И тут ему пришла в голову идея: нужно как-то пообщаться с этим мужиком. В конце концов, голый мужик с полотенцем на поясе — не самая страшная угроза, с которой они сталкивались. Может, он просто местный выживший, такой же потерянный, как и все. И может, у него есть какая-нибудь информация.
Андрей лихорадочно соображал. Дрон — это хорошо, но он не умеет разговаривать. Значит, нужна записка. А для записки нужна нитка или верёвка, чтобы привязать к дрону так, чтобы мужик заметил, но аппарат сохранил управляемость.
— Эльвира! — крикнул он в сторону дома.
Из дома вышла Эля с тарелкой в руках и, что-то пережёвывая, с недоумением уставилась на Андрея, потом на экран пульта, где замер голый мужик в полотенце, и застыла с открытым ртом.
— Это что за папуас? — усмехнулась она, чуть не подавившись.
— Слушай, будь добра, поищи нитки, бумагу, ручку или карандаш.
Эльвира торопливо ушла в дом, и Андрей развернул дрон.
В этот момент открылась калитка и во двор зашли Аня и Соня, держась за руки. Они обе выглядели куда спокойнее и расслабленнее, чем сегодня утром. С лица Ани исчезла та пугающая отстранённость, а Соня даже оглядывалась по сторонам с обычным детским любопытством.
— Как вы? — спросил Андрей, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение.
— Нормально, — Аня мягко улыбнулась. — Даст бог, всё наладится.
— Хорошо, — выдохнул Андрей, чувствуя, как с души падает очередной камень.
— Мы пойдём пообедаем, а потом поможем, чем сможем.
— Дядя Андрей, — вдруг подала голос Соня, и глаза её загорелись тем самым живым огоньком, который Андрей боялся в ней потерять. — А мне можно будет... полетать? — Она смотрела на пульт в его руках с таким трепетом, будто это была не техника, а волшебная палочка.
Андрей улыбнулся — впервые за день не через силу, а по-настоящему.
— Конечно. Сейчас вы с Аней покушаете, а потом — обязательно полетаешь.
Лицо девочки озарила счастливая улыбка. Она нетерпеливо дёрнула Аню за руку, и та, улыбнувшись уже Андрею, позволила увести себя в дом.
Андрей смотрел им вслед и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Ради таких моментов стоило бороться. Ради таких улыбок — выживать.
Через несколько минут вышла Эльвира, принесла моток тонкой, но прочной бечёвки, клочок бумаги и огрызок карандаша. Андрей передал пульт от дрона ей и быстро нацарапал:
«Не уходи. Скоро подъеду. Жди здесь».
Он привязал записку к дрону так, чтобы она свисала на виду, но не мешала пропеллерам, и снова поднял аппарат в воздух.
— Ну, лети, почтальон Печкин, — пробормотал он, направляя дрон обратно к берегу.
Мужик всё ещё стоял у грузовика, задумчиво почёсывая живот и поглядывая то на небо, то на воду. Когда дрон снова завис перед ним, он заметил болтающуюся записку, на лице его отразилась сложная гамма чувств: от недоумения до смутного любопытства.
Он протянул руку к дрону так осторожно, будто тот был не техникой, а живым существом, способным вцепиться в палец. Медленно, с преувеличенной аккуратностью отвязал записку, развернул её и принялся читать, шевеля губами.
На лице его отразилась сложная гамма чувств: от лёгкого недоумения до глубокой задумчивости человека, которому только что предложили нечто, требующее взвешенного решения. Он хмурился, смотрел то на бумажку, то куда-то в сторону, явно прокручивая в голове все «за» и «против».
Наконец он поднял голову. Посмотрел прямо в объектив камеры — долгим, изучающим взглядом, будто пытался заглянуть в душу тому, кто прятался по ту сторону экрана. А потом коротко, но вполне отчётливо кивнул.
Андрей развернул дрон и, не теряя ни секунды, крикнул в сторону дома:
— Аня!
Как только та вышла, Андрей сунул ей в руки пульт.
— Держи. Можешь Соне дать полетать, только аккуратно. А я — на тот берег. Поговорю с этим... мужиком.
Аня взяла пульт, но в глазах её мелькнула тревога:
— Андрей, прошу тебя... осторожно.
— Я очень постараюсь, — бросил он через плечо, уже на ходу выходя со двора и направляясь к своему «Форестеру».
Двигатель взревел раньше, чем Андрей успел захлопнуть дверцу. Машина сорвалась с места, колёсами разметав на обочине гравий. Уже выезжая из посёлка, он нащупал рацию и нажал тангенту:
— Валерьевич, приём.
В динамике повисла короткая пауза, затем раздался запыханный голос старика:
— На связи.
— Я к тому мужику с грузовиком прокачусь. Поговорю, узнаю, кто он и откуда.
— Ты что, один туда собрался? — в голосе Степана Валерьевича явственно проступило напряжение. — Совсем страх потерял?
— Да, я уже в дороге.
— Ты где-то сохранился, Андрей? — старик не скрывал раздражения. — Вдруг там засада? Вдруг это ловушка?
— Почти уверен, что он не из тех чертей, — Андрей говорил коротко, рублено, не сбавляя скорости. — Слишком мирно всё выглядит. Да и голым в засаду не ходят.
Валерьевич тяжело вздохнул в эфире:
— Ну ты блин даёшь. Ладно, давай осторожно. Как доедешь — сразу на связь.
— Принял.
Андрей убрал рацию и вдавил педаль газа в пол. «Форестер» послушно рванул вперёд, наматывая километры пустой трассы. В голове крутилась одна мысль: успеть, пока мужик не передумал и не скрылся в закат.
Не доезжая до загадочного грузовика несколько десятков метров, Андрей заглушил двигатель. Тишина навалилась мгновенно — только ветер шелестел по верхушкам редких кустов да где-то далеко кричали чайки.
Он нащупал рукоять пистолета, но вытаскивать не стал. Просто проверил, что тот на месте. На всякий случай.
Мужик стоял возле кабины, прислонившись бедром к дверце. Одна рука покоилась в кармане куртки с таким видом, будто это самое естественное положение для конечности. Но Андрей догадывался: там, в кармане, скорее всего, тоже было оружие. И палец, возможно, уже лежал на спусковом крючке.
Андрей нажал тангенту:
— Валерьевич.
— На связи, — отозвался тот мгновенно, будто только и ждал.
— Я на месте. Пока всё нормально. Позже выйду на связь.
— Принял. Не дури там.
Андрей убрал рацию, быстро выдохнул, прогоняя остатки мандража, и неторопливо выбрался из машины. Движения были спокойными, без лишней спешки.
Он вскинул руку в открытом приветственном жесте, ладонью вперёд.
Мужик оценил. Выдержал паузу ровно столько, сколько требовалось, чтобы обозначить: «Я тоже не лох, меня так просто не купишь». А потом медленно, без резких движений, вытащил руку из кармана и шагнул навстречу.
Рукопожатие вышло крепким, сухим, без лишнего пафоса. Андрей встретился с ним взглядом и увидел то, что заставило его немного расслабиться: за напускной бравадой и напряжённой позой в глазах незнакомца плескалась плохо скрываемая тревога. Самого обычного человеческого страха. Не той звериной агрессии, с которой приходилось сталкиваться раньше, а именно страха — растерянного, уставшего, выжидающего.
Это было хорошо. С такими можно договариваться.
Незнакомец говорил с едва уловимым акцентом — мягким, певучим, выдающим в нём человека с юга. Представился Давидом. Оказалось, в прошлой жизни, ещё до того, как мир сошёл с ума, у него был небольшой бизнес в Находке — несколько торговых павильонов, где торговали фруктами и овощами. Дело скромное, но кормило.
А потом всё рухнуло.
Давид рассказал, что жена и две дочери уехали в Армению за неделю до исчезновения. Навестить родню, подышать настоящим воздухом, подальше от сырого приморского климата. Он должен был присоединиться к ним через месяц — когда освободится с делами.
Не присоединился.
— Когда это случилось, — Давид говорил тихо, но твёрдо, — я три дня сидел в квартире и смотрел на телефон. Ждал, что позвонят. Что хоть кто-то... — Он замолчал, сжав челюсть. — Потом понял: если они там, если живы — я должен их найти. А если нет... то и терять мне нечего.
Андрей слушал молча, впитывая чужую боль, такую знакомую, почти родную.
— Здесь у меня никого не осталось, — продолжил Давид. — Ни бизнеса, ни друзей, ни дома. Только этот грузовик и надежда. Решил ехать. Долго, страшно, но надо ехать. Через всю страну.
Андрей коротко, но ёмко рассказал о доме на Де-Фризе, об Ане, Соне, Степане Валерьевиче, Антоне, Лексе. И о профессоре, который пытается разгадать тайну сиреневых пятен.
Когда речь зашла о бандитах, Давид нахмурился так тяжело, что на лбу пролегли глубокие морщины.
— Столько людей исчезло, — проговорил он задумчиво. — Целые города опустели. А эти... эти твари, выходит, остались? — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло непонимание, смешанное с брезгливостью. — Как так? Почему? Хорошие, добрые люди пропали, а те, в ком зла больше, чем крови, — выжили?
Андрей развёл руками, глядя на тяжёлое раздумье Давида, и ответил:
— Я уверен, что из тех, кто остался, немало и хороших людей. Просто хорошие люди сейчас сидят по углам и боятся высунуть нос. А отморозки — те, наоборот, повылазили, почуяли свободу. Так всегда бывает: когда рушится система, первыми поднимают голову те, кому терять нечего и для кого закон всегда был только помехой.
Давид молчал, переваривая услышанное, глядя куда-то в сторону залива.
Андрей решил нарушить затянувшуюся паузу:
— Слушай, а почему именно на грузовике? — спросил он, кивнув в сторону трёхтонника. — Если через всю страну ехать, можно было что-то побыстрее и попроще найти.
Давид вместо ответа криво усмехнулся и молча махнул рукой в сторону будки:
— Пошли, сам увидишь.
То, что Андрей увидел внутри, заставило его присвистнуть.
В будке грузовика Давид организовал настоящий мобильный дом. Спартанский, без излишеств, но продуманный до мелочей. Вдоль стен тянулись самодельные полки и шкафчики, прикрученные на совесть — видно, что руки у хозяина росли откуда надо. На полках ровными рядами стояли банки с консервами, бутылки с водой, коробки с крупами и инструментами. В углу скромно примостился небольшой генератор, рядом — крошечный холодильник, который, судя по тихому гудению, работал от аккумулятора.
Центральное место занимал надувной матрас, застеленный тёплым пледом. А над ним, прикрученный прямо к стенке, висел телевизор.
— Зачем телевизор? — удивился Андрей.
Давид пожал плечами, но в этом движении не было равнодушия — скорее застенчивость человека, которого поймали на маленькой слабости.
— Я фильмов накачал на флэшки, — сказал он, чуть смущаясь. — Пока ещё электричество было и интернет работал. Набрал всякого — и старого, и нового. Чтобы в дороге, перед сном... — Он запнулся, подбирая слова, потом махнул рукой и договорил уже проще, без надрыва: — Понимаешь, с ним как-то уютнее. Будто не один совсем. Чтобы можно было вечером включить кино — и на пару часов забыть, что вокруг пустота.
Андрей посмотрел на Давида с пониманием. За этим простым объяснением скрывалось то, что он чувствовал сам каждую минуту последних дней. Одиночество. Оно было хуже голода, страшнее бандитов, тяжелее неизвестности. И каждый спасался от него по-своему.
Андрей обвёл взглядом эту берлогу на колёсах и почувствовал искреннее уважение. Человек собрался в путь длиною в десяток тысяч километров через мёртвую страну. Не на танке, не на броневике, а на старом грузовике, который сам же и превратил в дом на колёсах.
Когда они вышли обратно на свежий воздух, Андрей уже принял решение.
— Слушай, Давид, — сказал Андрей, глядя собеседнику прямо в глаза. — Давай так. Поехали сейчас к нам. Познакомишься со всеми, нормально поешь, в душ сходишь...
Он запнулся и вдруг коротко рассмеялся — легко, по-дружески, будто вспомнил что-то забавное.
— А то я тебе, выходит, так и не дал нормально помыться. Со своим дроном ворвался в твои банные процедуры, как снайпер в оперный театр. Так что теперь — исправляю. У нас и вода горячая будет, и шампунь, если надо.
Давид в ответ тоже невольно усмехнулся, и напряжение в его плечах чуть заметно спало.
— А если серьёзно, — продолжил Андрей уже спокойнее, — отдохнёшь по-человечески. Не в этой... будке, какой бы уютной она ни была. А завтра, на свежую голову, спокойно всё обсудим: карту, маршрут, заправки, опасные участки. В одиночку такие вещи не решают. У нас уже есть кое-какой опыт, и мы его с тобой разделим.
Давид молчал несколько секунд, вглядываясь в лицо Андрея, будто пытался прочитать между строк то, что тот не договаривал. А потом медленно кивнул.
— Хорошо. Поехали.
В этом коротком согласии было больше доверия, чем в любых пространных речах.
Андрей нажал тангенту рации:
— Валерьевич, приём.
— На связи.
— Всё нормально. Едем домой. Я с Давидом. Принимайте гостя.
Давид благодарно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на слабую, робкую надежду.
Подъезжая к посёлку, Андрей привычно нажал тангенту:
— Это мы.
— Видим, — тут же отозвался Степан Валерьевич, и в его голосе явственно проступили весёлые нотки. — Птичка вас ещё на подъезде к мосту засекла.
Андрей усмехнулся, убирая рацию. Валерьевич, кажется, осваивал новые технологии быстрее, чем можно было ожидать от человека, который ещё неделю назад путал дрон с радиоуправляемой игрушкой. А теперь вот уже «птичка» у него на службе, и въезд в посёлок без его ведома не осуществить.
Когда они с Давидом зашли в дом, первое, что бросилось в глаза, — стол. Он ломился. Чего тут только не было: и соленья в маленьких мисочках, и нарезанное тонкими ломтиками сало, и консервы, выложенные с неожиданным изяществом на тарелках, и отварной картофель, и даже что-то, напоминающее салат. Среди всего этого великолепия возвышался пузатый чайник и стопка чистых кружек.
Андрей замер на пороге, переваривая увиденное, и вопросительно уставился на Аню. Та только развела руками, с трудом сдерживая улыбку:
— Это всё Эльвира. Мы с Соней только немного помогли — посуду подали да салат накрошили. А так... — она кивнула на стол, — хозяйничала она.
Из кухни выглянула Эльвира, деловито вытирая руки о полотенце. Увидев застывшего в дверях Андрея и его ошарашенный взгляд, уткнувшийся в праздничный стол, она довольно усмехнулась и махнула рукой:
— Ну чего встали, как не родные? Садитесь жрать, пожалуйста.
Давид, стоявший рядом с Андреем, перевёл на него удивлённый взгляд и улыбнулся — растерянно, но по-доброму.
— Хоть и стерва, — Андрей коротко рассмеялся, хлопнув Давида по плечу, — а видишь, какая хозяйка?
За столом собрались все, но Андрей машинально пересчитал головы и нахмурился — Антона не было.
— Валерьевич, — повернулся он к старику, — может, снимем Антона с поста? Пусть поужинает нормально, пока горячее.
Степан Валерьевич даже бровью не повёл. Отрезал коротко и жёстко, как армейский устав:
— Не положено. Потом поест, когда сменится.
И, чуть помедлив, добавил уже мягче:
— Но я ему сейчас тарелку соберу и отнесу. Пусть знает, что не забыли.
— Я ему отнесу, — неожиданно вклинилась в разговор Эльвира, поднимаясь из-за стола.
Степан Валерьевич окинул её долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого у молодых бойцов поджилки тряслись.
— Ты это, — старик подался вперёд и заговорил строго, по-отечески, — парню голову-то не морочь. И на посту не вздумай отвлекать.
— Да я только тарелку отнесу и всё, — Эльвира заметно стушевалась под этим взглядом, впервые потеряв часть своей обычной самоуверенности.
— Ну-ну, — буркнул он себе под нос, уткнувшись в тарелку, но звенящие нотки в голосе расслышали все.
Лекс, сидевший напротив, ревниво сощурился и перевёл взгляд с неё на дверь, потом обратно.
Андрей лихорадочно соображал. Дрон — это хорошо, но он не умеет разговаривать. Значит, нужна записка. А для записки нужна нитка или верёвка, чтобы привязать к дрону так, чтобы мужик заметил, но аппарат сохранил управляемость.
— Эльвира! — крикнул он в сторону дома.
Из дома вышла Эля с тарелкой в руках и, что-то пережёвывая, с недоумением уставилась на Андрея, потом на экран пульта, где замер голый мужик в полотенце, и застыла с открытым ртом.
— Это что за папуас? — усмехнулась она, чуть не подавившись.
— Слушай, будь добра, поищи нитки, бумагу, ручку или карандаш.
Эльвира торопливо ушла в дом, и Андрей развернул дрон.
В этот момент открылась калитка и во двор зашли Аня и Соня, держась за руки. Они обе выглядели куда спокойнее и расслабленнее, чем сегодня утром. С лица Ани исчезла та пугающая отстранённость, а Соня даже оглядывалась по сторонам с обычным детским любопытством.
— Как вы? — спросил Андрей, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение.
— Нормально, — Аня мягко улыбнулась. — Даст бог, всё наладится.
— Хорошо, — выдохнул Андрей, чувствуя, как с души падает очередной камень.
— Мы пойдём пообедаем, а потом поможем, чем сможем.
— Дядя Андрей, — вдруг подала голос Соня, и глаза её загорелись тем самым живым огоньком, который Андрей боялся в ней потерять. — А мне можно будет... полетать? — Она смотрела на пульт в его руках с таким трепетом, будто это была не техника, а волшебная палочка.
Андрей улыбнулся — впервые за день не через силу, а по-настоящему.
— Конечно. Сейчас вы с Аней покушаете, а потом — обязательно полетаешь.
Лицо девочки озарила счастливая улыбка. Она нетерпеливо дёрнула Аню за руку, и та, улыбнувшись уже Андрею, позволила увести себя в дом.
Андрей смотрел им вслед и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Ради таких моментов стоило бороться. Ради таких улыбок — выживать.
Через несколько минут вышла Эльвира, принесла моток тонкой, но прочной бечёвки, клочок бумаги и огрызок карандаша. Андрей передал пульт от дрона ей и быстро нацарапал:
«Не уходи. Скоро подъеду. Жди здесь».
Он привязал записку к дрону так, чтобы она свисала на виду, но не мешала пропеллерам, и снова поднял аппарат в воздух.
— Ну, лети, почтальон Печкин, — пробормотал он, направляя дрон обратно к берегу.
Мужик всё ещё стоял у грузовика, задумчиво почёсывая живот и поглядывая то на небо, то на воду. Когда дрон снова завис перед ним, он заметил болтающуюся записку, на лице его отразилась сложная гамма чувств: от недоумения до смутного любопытства.
Он протянул руку к дрону так осторожно, будто тот был не техникой, а живым существом, способным вцепиться в палец. Медленно, с преувеличенной аккуратностью отвязал записку, развернул её и принялся читать, шевеля губами.
На лице его отразилась сложная гамма чувств: от лёгкого недоумения до глубокой задумчивости человека, которому только что предложили нечто, требующее взвешенного решения. Он хмурился, смотрел то на бумажку, то куда-то в сторону, явно прокручивая в голове все «за» и «против».
Наконец он поднял голову. Посмотрел прямо в объектив камеры — долгим, изучающим взглядом, будто пытался заглянуть в душу тому, кто прятался по ту сторону экрана. А потом коротко, но вполне отчётливо кивнул.
Андрей развернул дрон и, не теряя ни секунды, крикнул в сторону дома:
— Аня!
Как только та вышла, Андрей сунул ей в руки пульт.
— Держи. Можешь Соне дать полетать, только аккуратно. А я — на тот берег. Поговорю с этим... мужиком.
Аня взяла пульт, но в глазах её мелькнула тревога:
— Андрей, прошу тебя... осторожно.
— Я очень постараюсь, — бросил он через плечо, уже на ходу выходя со двора и направляясь к своему «Форестеру».
Двигатель взревел раньше, чем Андрей успел захлопнуть дверцу. Машина сорвалась с места, колёсами разметав на обочине гравий. Уже выезжая из посёлка, он нащупал рацию и нажал тангенту:
— Валерьевич, приём.
В динамике повисла короткая пауза, затем раздался запыханный голос старика:
— На связи.
— Я к тому мужику с грузовиком прокачусь. Поговорю, узнаю, кто он и откуда.
— Ты что, один туда собрался? — в голосе Степана Валерьевича явственно проступило напряжение. — Совсем страх потерял?
— Да, я уже в дороге.
— Ты где-то сохранился, Андрей? — старик не скрывал раздражения. — Вдруг там засада? Вдруг это ловушка?
— Почти уверен, что он не из тех чертей, — Андрей говорил коротко, рублено, не сбавляя скорости. — Слишком мирно всё выглядит. Да и голым в засаду не ходят.
Валерьевич тяжело вздохнул в эфире:
— Ну ты блин даёшь. Ладно, давай осторожно. Как доедешь — сразу на связь.
— Принял.
Андрей убрал рацию и вдавил педаль газа в пол. «Форестер» послушно рванул вперёд, наматывая километры пустой трассы. В голове крутилась одна мысль: успеть, пока мужик не передумал и не скрылся в закат.
Глава 19
Не доезжая до загадочного грузовика несколько десятков метров, Андрей заглушил двигатель. Тишина навалилась мгновенно — только ветер шелестел по верхушкам редких кустов да где-то далеко кричали чайки.
Он нащупал рукоять пистолета, но вытаскивать не стал. Просто проверил, что тот на месте. На всякий случай.
Мужик стоял возле кабины, прислонившись бедром к дверце. Одна рука покоилась в кармане куртки с таким видом, будто это самое естественное положение для конечности. Но Андрей догадывался: там, в кармане, скорее всего, тоже было оружие. И палец, возможно, уже лежал на спусковом крючке.
Андрей нажал тангенту:
— Валерьевич.
— На связи, — отозвался тот мгновенно, будто только и ждал.
— Я на месте. Пока всё нормально. Позже выйду на связь.
— Принял. Не дури там.
Андрей убрал рацию, быстро выдохнул, прогоняя остатки мандража, и неторопливо выбрался из машины. Движения были спокойными, без лишней спешки.
Он вскинул руку в открытом приветственном жесте, ладонью вперёд.
Мужик оценил. Выдержал паузу ровно столько, сколько требовалось, чтобы обозначить: «Я тоже не лох, меня так просто не купишь». А потом медленно, без резких движений, вытащил руку из кармана и шагнул навстречу.
Рукопожатие вышло крепким, сухим, без лишнего пафоса. Андрей встретился с ним взглядом и увидел то, что заставило его немного расслабиться: за напускной бравадой и напряжённой позой в глазах незнакомца плескалась плохо скрываемая тревога. Самого обычного человеческого страха. Не той звериной агрессии, с которой приходилось сталкиваться раньше, а именно страха — растерянного, уставшего, выжидающего.
Это было хорошо. С такими можно договариваться.
Незнакомец говорил с едва уловимым акцентом — мягким, певучим, выдающим в нём человека с юга. Представился Давидом. Оказалось, в прошлой жизни, ещё до того, как мир сошёл с ума, у него был небольшой бизнес в Находке — несколько торговых павильонов, где торговали фруктами и овощами. Дело скромное, но кормило.
А потом всё рухнуло.
Давид рассказал, что жена и две дочери уехали в Армению за неделю до исчезновения. Навестить родню, подышать настоящим воздухом, подальше от сырого приморского климата. Он должен был присоединиться к ним через месяц — когда освободится с делами.
Не присоединился.
— Когда это случилось, — Давид говорил тихо, но твёрдо, — я три дня сидел в квартире и смотрел на телефон. Ждал, что позвонят. Что хоть кто-то... — Он замолчал, сжав челюсть. — Потом понял: если они там, если живы — я должен их найти. А если нет... то и терять мне нечего.
Андрей слушал молча, впитывая чужую боль, такую знакомую, почти родную.
— Здесь у меня никого не осталось, — продолжил Давид. — Ни бизнеса, ни друзей, ни дома. Только этот грузовик и надежда. Решил ехать. Долго, страшно, но надо ехать. Через всю страну.
Андрей коротко, но ёмко рассказал о доме на Де-Фризе, об Ане, Соне, Степане Валерьевиче, Антоне, Лексе. И о профессоре, который пытается разгадать тайну сиреневых пятен.
Когда речь зашла о бандитах, Давид нахмурился так тяжело, что на лбу пролегли глубокие морщины.
— Столько людей исчезло, — проговорил он задумчиво. — Целые города опустели. А эти... эти твари, выходит, остались? — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло непонимание, смешанное с брезгливостью. — Как так? Почему? Хорошие, добрые люди пропали, а те, в ком зла больше, чем крови, — выжили?
Андрей развёл руками, глядя на тяжёлое раздумье Давида, и ответил:
— Я уверен, что из тех, кто остался, немало и хороших людей. Просто хорошие люди сейчас сидят по углам и боятся высунуть нос. А отморозки — те, наоборот, повылазили, почуяли свободу. Так всегда бывает: когда рушится система, первыми поднимают голову те, кому терять нечего и для кого закон всегда был только помехой.
Давид молчал, переваривая услышанное, глядя куда-то в сторону залива.
Андрей решил нарушить затянувшуюся паузу:
— Слушай, а почему именно на грузовике? — спросил он, кивнув в сторону трёхтонника. — Если через всю страну ехать, можно было что-то побыстрее и попроще найти.
Давид вместо ответа криво усмехнулся и молча махнул рукой в сторону будки:
— Пошли, сам увидишь.
То, что Андрей увидел внутри, заставило его присвистнуть.
В будке грузовика Давид организовал настоящий мобильный дом. Спартанский, без излишеств, но продуманный до мелочей. Вдоль стен тянулись самодельные полки и шкафчики, прикрученные на совесть — видно, что руки у хозяина росли откуда надо. На полках ровными рядами стояли банки с консервами, бутылки с водой, коробки с крупами и инструментами. В углу скромно примостился небольшой генератор, рядом — крошечный холодильник, который, судя по тихому гудению, работал от аккумулятора.
Центральное место занимал надувной матрас, застеленный тёплым пледом. А над ним, прикрученный прямо к стенке, висел телевизор.
— Зачем телевизор? — удивился Андрей.
Давид пожал плечами, но в этом движении не было равнодушия — скорее застенчивость человека, которого поймали на маленькой слабости.
— Я фильмов накачал на флэшки, — сказал он, чуть смущаясь. — Пока ещё электричество было и интернет работал. Набрал всякого — и старого, и нового. Чтобы в дороге, перед сном... — Он запнулся, подбирая слова, потом махнул рукой и договорил уже проще, без надрыва: — Понимаешь, с ним как-то уютнее. Будто не один совсем. Чтобы можно было вечером включить кино — и на пару часов забыть, что вокруг пустота.
Андрей посмотрел на Давида с пониманием. За этим простым объяснением скрывалось то, что он чувствовал сам каждую минуту последних дней. Одиночество. Оно было хуже голода, страшнее бандитов, тяжелее неизвестности. И каждый спасался от него по-своему.
Андрей обвёл взглядом эту берлогу на колёсах и почувствовал искреннее уважение. Человек собрался в путь длиною в десяток тысяч километров через мёртвую страну. Не на танке, не на броневике, а на старом грузовике, который сам же и превратил в дом на колёсах.
Когда они вышли обратно на свежий воздух, Андрей уже принял решение.
— Слушай, Давид, — сказал Андрей, глядя собеседнику прямо в глаза. — Давай так. Поехали сейчас к нам. Познакомишься со всеми, нормально поешь, в душ сходишь...
Он запнулся и вдруг коротко рассмеялся — легко, по-дружески, будто вспомнил что-то забавное.
— А то я тебе, выходит, так и не дал нормально помыться. Со своим дроном ворвался в твои банные процедуры, как снайпер в оперный театр. Так что теперь — исправляю. У нас и вода горячая будет, и шампунь, если надо.
Давид в ответ тоже невольно усмехнулся, и напряжение в его плечах чуть заметно спало.
— А если серьёзно, — продолжил Андрей уже спокойнее, — отдохнёшь по-человечески. Не в этой... будке, какой бы уютной она ни была. А завтра, на свежую голову, спокойно всё обсудим: карту, маршрут, заправки, опасные участки. В одиночку такие вещи не решают. У нас уже есть кое-какой опыт, и мы его с тобой разделим.
Давид молчал несколько секунд, вглядываясь в лицо Андрея, будто пытался прочитать между строк то, что тот не договаривал. А потом медленно кивнул.
— Хорошо. Поехали.
В этом коротком согласии было больше доверия, чем в любых пространных речах.
Андрей нажал тангенту рации:
— Валерьевич, приём.
— На связи.
— Всё нормально. Едем домой. Я с Давидом. Принимайте гостя.
Давид благодарно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на слабую, робкую надежду.
Подъезжая к посёлку, Андрей привычно нажал тангенту:
— Это мы.
— Видим, — тут же отозвался Степан Валерьевич, и в его голосе явственно проступили весёлые нотки. — Птичка вас ещё на подъезде к мосту засекла.
Андрей усмехнулся, убирая рацию. Валерьевич, кажется, осваивал новые технологии быстрее, чем можно было ожидать от человека, который ещё неделю назад путал дрон с радиоуправляемой игрушкой. А теперь вот уже «птичка» у него на службе, и въезд в посёлок без его ведома не осуществить.
Когда они с Давидом зашли в дом, первое, что бросилось в глаза, — стол. Он ломился. Чего тут только не было: и соленья в маленьких мисочках, и нарезанное тонкими ломтиками сало, и консервы, выложенные с неожиданным изяществом на тарелках, и отварной картофель, и даже что-то, напоминающее салат. Среди всего этого великолепия возвышался пузатый чайник и стопка чистых кружек.
Андрей замер на пороге, переваривая увиденное, и вопросительно уставился на Аню. Та только развела руками, с трудом сдерживая улыбку:
— Это всё Эльвира. Мы с Соней только немного помогли — посуду подали да салат накрошили. А так... — она кивнула на стол, — хозяйничала она.
Из кухни выглянула Эльвира, деловито вытирая руки о полотенце. Увидев застывшего в дверях Андрея и его ошарашенный взгляд, уткнувшийся в праздничный стол, она довольно усмехнулась и махнула рукой:
— Ну чего встали, как не родные? Садитесь жрать, пожалуйста.
Давид, стоявший рядом с Андреем, перевёл на него удивлённый взгляд и улыбнулся — растерянно, но по-доброму.
— Хоть и стерва, — Андрей коротко рассмеялся, хлопнув Давида по плечу, — а видишь, какая хозяйка?
За столом собрались все, но Андрей машинально пересчитал головы и нахмурился — Антона не было.
— Валерьевич, — повернулся он к старику, — может, снимем Антона с поста? Пусть поужинает нормально, пока горячее.
Степан Валерьевич даже бровью не повёл. Отрезал коротко и жёстко, как армейский устав:
— Не положено. Потом поест, когда сменится.
И, чуть помедлив, добавил уже мягче:
— Но я ему сейчас тарелку соберу и отнесу. Пусть знает, что не забыли.
— Я ему отнесу, — неожиданно вклинилась в разговор Эльвира, поднимаясь из-за стола.
Степан Валерьевич окинул её долгим, изучающим взглядом — тем самым, от которого у молодых бойцов поджилки тряслись.
— Ты это, — старик подался вперёд и заговорил строго, по-отечески, — парню голову-то не морочь. И на посту не вздумай отвлекать.
— Да я только тарелку отнесу и всё, — Эльвира заметно стушевалась под этим взглядом, впервые потеряв часть своей обычной самоуверенности.
— Ну-ну, — буркнул он себе под нос, уткнувшись в тарелку, но звенящие нотки в голосе расслышали все.
Лекс, сидевший напротив, ревниво сощурился и перевёл взгляд с неё на дверь, потом обратно.
