Они провели на посту до глубокой ночи. Профессор не сводил взгляда с пульсирующего сиреневого пятна — застыл у окна, как изваяние, лишь иногда отвлекаясь, чтобы сделать короткие записи в телефоне или снять видео, выкрутив зум на максимум.
Вокруг посёлка стояла мёртвая тишина. Казалось, даже воздух застыл, боясь лишним движением потревожить этот хрупкий покой. Изредка тишину нарушал только сдавленный, надсадный кашель Ивана Сергеевича — профессор зажимал рот ладонью, чтобы не шуметь, но кашель всё равно вырывался, сухой и болезненный.
Когда пришло время смены, на пост поднялся Давид. Иван Сергеевич даже не шелохнулся — всё так же неотрывно смотрел в окно, на пульсирующий свет, что разгонял темноту на соседнем участке.
Андрей молча спустился вниз, добрался до своей постели и, едва коснувшись подушки, провалился в чёрный, беспросветный сон без сновидений.
Проснулся он от шума за дверью и удушливого, надсадного кашля. Тревога накатила ещё до того, как он успел открыть глаза — липкая, холодная, сдавившая грудь раньше, чем он осознал, что происходит.
Андрей вскочил с постели, рванул дверь и замер.
В гостинной, согнувшись пополам, стоял Иван Сергеевич. Он пытался остановить кашель, но тот вырывался из груди с хрипом, свистом, с какой-то пугающей безнадёжностью. Рядом, на полу, Аня лихорадочно перебирала блистеры с таблетками, коробки, упаковки — отбрасывала одно, хваталась за другое.
Заметив Андрея, она вскинула голову и выпалила:
— Собирайся. Поехали. Срочно. Надо обследовать Ивана Сергеевича.
Андрей, протирая глаза ладонями, лихорадочно пытался собрать разбегающиеся мысли.
— Сейчас... — голос сел, он откашлялся. — Сейчас глотну чего-нибудь горячего — и жду вас на улице.
Он рванул в ванную, ополоснул лицо ледяной водой, судорожно натянул одежду и влетел на кухню. Чайник, к счастью, уже был горячим. Андрей налил двойную порцию чёрного кофе и с кружкой в руке, обжигая пальцы, выскочил во двор.
Рассвет только начинался. Мягкий, молочно-белый туман стелился по земле — обычный, морской, не тот жуткий, что исходил от аномалий. Он пах солью и водорослями, и от этого привычного запаха на душе становилось чуть спокойнее.
Андрей завёл двигатель, опустил стекло и закурил, впитывая утреннюю прохладу. Сигаретный дым смешивался с туманом, уползая в серую стену. Несколько минут он просто сидел, глядя, как за туманом проступает очертание размытого солнечного диска, и слушая, как на побережье залива просыпаются чайки.
Из дома вышли Аня и Иван Сергеевич. Профессор шёл медленно, тяжело, сгорбившись, будто каждый шаг давался ему с трудом. Аня поддерживала его под руку, но делала это незаметно, чтобы не ранить его самолюбие.
Андрей, сидя за рулём прогретого «Форестера», сделал последний глоток обжигающего кофе и закинул пустую кружку в бардачок. Когда пассажиры устроились на заднем сиденье — Аня рядом с профессором, готовая в любой момент прийти на помощь, — он нажал на газ.
Машина рванула с места, вылетая с территории посёлка на пустую утреннюю трассу. Туман клубился перед фарами, разбегаясь в стороны, и Андрей вдруг поймал себя на мысли, что они снова едут в неизвестность. Но теперь — не за ответами. Теперь — за жизнью профессора.
Гул двигателя и шелест колес по асфальту тонули в плотном тумане, рассеиваясь без следа, и лишь у самой машины слышалось ровное, настороженное урчание мотора. Стеклоочистители мерно скрипели, сгоняя капли конденсата, и этот звук казался оглушительным в давящей тишине, которая повисла в салоне автомобиля. Андрей держал скорость ровно столько, чтобы успеть заметить препятствие, но не настолько низкую, чтобы застрять в этой белой вате навечно.
Когда они миновали низководный мост и машина повернула в сторону города, туман начал редеть, распадаясь на рваные клочья, обнажая мокрый асфальт и серые силуэты зданий. Андрей еще немного прижал педаль газа, ускоряясь. Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида.
Иван Сергеевич лежал на заднем сиденье, положив голову Ане на колени. Лицо профессора было бледным, веки прикрыты, и только едва заметное движение груди говорило о том, что он ещё дышит. Андрей встретился глазами с Аней. В её взгляде плескалась тревога — глубокая, вымотанная, та, что появляется у врачей, когда они могут только наблюдать, бессильные перед тем, что происходит внутри пациента. Он молча нахмурился и вернулся к дороге.
Пятна были везде. Они выступали из серого асфальта, как лишай на старой коре, — тусклые, сиреневые, разного размера. Одни лежали поодиночке, размером около тридцати сантиметров; другие сбивались в плотные кучки, расползаясь на метр и более, перекрывая целые полосы. Андрей объезжал их, петляя из стороны в сторону, как лыжник на слаломной трассе. Руль ходил ходуном, покрышки мягко шуршали по мокрому асфальту, и каждый раз, когда колесо проходило в сантиметре от сиреневой границы, он чувствовал, как в груди отпускает тугой узел.
Через десяток минут медленного, но уверенного продвижения пришлось остановиться.
— Что случилось? — Аня приподнялась с заднего сиденья, вглядываясь в лобовое стекло. Голос её был тихим, но в нём слышалась та особая напряжённость, когда человек боится услышать ответ, но не может не спросить.
Андрей молчал, вцепившись в руль. Впереди, метрах в десяти, на дороге не было чистого места для проезда. Пятна лежали вплотную друг к другу, смыкаясь в сплошное сиреневое поле, которое перекрывало всю полосу — от леера до леера. Объехать — невозможно. Слева и справа только металлические ограждения, за ними — кювет и жидкая грязь, в которой машина увязнет по самые пороги. Съехать — нельзя.
Он быстро прикинул варианты. Развернуться, поехать в объезд — потерять время. Час, а то и несколько часов, пока найдёт другой въезд в город. И нет уверенности, что другая дорога будет свободна от этих пятен. А время работало против профессора. Андрей снова посмотрел в зеркало. Иван Сергеевич дышал тяжело, с хрипом, и даже сквозь утреннюю прохладу в салоне этот звук был отчётливо слышен — сухой, надсадный, пугающий своей безнадёжностью.
— Попробую проехать, — сказал он наконец. Голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал, и это придало ему уверенности. — Держи Сергеевича. И сама держись.
Аня не стала спорить. Она аккуратно приподняла голову профессора, положила её себе на плечо, чтобы смягчить неизбежные толчки, и вцепилась свободной рукой в ручку над дверью. Второй рукой обхватила Ивана Сергеевича, прижимая к себе, словно могла защитить его от того, что сейчас должно было случиться.
Андрей нажал на газ. «Форестер» медленно, будто нехотя, двинулся вперёд.
Он не знал, что будет. В голове одна за другой проносились картины: лопающиеся шины, сиреневая слизь, засасывающая колёса, машину заносит на скользкой поверхности. Он знал, что идёт на риск. Осознанный, взвешенный — но всё же риск. И всё-таки другого выхода не было.
Первое пятно легло под колесо мягко, почти ласково. «Форестер» качнулся, будто въехал в глубокую лужу. Андрей прибавил газу, чувствуя, как покрышки ищут сцепление, как мотор надрывно ревёт, вытягивая их из липкого плена. Второе колесо — толчок, третье — брызги сиреневой взвеси в стороны, четвёртое — и машина выровнялась, вырвалась на чистый асфальт.
Андрей перевёл дух. Посмотрел в зеркало: Аня сидела бледная, с широко раскрытыми глазами. Иван Сергеевич даже не пошевелился — только грудь поднималась и опускалась чуть чаще, чем раньше.
Он выдохнул. Сиреневое поле осталось позади. Впереди, сквозь отступающий туман, показались силуэты зданий. Андрей нажал на газ сильнее, уводя машину в глубь города, туда, где, возможно, ещё оставалась надежда.
Спустя несколько минут Аня нарушила тишину. Голос её звучал глухо, но в нём проступила та странная, почти лихорадочная решимость, которая бывает у людей, внезапно увидевших луч света в кромешной тьме.
— Андрей, нам нужно в ДВФУ.
Он бросил быстрый взгляд в зеркало, пытаясь понять, не ослышался ли.
— Зачем? Нам же в больницу. В обычную, городскую.
— Всё верно, — Аня говорила быстро, будто боялась, что передумает или что он начнёт спорить. — Но в ДВФУ есть самое современное оборудование для диагностики. Такое, какого в обычной больнице просто нет. МРТ, КТ, лаборатории… Если у Ивана Сергеевича что-то с лёгкими, если этот туман вызвал отёк или ещё что… — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — В обычной больнице мы потратим часы на то, что там можно сделать за двадцать минут. Если в обычной больнице вообще есть работающие аппараты.
Андрей молчал, вцепившись в руль. Он понимал логику, но внутри поднималось глухое сопротивление. ДВФУ — это не просто университет с современным медицинским отделением. Это целый кампус на острове. Ехать туда дольше. Рискованно.
— Там же остров, — сказал он глухо. — Мост, потом ещё по территории плутать. Времени больше уйдёт.
— Но если мы поедем в обычную больницу и там не окажется нужного оборудования, — Аня почти выкрикнула это, но тут же взяла себя в руки, заговорила тише, с той особенной убедительностью, которая рождается из отчаяния, — мы потеряем и это время, и то, которое могли бы сэкономить. А его у нас… — она запнулась, посмотрела на бледное, безжизненное лицо профессора, — его у нас не так много.
В салоне повисла тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание Ивана Сергеевича да мерный скрип дворников, разгонявших остатки утренней влаги с лобового стекла. Андрей смотрел на дорогу, на сиреневые пятна, которые снова начали попадаться на пути, на серое, безрадостное небо. И внутри него боролись два чувства: желание успеть и страх сделать неправильный выбор.
Он вспомнил профессора таким, каким видел его впервые — растерянным, но живым, с горящими глазами учёного, который только что нашёл новую загадку. Вспомнил, как тот суетился над пробирками, как спорил с Аней, как размахивал руками, объясняя свои теории. И понял, что не может просто везти его куда-то наугад, надеясь на авось.
— Едем в ДВФУ, — сказал он наконец. Голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения.
Аня не ответила. Только перевела дух и осторожно поправила голову Ивана Сергеевича на своём плече. В её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность, смешанную с надеждой — той самой, хрупкой, которую так легко разбить, но без которой невозможно жить.
Андрей развернул машину на ближайшем перекрёстке и направился в сторону моста через бухту Золотой Рог. Туман впереди редел, открывая серую гладь залива и гигантские силуэты мостовых опор. Он сжал руль крепче, чувствуя, как внутри вместо страха вырастает холодная, спокойная решимость. Они успеют. Они обязаны успеть.
Проезжая по мосту, Андрей держался крайней полосы, чтобы разглядеть то, что открывал отступающий туман. Серая пелена рвалась на части, обнажая бухту, и с каждым метром картина становилась всё страшнее.
Внизу, в районе порта, застыл контейнеровоз, севший носом на причал ВМРП, вспоровший борт о бетонные и металлические конструкции, словно консервным ножом. Огромный корпус накренился, контейнеры, сорванные с креплений, высыпались в воду — их разноцветные ящики плавали вокруг, как брошенные детские кубики. С другой стороны виднелся сухогруз, врезавшийся в транспортировочную площадку возле морского вокзала; он завалился набок, перекрыв фарватер своей кормой. По воде вокруг обоих судов расплывались маслянистые, переливающиеся в утреннем свету пятна, а запах топлива, разлитого по спокойной серой глади, ощущался даже на этой высоте.
Где-то в начале бухты, в той стороне, где туман ещё не рассеялся, поднимался густой столб дыма. Он не спешил уходить в небо — стелился, смешиваясь с серой пеленой, превращая и без того мрачный пейзаж в апокалиптическую декорацию.
Пальцы Андрея впились в руль, на тыльной стороне ладоней вздулись тугие жилы — тело держалось за единственное, что ещё могло контролировать.
Мысль пришла сама собой, холодная и неотвратимая: где-то в открытом море, на внешнем рейде, огромный контейнеровоз, идущий под автономным управлением, продолжает двигаться вперёд. Никто не стоит у штурвала, никто не корректирует курс, никто не отдаёт команду «стоп машина». Он будет идти — медленно, неотвратимо, — пока не упрётся в берег где-нибудь у острова Русский или не налетит на скалы у Шкота. Оставит после себя только маслянистую плёнку, расползающуюся по воде, и тысячи контейнеров, высыпавшихся в море, как игрушки из сломанного ящика, которые никто никогда не соберёт.
— Господи, — прошептала Аня с заднего сиденья. Она тоже смотрела вниз, и лицо её было белым, как простыня.
— Держись, — только и сказал Андрей, выворачивая руль, объезжая очередное скопление пятен на асфальте и выводя машину на прямую. Он больше не смотрел вниз. Только вперёд — туда, где за мостом, сквозь остатки тумана, уже угадывался въезд на остров Русский. Туда, где их ждала надежда.
Проезжая мимо бухты Улисс, Аня всматривалась туда, где застыли подводные лодки и военные корабли. Их серые корпуса, ещё недавно хранившие смертоносную мощь, сейчас смотрелись беспомощными атрибутами прошлой жизни. Теперь они напоминали спящих китов, которым никогда уже не выйти в океан.
Когда-то, в прошлой жизни, мост на остров Русский вызывал восторг. Андрей помнил это чувство: стоишь на берегу, задираешь голову, и дух захватывает от масштаба, от мысли, что человек способен перекинуть такую громадину через пролив. Сейчас же от восторга не осталось и следа. Вся эта инженерная мощь, эти пилоны, уходящие в небо, тросы, натянутые с нечеловеческой силой, — всё стало просто фоном. Фоном для тревоги, которая сжимала грудь так, что не вздохнуть. Фоном для беспомощности, которая разливалась по телу липкой, тяжёлой волной.
В районе полуострова Бассаргина на рейде стояли сухогрузы. Их силуэты угадывались в тумане смутными, неровными очертаниями — кто-то из них держался на якоре, кто-то уже начал дрейфовать, медленно разворачиваясь кормой к открытому морю. А с другой стороны, где-то в районе бухты Безымянной, в небо поднимались столбы дыма. Толстые, чёрные, они сливались с туманом, превращая утро в бесконечные сумерки.
— Горит что-то, — тихо сказала Аня, и в её голосе не было вопроса — только усталая констатация. В новом мире теперь всегда что-то горело.
Андрей не ответил. Только крепче сжал руль и прибавил газу. Машина понеслась по мосту быстрее, оставляя позади искореженные корабли, горящие берега и чувство собственной ничтожности перед величием рухнувшего мира.
Когда они ехали вдоль корпусов университета, Андрей уже не объезжал сгустки на дороге. Он просто давил газ и пролетал по ним, чувствуя, как колёса мягко проваливаются в липкую массу, а потом вырываются на твёрдый асфальт с влажным, чавкающим звуком. В салоне пахло озоном и чем-то чужим, сладковатым, слегка напоминающим горький миндаль, отчего к горлу подкатывала тошнота.
Подъехав к КПП медицинского корпуса, он остановился напротив опущенного шлагбаума. Секунду помедлил, оценивая преграду, потом нажал на газ. Машина медленно покатилась вперёд, упёрлась краем капота в полосатую балку, и та с противным, нарастающим треском начала гнуться, лопаться, складываться под напором металла. Андрей съёжился от этого звука — скрежет балки о его капот и решётку радиатора бил по нервам острее, чем любой выстрел.
Вокруг посёлка стояла мёртвая тишина. Казалось, даже воздух застыл, боясь лишним движением потревожить этот хрупкий покой. Изредка тишину нарушал только сдавленный, надсадный кашель Ивана Сергеевича — профессор зажимал рот ладонью, чтобы не шуметь, но кашель всё равно вырывался, сухой и болезненный.
Когда пришло время смены, на пост поднялся Давид. Иван Сергеевич даже не шелохнулся — всё так же неотрывно смотрел в окно, на пульсирующий свет, что разгонял темноту на соседнем участке.
Андрей молча спустился вниз, добрался до своей постели и, едва коснувшись подушки, провалился в чёрный, беспросветный сон без сновидений.
Проснулся он от шума за дверью и удушливого, надсадного кашля. Тревога накатила ещё до того, как он успел открыть глаза — липкая, холодная, сдавившая грудь раньше, чем он осознал, что происходит.
Андрей вскочил с постели, рванул дверь и замер.
В гостинной, согнувшись пополам, стоял Иван Сергеевич. Он пытался остановить кашель, но тот вырывался из груди с хрипом, свистом, с какой-то пугающей безнадёжностью. Рядом, на полу, Аня лихорадочно перебирала блистеры с таблетками, коробки, упаковки — отбрасывала одно, хваталась за другое.
Заметив Андрея, она вскинула голову и выпалила:
— Собирайся. Поехали. Срочно. Надо обследовать Ивана Сергеевича.
Андрей, протирая глаза ладонями, лихорадочно пытался собрать разбегающиеся мысли.
— Сейчас... — голос сел, он откашлялся. — Сейчас глотну чего-нибудь горячего — и жду вас на улице.
Он рванул в ванную, ополоснул лицо ледяной водой, судорожно натянул одежду и влетел на кухню. Чайник, к счастью, уже был горячим. Андрей налил двойную порцию чёрного кофе и с кружкой в руке, обжигая пальцы, выскочил во двор.
Рассвет только начинался. Мягкий, молочно-белый туман стелился по земле — обычный, морской, не тот жуткий, что исходил от аномалий. Он пах солью и водорослями, и от этого привычного запаха на душе становилось чуть спокойнее.
Андрей завёл двигатель, опустил стекло и закурил, впитывая утреннюю прохладу. Сигаретный дым смешивался с туманом, уползая в серую стену. Несколько минут он просто сидел, глядя, как за туманом проступает очертание размытого солнечного диска, и слушая, как на побережье залива просыпаются чайки.
Из дома вышли Аня и Иван Сергеевич. Профессор шёл медленно, тяжело, сгорбившись, будто каждый шаг давался ему с трудом. Аня поддерживала его под руку, но делала это незаметно, чтобы не ранить его самолюбие.
Андрей, сидя за рулём прогретого «Форестера», сделал последний глоток обжигающего кофе и закинул пустую кружку в бардачок. Когда пассажиры устроились на заднем сиденье — Аня рядом с профессором, готовая в любой момент прийти на помощь, — он нажал на газ.
Машина рванула с места, вылетая с территории посёлка на пустую утреннюю трассу. Туман клубился перед фарами, разбегаясь в стороны, и Андрей вдруг поймал себя на мысли, что они снова едут в неизвестность. Но теперь — не за ответами. Теперь — за жизнью профессора.
Глава 26
Гул двигателя и шелест колес по асфальту тонули в плотном тумане, рассеиваясь без следа, и лишь у самой машины слышалось ровное, настороженное урчание мотора. Стеклоочистители мерно скрипели, сгоняя капли конденсата, и этот звук казался оглушительным в давящей тишине, которая повисла в салоне автомобиля. Андрей держал скорость ровно столько, чтобы успеть заметить препятствие, но не настолько низкую, чтобы застрять в этой белой вате навечно.
Когда они миновали низководный мост и машина повернула в сторону города, туман начал редеть, распадаясь на рваные клочья, обнажая мокрый асфальт и серые силуэты зданий. Андрей еще немного прижал педаль газа, ускоряясь. Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида.
Иван Сергеевич лежал на заднем сиденье, положив голову Ане на колени. Лицо профессора было бледным, веки прикрыты, и только едва заметное движение груди говорило о том, что он ещё дышит. Андрей встретился глазами с Аней. В её взгляде плескалась тревога — глубокая, вымотанная, та, что появляется у врачей, когда они могут только наблюдать, бессильные перед тем, что происходит внутри пациента. Он молча нахмурился и вернулся к дороге.
Пятна были везде. Они выступали из серого асфальта, как лишай на старой коре, — тусклые, сиреневые, разного размера. Одни лежали поодиночке, размером около тридцати сантиметров; другие сбивались в плотные кучки, расползаясь на метр и более, перекрывая целые полосы. Андрей объезжал их, петляя из стороны в сторону, как лыжник на слаломной трассе. Руль ходил ходуном, покрышки мягко шуршали по мокрому асфальту, и каждый раз, когда колесо проходило в сантиметре от сиреневой границы, он чувствовал, как в груди отпускает тугой узел.
Через десяток минут медленного, но уверенного продвижения пришлось остановиться.
— Что случилось? — Аня приподнялась с заднего сиденья, вглядываясь в лобовое стекло. Голос её был тихим, но в нём слышалась та особая напряжённость, когда человек боится услышать ответ, но не может не спросить.
Андрей молчал, вцепившись в руль. Впереди, метрах в десяти, на дороге не было чистого места для проезда. Пятна лежали вплотную друг к другу, смыкаясь в сплошное сиреневое поле, которое перекрывало всю полосу — от леера до леера. Объехать — невозможно. Слева и справа только металлические ограждения, за ними — кювет и жидкая грязь, в которой машина увязнет по самые пороги. Съехать — нельзя.
Он быстро прикинул варианты. Развернуться, поехать в объезд — потерять время. Час, а то и несколько часов, пока найдёт другой въезд в город. И нет уверенности, что другая дорога будет свободна от этих пятен. А время работало против профессора. Андрей снова посмотрел в зеркало. Иван Сергеевич дышал тяжело, с хрипом, и даже сквозь утреннюю прохладу в салоне этот звук был отчётливо слышен — сухой, надсадный, пугающий своей безнадёжностью.
— Попробую проехать, — сказал он наконец. Голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал, и это придало ему уверенности. — Держи Сергеевича. И сама держись.
Аня не стала спорить. Она аккуратно приподняла голову профессора, положила её себе на плечо, чтобы смягчить неизбежные толчки, и вцепилась свободной рукой в ручку над дверью. Второй рукой обхватила Ивана Сергеевича, прижимая к себе, словно могла защитить его от того, что сейчас должно было случиться.
Андрей нажал на газ. «Форестер» медленно, будто нехотя, двинулся вперёд.
Он не знал, что будет. В голове одна за другой проносились картины: лопающиеся шины, сиреневая слизь, засасывающая колёса, машину заносит на скользкой поверхности. Он знал, что идёт на риск. Осознанный, взвешенный — но всё же риск. И всё-таки другого выхода не было.
Первое пятно легло под колесо мягко, почти ласково. «Форестер» качнулся, будто въехал в глубокую лужу. Андрей прибавил газу, чувствуя, как покрышки ищут сцепление, как мотор надрывно ревёт, вытягивая их из липкого плена. Второе колесо — толчок, третье — брызги сиреневой взвеси в стороны, четвёртое — и машина выровнялась, вырвалась на чистый асфальт.
Андрей перевёл дух. Посмотрел в зеркало: Аня сидела бледная, с широко раскрытыми глазами. Иван Сергеевич даже не пошевелился — только грудь поднималась и опускалась чуть чаще, чем раньше.
Он выдохнул. Сиреневое поле осталось позади. Впереди, сквозь отступающий туман, показались силуэты зданий. Андрей нажал на газ сильнее, уводя машину в глубь города, туда, где, возможно, ещё оставалась надежда.
Спустя несколько минут Аня нарушила тишину. Голос её звучал глухо, но в нём проступила та странная, почти лихорадочная решимость, которая бывает у людей, внезапно увидевших луч света в кромешной тьме.
— Андрей, нам нужно в ДВФУ.
Он бросил быстрый взгляд в зеркало, пытаясь понять, не ослышался ли.
— Зачем? Нам же в больницу. В обычную, городскую.
— Всё верно, — Аня говорила быстро, будто боялась, что передумает или что он начнёт спорить. — Но в ДВФУ есть самое современное оборудование для диагностики. Такое, какого в обычной больнице просто нет. МРТ, КТ, лаборатории… Если у Ивана Сергеевича что-то с лёгкими, если этот туман вызвал отёк или ещё что… — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — В обычной больнице мы потратим часы на то, что там можно сделать за двадцать минут. Если в обычной больнице вообще есть работающие аппараты.
Андрей молчал, вцепившись в руль. Он понимал логику, но внутри поднималось глухое сопротивление. ДВФУ — это не просто университет с современным медицинским отделением. Это целый кампус на острове. Ехать туда дольше. Рискованно.
— Там же остров, — сказал он глухо. — Мост, потом ещё по территории плутать. Времени больше уйдёт.
— Но если мы поедем в обычную больницу и там не окажется нужного оборудования, — Аня почти выкрикнула это, но тут же взяла себя в руки, заговорила тише, с той особенной убедительностью, которая рождается из отчаяния, — мы потеряем и это время, и то, которое могли бы сэкономить. А его у нас… — она запнулась, посмотрела на бледное, безжизненное лицо профессора, — его у нас не так много.
В салоне повисла тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание Ивана Сергеевича да мерный скрип дворников, разгонявших остатки утренней влаги с лобового стекла. Андрей смотрел на дорогу, на сиреневые пятна, которые снова начали попадаться на пути, на серое, безрадостное небо. И внутри него боролись два чувства: желание успеть и страх сделать неправильный выбор.
Он вспомнил профессора таким, каким видел его впервые — растерянным, но живым, с горящими глазами учёного, который только что нашёл новую загадку. Вспомнил, как тот суетился над пробирками, как спорил с Аней, как размахивал руками, объясняя свои теории. И понял, что не может просто везти его куда-то наугад, надеясь на авось.
— Едем в ДВФУ, — сказал он наконец. Голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения.
Аня не ответила. Только перевела дух и осторожно поправила голову Ивана Сергеевича на своём плече. В её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность, смешанную с надеждой — той самой, хрупкой, которую так легко разбить, но без которой невозможно жить.
Андрей развернул машину на ближайшем перекрёстке и направился в сторону моста через бухту Золотой Рог. Туман впереди редел, открывая серую гладь залива и гигантские силуэты мостовых опор. Он сжал руль крепче, чувствуя, как внутри вместо страха вырастает холодная, спокойная решимость. Они успеют. Они обязаны успеть.
Проезжая по мосту, Андрей держался крайней полосы, чтобы разглядеть то, что открывал отступающий туман. Серая пелена рвалась на части, обнажая бухту, и с каждым метром картина становилась всё страшнее.
Внизу, в районе порта, застыл контейнеровоз, севший носом на причал ВМРП, вспоровший борт о бетонные и металлические конструкции, словно консервным ножом. Огромный корпус накренился, контейнеры, сорванные с креплений, высыпались в воду — их разноцветные ящики плавали вокруг, как брошенные детские кубики. С другой стороны виднелся сухогруз, врезавшийся в транспортировочную площадку возле морского вокзала; он завалился набок, перекрыв фарватер своей кормой. По воде вокруг обоих судов расплывались маслянистые, переливающиеся в утреннем свету пятна, а запах топлива, разлитого по спокойной серой глади, ощущался даже на этой высоте.
Где-то в начале бухты, в той стороне, где туман ещё не рассеялся, поднимался густой столб дыма. Он не спешил уходить в небо — стелился, смешиваясь с серой пеленой, превращая и без того мрачный пейзаж в апокалиптическую декорацию.
Пальцы Андрея впились в руль, на тыльной стороне ладоней вздулись тугие жилы — тело держалось за единственное, что ещё могло контролировать.
Мысль пришла сама собой, холодная и неотвратимая: где-то в открытом море, на внешнем рейде, огромный контейнеровоз, идущий под автономным управлением, продолжает двигаться вперёд. Никто не стоит у штурвала, никто не корректирует курс, никто не отдаёт команду «стоп машина». Он будет идти — медленно, неотвратимо, — пока не упрётся в берег где-нибудь у острова Русский или не налетит на скалы у Шкота. Оставит после себя только маслянистую плёнку, расползающуюся по воде, и тысячи контейнеров, высыпавшихся в море, как игрушки из сломанного ящика, которые никто никогда не соберёт.
— Господи, — прошептала Аня с заднего сиденья. Она тоже смотрела вниз, и лицо её было белым, как простыня.
— Держись, — только и сказал Андрей, выворачивая руль, объезжая очередное скопление пятен на асфальте и выводя машину на прямую. Он больше не смотрел вниз. Только вперёд — туда, где за мостом, сквозь остатки тумана, уже угадывался въезд на остров Русский. Туда, где их ждала надежда.
Проезжая мимо бухты Улисс, Аня всматривалась туда, где застыли подводные лодки и военные корабли. Их серые корпуса, ещё недавно хранившие смертоносную мощь, сейчас смотрелись беспомощными атрибутами прошлой жизни. Теперь они напоминали спящих китов, которым никогда уже не выйти в океан.
Когда-то, в прошлой жизни, мост на остров Русский вызывал восторг. Андрей помнил это чувство: стоишь на берегу, задираешь голову, и дух захватывает от масштаба, от мысли, что человек способен перекинуть такую громадину через пролив. Сейчас же от восторга не осталось и следа. Вся эта инженерная мощь, эти пилоны, уходящие в небо, тросы, натянутые с нечеловеческой силой, — всё стало просто фоном. Фоном для тревоги, которая сжимала грудь так, что не вздохнуть. Фоном для беспомощности, которая разливалась по телу липкой, тяжёлой волной.
В районе полуострова Бассаргина на рейде стояли сухогрузы. Их силуэты угадывались в тумане смутными, неровными очертаниями — кто-то из них держался на якоре, кто-то уже начал дрейфовать, медленно разворачиваясь кормой к открытому морю. А с другой стороны, где-то в районе бухты Безымянной, в небо поднимались столбы дыма. Толстые, чёрные, они сливались с туманом, превращая утро в бесконечные сумерки.
— Горит что-то, — тихо сказала Аня, и в её голосе не было вопроса — только усталая констатация. В новом мире теперь всегда что-то горело.
Андрей не ответил. Только крепче сжал руль и прибавил газу. Машина понеслась по мосту быстрее, оставляя позади искореженные корабли, горящие берега и чувство собственной ничтожности перед величием рухнувшего мира.
Когда они ехали вдоль корпусов университета, Андрей уже не объезжал сгустки на дороге. Он просто давил газ и пролетал по ним, чувствуя, как колёса мягко проваливаются в липкую массу, а потом вырываются на твёрдый асфальт с влажным, чавкающим звуком. В салоне пахло озоном и чем-то чужим, сладковатым, слегка напоминающим горький миндаль, отчего к горлу подкатывала тошнота.
Подъехав к КПП медицинского корпуса, он остановился напротив опущенного шлагбаума. Секунду помедлил, оценивая преграду, потом нажал на газ. Машина медленно покатилась вперёд, упёрлась краем капота в полосатую балку, и та с противным, нарастающим треском начала гнуться, лопаться, складываться под напором металла. Андрей съёжился от этого звука — скрежет балки о его капот и решётку радиатора бил по нервам острее, чем любой выстрел.
