянул Антон, и в этом одном слове уместилось всё: страх и попытка переварить обрушившуюся информацию.
Лекс молчал. Он сидел, вцепившись руками в колени, и смотрел в одну точку на стене, переваривая услышанное с той особенной, звериной сосредоточенностью, которая, видимо, и позволяла ему выживать в этом новом мире.
Тишина затягивалась, но Андрей не дал ей разрастись:
— Так а люди? Почему люди исчезли?
Иван Сергеевич вздрогнул, будто вопрос вырвал его из глубокой задумчивости. Он поправил очки, помялся и ответил неожиданно тихо:
— На этот вопрос... у меня есть только субъективное мнение. Не гипотеза даже. Просто мысли.
Он замолчал. Секунд десять в комнате было слышно только дыхание четырёх мужчин и шум начинающегося ветра за окном.
— Учитывая структуру этой субстанции, — наконец продолжил профессор, и его голос звучал глухо, будто он сам боялся своих слов, — она крайне хрупка. Любое механическое воздействие её разрушает. Понимаете? Раздавить ногой, колесом автомобиля, просто пнуть — и пятно погибает.
Он сделал паузу, давая слушателям время осознать сказанное.
— Люди... люди легко бы избавились от этой заразы. В самом начале. Пока пятна были маленькими, пока их было мало. Несколько дней — и проблема была бы решена.
Андрей нахмурился, чувствуя, как внутри закипает ледяная волна понимания:
— То есть... тот, кто запустил этот процесс, сначала уничтожил людей? Чтобы мы не мешали?
Иван Сергеевич медленно кивнул. В его глазах за стёклами очков плескалась та самая бездна, в которую он только что заглянул.
— Да. Именно так я думаю. Но, повторюсь, это лишь моё субъективное мнение. Не подкреплённое ничем, кроме... логики. Слишком чистой, слишком страшной, чтобы быть случайностью.
— Так а почему мы остались? — вдруг подал голос Лекс. Резко, будто вопрос прорвался наружу помимо его воли.
Все повернулись к профессору. Иван Сергеевич замер, уставившись в центр стола. Секунды тянулись бесконечно долго. Он открыл рот, закрыл, снова поправил сползающие очки и наконец развёл руками — жест получился одновременно беспомощным и честным.
— К сожалению... — голос его дрогнул. — Тут у меня нет даже идей. Совсем. Ни одной гипотезы, ни одного предположения.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Вероятно, мы тоже должны были исчезнуть. Как и все остальные. Но, видимо, произошла какая-то ошибка. Или сработал неучтённый фактор. Что-то, чего создатели этого... процесса не предусмотрели.
— То есть мы — бракованные? — усмехнулся Лекс, но усмешка вышла кривой, невесёлой.
— Можно сказать и так, — тихо ответил Иван Сергеевич. — Брак. Сбой в системе. Глюк. Называйте как хотите. Но факт остаётся фактом: по какой-то причине мы не растворились в этом сиреневом свечении. И я, если честно, даже не знаю, считать это везением или проклятием.
— Надо перекурить, — неожиданно для самого себя сказал Андрей. Он резко поднялся, чувствуя, что ещё минута в душной комнате — и он просто взорвётся. Слишком много информации. Слишком много мыслей, которые невозможно переварить, сидя на месте.
За ним, словно по негласной команде, потянулись все. Антон, Лекс, даже Иван Сергеевич — профессор семенил следом, нервно поправляя очки и явно не понимая, чего от него ждут дальше.
Во дворе их встретило полуденное солнце. Тёплое, почти ласковое, оно так не вязалось с тем, что они только что обсуждали в полумраке гостиной, что на мгновение всем стало не по себе. Четверо мужчин встали в тени разросшегося куста сирени, закурили, и тишина повисла над ними тяжёлым облаком. Каждый переваривал услышанное по-своему, формулируя в голове новые вопросы, на которые, возможно, уже никогда не найти ответов.
Первым тишину нарушил Андрей. Он глубоко затянулся, выпустил дым в безоблачное небо и повернулся к профессору:
