Бывают живые сердца крепче камня, – сердца, о которые разбиваются все испытания, в которые не просочится уныние и не сокрушит изнутри. Такие сердца не боятся ни пламени чувств, ни глубоких вод лжи и предательства, ни ветра сомнений, ни холодных метелей разлук. Настоящее чудо – такие сердца.
Сырость скапливалась под потолком, и набухшие капли падали с бульканьем в лужицу подле замшелой стены с единственным узким оконцем. Там, за оконцем, сгущались вечерние сумерки. Летучие мыши срывались с кровельных перекрытий сторожевой башни, охотились на мошкару, иногда через оконце залетая в темничную келью и кружась над длинноволосым, длиннобородым седым стариком. Узник приветливо разговаривал с юркими тварями, они же, вовсе его не боясь, повисали на рукавах его грязной дырявой рубахи.
Дверь в келью открылась, но вместо стражника, каждый день в этот час выносившего смрадную кадку для нечистот, явились два рослых воина, подхватили старика под руки и молча вывели.
Уже снаружи, вдохнув полной грудью прохладу летнего вечера, узник спросил их:
– Куда вы ведёте меня?
– К повелителю, – последовал краткий ответ.
«С чего бы это? – подумал старик. – Если царь меня вспомнил, то или к смерти, или к свободе».
Его провели по аллеям дворцового сада, под аркой, украшенной розовыми лозами, мимо множества освещённых высоких окон, потом – по сумрачному коридору с мраморным полом, через анфиладу роскошных покоев – в большую комнату, бросили на колени перед царём Увахшатрой [1]
– Ты – Пархар, вождь племени магов [2]
– Был когда-то.
– Если сможешь удержать его душу в теле, получишь свободу.
Царь указал магу на ложе, где поверх окровавленных простыней лежал богато одетый, ладно сложенный молодой человек с благородным лицом, обрамлённым светло-коричневыми волосами и коротко стриженой умащенной бородой. У него на груди, прямо над сердцем, одеяние было разорвано и обнажало глубокую кровоточащую рану. Но человек был ещё жив. Маг склонился над ним, осмотрел его рану и проговорил:
– Будь он простым человеком, ты, государь, обо мне и не вспомнил бы. Так что спасение его жизни будет стоить дороже, чем просто свобода.
Увахшатра нахмурился.
– Что ты хочешь ещё?
– Твоё царское слово с позволением нашему племени беспрепятственно почитать нашего бога и священный огонь, восстановить наши храмы и не поклоняться Вишапу в воротах твоих городов.
– Я даю тебе слово!
– А третье условие...
– Да как ты смеешь! – возмущённо воскликнул, высунувшись из-за полога, толстый безбородый слуга, однако тут же вновь скрылся за пологом от сердитого взгляда своего повелителя.
– Говори, – обратился царь к магу.
Старик набрался решимости и попросил, чтобы его отвели в царское казнохранилище:
– Там я выберу кое-что сам. Возьму лишь то, что смогу унести в моих руках.
Царь скрепя сердце велел толстому евнуху провести мага в сокровищницу.
Пархар долго ходил взад-вперёд по сокровищнице между рядами больших сундуков, полных золота и драгоценностей, вдоль длинных полок с ларцами, шкатулками и сверкающей бронзовой, золотой и серебряной утварью, пока не выбрал среди драгоценных камней сердолик ярко-красного цвета, округлой формы, размером с кулак, и золотую шкатулку чуть больших размеров, в которую он поместил сердолик.
– Почём нынче хороший верблюд? – спросил он у казначея.
– Пять ману [3]
Маг из сундука взял пять крупных серебряных слитков, сунул за пазуху.
– А сколько стоит такое же, как у тебя, одеяние?
Слегка смутившись, казначей назвал цену, и старик взял ещё несколько слитков, сказав:
– Вот теперь я доволен.
Когда они с евнухом вернулись в покои, царь, ожидавший от мага большей жадности, повёл бровями и усмехнулся. А маг потребовал, чтобы все удалились: никто не должен ни видеть, ни слышать, как он использует для исцеления тайное знание.
Спустя короткое время Пархар вышел из покоев к ожидавшему его у дверей Увахшатре.
– Я моё дело сделал, государь, – доложил он с поклоном. – Остальное доделают лекари.
Царь распорядился проводить мага за ворота дворца, а в покои доставить всех разбежавшихся лекарей, чтобы ухаживали за раненым до его полного выздоровления.
С доброй вестью примчалась служанка к царевне Рануйш:
– О, моя госпожа! Слава богам! Твой возлюбленный брат будет жить!
Царевна вытерла слёзы, но тут же вновь разрыдалась: «Рачеa будет жить! Он спасён!»
Телохранитель царевича Рачеa винил себя в том, что не сумел защитить своего господина. Встав на колени перед его мечом, он в покаянии истязал себя плетью по голым плечам и спине, оставляя на теле кровавые полосы. Вдруг кто-то вбежал в комнату и вырвал из его руки плеть.
– Месураб! Что ты делаешь?
Телохранитель поднял глаза на коротко стриженного горбатого юношу и мрачно ответил:
– Я не выполнил долг мой и не могу простить себе этого. Если царевич умрёт, я умру вместе с ним.
– Он не умрёт! – светясь улыбкой, заверил его горбун.
Над мидийскими землями дули горячие ветры. Редкие облака таяли и растворялись в знойной густой синеве.
Из Агматаны [4]
Сотни лет маги жили отдельно от прочих мидян. Они верили в огненное божество, в своих храмах не ставили идолов, но поклонялись священным огням, с почитанием относились к земле и воде, соблюдали традиции и проводили свои ритуалы, которые прочим мидянам казались лихим колдовством.
Все селения магов подчинялись старейшинам. Все старейшины магов подчинялись вождю. А вождём избирался в совете старейшин самый мудрый и опытный маг, обладающий даром предвидеть грядущее и умением распознавать тайные знаки небес. Особо же почитались мужи, способные разговаривать с духами и заклинаниями совершать чудеса. Вождь был также верховным старейшиной и главой в том селении, где стоял его дом.
– Эй, Ирция! – выкрикнул паренёк, выглядывая из-за калитки. – Куда это ты, такая нарядная?
Девушка пятнадцати лет в красивом платье, с воткнутым в заплетённые волосы пышным цветком, обернулась на голос и свободной рукой помахала соседу. В другой руке она сжимала мягкий свёрток. Вздёрнув носик, с осознанием собственной неотразимости, девушка шла не спеша, чтобы жители домов вдоль улочки могли вдоволь на неё наглядеться.
В своём селении Ирция считалась первой красавицей. Все неженатые парни стремились ей угодить, – кто сладким словом, кто ценным подарком, – в надежде сделать красотку своей невестой. К тому же, Ирция была богатой невестой, так как приходилась племянницей верховному старейшине Асти-Баазу.
Внимая сыпавшимся на неё комплиментам и отмечая про себя завистливые взгляды прочих девиц, Ирция прошла через селение на окраину, к изгороди, за которой в убогом домишке жила вдова Тума со своей дочерью Мельхоной.
Мать и дочь добывали себе пропитание ткачеством и подённой работой в полях, огородах богатых сельчан. У Мельхоны за всю её жизнь было мало друзей, в основном – забияки-мальчишки. А девочки с ней – «оборванкой-дикаркой» – не желали общаться. Только Ирция, иногда появляясь в их скромном жилище, приносила подружке из дома старейшины слегка подгнившие фрукты или сладости, остававшиеся после праздничных трапез. Также Ирция отдавала Мельхоне свою одежду, которая ей становилась мала, потому что Мельхона была младше неё на два года. И сейчас, покрасовавшись перед подружкой в новом платье, Ирция положила мягкий свёрток на стол, развернула его со словами:
– Вот! Мне оно уже едва прикрывает колени, а тебе – в самый раз.
Мельхона поблагодарила свою благодетельницу и приложила к плечам её старое платье.
– Малость великовато...
– Думаешь? Ну-ка примерь!
Девочка нехотя стянула с себя пёструю от заплаток одежду, и пока надевала платье Ирции, та разглядела у неё на спине синяки и полюбопытствовала:
– Ты, что же, вновь подралась с кем-то?
– Нет.
– Значит, мать тебя поколотила.
– Угу.
– А за что?
– Пригнись! – Мельхона заговорщически приблизила губы к уху подруги. – Она застала меня, когда мальчики мылись в реке, а я за ними подглядывала.
Ирция прыснула смехом. Мельхона тоже тихонько хихикнула и оглядела себя: старое платье подруги и впрямь оказалось для неё велико.
– Ну, ничего. Скажешь матери, чтобы ушила подол. Я пошла!
– Как? – удивилась Мельхона. – Уже? Не останешься поиграть со мной?
– Нет. Нынче вечером у моего брата помолвка, и в доме старейшины намечается пир.
– А можно мне... посмотреть?
Ирция сморщила носик.
– Ну... это маленький пир, только для знатных гостей. А ты...
– А мы не нуждаемся в обществе знатных, – отрезала Тума с холодным лицом, войдя в комнату и указав гостье на дверь. – Ступай, не то опоздаешь.
Ирция выпрямилась, гордо расправила плечи и вышла за дверь.
Мать с дочерью встретились взглядами. Мельхона расстроенно опустила ресницы: ей очень хотелось заплакать. А мать рассердилась:
– Снова жалеешь себя? Не смей!.. Давай сюда эти обноски.
Тума решительно вытряхнула дочь из «подарка» подруги, вздохнула. Мельхона молча принесла и поставила на стол перед матерью корзинку с нитками, иглами и лоскутами. Тума, ловко продев нитку в иглу, принялась за работу. Подшивая подол, она словами острее иглы колола сердце своей юной дочери:
– Эти старые платья должны жечь твоё тело снаружи, а объедки – сжигать изнутри, чтобы боль тебе не позволяла расслабиться и примириться с твоим унижением. Помни, ты тоже из рода старейшины, ты – моя кровь. Никогда не жалей себя и не позволяй это делать другим. Пусть они нас не любят, пусть радуются нашим бедам, но – не жалеют.
Позже к ним в дом пришла соседка, приволокла мешок, туго набитый верблюжьей шерстью, и попросила соткать два одеяла: шириной в восемь пядей, длиной – в двенадцать.
– Нет, не получится. – Тума сильной рукой приподняла мешок, взвесила. – Этой шерсти не хватит на два одеяла.
– А ты их сделай потоньше.
– Ладно. Оплату – вперёд.
Соседка без возражений протянула мастерице пригоршню меди и поспешила уйти. Проводив её, Тума с порога увидела богато одетого седоволосого старца, верхом на верблюде проезжавшего по улочке мимо их дома. Лицо старика ей показалось знакомым. В задумчивости она бросила пристальный взгляд ему вслед. А впереди кто-то крикнул:
– Пархар! Ведь это Пархар!
Тума вздрогнула. «Значит, я не ошиблась!». Её первым желанием было броситься за удалявшимся всадником. Но, обуздав свои чувства, женщина повернулась и вошла в дом. Слёзы набухли в её глазах, и Мельхона их сразу заметила:
– Матушка, что с тобой?
– Готовься, дочка, сегодня мы тоже пойдём на пир к Асти-Баазу.
Мельхона от удивления даже подпрыгнула.
– Правда?! А нас туда впустят?
– Да. Впустят. Пусть только попробуют не впустить!
От радости девочка вся просияла.
– Тогда я надену это новое платье!
– «Новое»? – в раздражении произнесла женщина. – Нет, ты наденешь твоё самое старое платье, сшитое из лоскутов.
Закат окрасил кроны высоких дубов возле дома старейшины. В доме звучала весёлая музыка. Несколько слуг суетливо накрывали столы. В центре большой, освещённой лампадами комнаты Ирция танцевала перед восторженными взглядами ранних гостей, дружно хлопавших в ритм барабанов. Остальных приглашённых любезно встречала с порога её мать – сестра старейшины Асти-Бааза, приглашала войти, подводила к столам и рассаживала, как полагалось: мужчин – с мужчинами, на почётных местах, а женщин – с женщинами, ближе к дверям, за прозрачной завесой.
Сидя за главным столом, на возвышении, Асти-Бааз оживлённо вёл беседу со сватом, как вдруг снаружи послышались удивлённые возгласы и гул собравшейся за оградой толпы. «Что-то случилось», – прервав беседу, подумал старейшина. Вбежавший слуга, словно в ответ на его мысли, доложил:
– Там... на верблюде... приехал Пархар!
– Какой Пархар?
– Сын Ипхари. Прежний верховный старейшина. Так он назвал себя сам.
Не поверив ушам, Асти-Бааз поспешно вышел на двор.
Пархар не сразу узнал его, но, приглядевшись, громко сказал:
– Асти-Бааз! Раскрой глаза и узри, кто стоит пред тобой. Ты был мальчишкой, едва отрастившим усы, когда твой отец своими кознями заживо похоронил меня в подземелье за стенами царского города, чтобы занять моё место. Теперь я вернулся. Сам уступишь мне власть, или станешь судиться со мной перед лицом всех присутствующих? Я расскажу, как всё было, а ты представишь твои оправдания.
– Старую солому не ворошат, – сухо проговорил Асти-Бааз, покраснев.
У всех на виду он снял с груди бронзовое ожерелье – символ власти старейшины – и с низким поклоном протянул его Пархару. Надев ожерелье, старик вошёл в дом, прошёл уверенной поступью к столу на возвышении, сел на главное место. Асти-Бааз, смирив в сердце досаду, распорядился о продолжении пира – уже в честь Пархара. Гости, в растерянности от происходящего, тоже расселись. Опять зазвучала весёлая музыка. Над ухом Асти-Бааза склонился взволнованный юноша:
– А как же помолвка, отец?
– Твою помолвку придётся пока отложить.
Пархар рукой подманил их.
– Кто это?
– Это мой младший сын Асти-Варан, – ответил Асти-Бааз.
Старик кивнул.
– Хорошо. А где моя жена и моя дочь?
– Твоей жены больше нет. А твоя дочь... Я о ней позаботился... Вот она!
Асти-Бааз указал на появившихся в эту минуту в дверях Туму с Мельхоной.
Пархар привстал от волнения, впился взглядом в вошедших. Обе – женщина, уже немолодая, и девочка, только вступавшая в пору цветения, – были в поношенных простеньких платьях и стоптанной обуви и посреди обременённых сверкающими украшениями, разодетых гостей казались жалкими нищенками. Пархар нахмурился и перевёл тяжёлый взгляд на Асти-Бааза, глухо пророкотав:
– Я вижу, как ты о ней позаботился.
Набравшись смелости, ведя за руку дочь, Тума прошла к возвышению и поклонилась отцу. Роняя слёзы, припала она в поцелуе к его руке, протянутой для благословения, велев и дочери так же приветствовать деда. Однако тот не позволил Мельхоне поцеловать его руку. Он притянул к себе девочку и её мать и заключил обеих в объятия. Потом он их усадил за стол рядом с собой, выбрал из вазы для внучки крупную гроздь винограда, спросил:
Глава 1. ТАЙНОЕ ЗНАНИЕ
Сырость скапливалась под потолком, и набухшие капли падали с бульканьем в лужицу подле замшелой стены с единственным узким оконцем. Там, за оконцем, сгущались вечерние сумерки. Летучие мыши срывались с кровельных перекрытий сторожевой башни, охотились на мошкару, иногда через оконце залетая в темничную келью и кружась над длинноволосым, длиннобородым седым стариком. Узник приветливо разговаривал с юркими тварями, они же, вовсе его не боясь, повисали на рукавах его грязной дырявой рубахи.
Дверь в келью открылась, но вместо стражника, каждый день в этот час выносившего смрадную кадку для нечистот, явились два рослых воина, подхватили старика под руки и молча вывели.
Уже снаружи, вдохнув полной грудью прохладу летнего вечера, узник спросил их:
– Куда вы ведёте меня?
– К повелителю, – последовал краткий ответ.
«С чего бы это? – подумал старик. – Если царь меня вспомнил, то или к смерти, или к свободе».
Его провели по аллеям дворцового сада, под аркой, украшенной розовыми лозами, мимо множества освещённых высоких окон, потом – по сумрачному коридору с мраморным полом, через анфиладу роскошных покоев – в большую комнату, бросили на колени перед царём Увахшатрой [1]
Закрыть
.Увахшатра, или Киаксар, – царь Мидии в 624–585 гг. до н. э.
– Ты – Пархар, вождь племени магов [2]
Закрыть
? – спросил Увахшатра, пытливо разглядывая грязного заросшего старика.В древнейшие времена маги – мидийское жреческое племя, отличавшееся особыми верованиями и ритуалами; позднее, уже в Сасанидском Иране, – особая каста предсказателей и жрецов.
– Был когда-то.
– Если сможешь удержать его душу в теле, получишь свободу.
Царь указал магу на ложе, где поверх окровавленных простыней лежал богато одетый, ладно сложенный молодой человек с благородным лицом, обрамлённым светло-коричневыми волосами и коротко стриженой умащенной бородой. У него на груди, прямо над сердцем, одеяние было разорвано и обнажало глубокую кровоточащую рану. Но человек был ещё жив. Маг склонился над ним, осмотрел его рану и проговорил:
– Будь он простым человеком, ты, государь, обо мне и не вспомнил бы. Так что спасение его жизни будет стоить дороже, чем просто свобода.
Увахшатра нахмурился.
– Что ты хочешь ещё?
– Твоё царское слово с позволением нашему племени беспрепятственно почитать нашего бога и священный огонь, восстановить наши храмы и не поклоняться Вишапу в воротах твоих городов.
– Я даю тебе слово!
– А третье условие...
– Да как ты смеешь! – возмущённо воскликнул, высунувшись из-за полога, толстый безбородый слуга, однако тут же вновь скрылся за пологом от сердитого взгляда своего повелителя.
– Говори, – обратился царь к магу.
Старик набрался решимости и попросил, чтобы его отвели в царское казнохранилище:
– Там я выберу кое-что сам. Возьму лишь то, что смогу унести в моих руках.
Царь скрепя сердце велел толстому евнуху провести мага в сокровищницу.
Пархар долго ходил взад-вперёд по сокровищнице между рядами больших сундуков, полных золота и драгоценностей, вдоль длинных полок с ларцами, шкатулками и сверкающей бронзовой, золотой и серебряной утварью, пока не выбрал среди драгоценных камней сердолик ярко-красного цвета, округлой формы, размером с кулак, и золотую шкатулку чуть больших размеров, в которую он поместил сердолик.
– Почём нынче хороший верблюд? – спросил он у казначея.
– Пять ману [3]
Закрыть
серебра, – ответил тот.Ману (мина) – шумеро-аккадская мера веса, равная около 0,5 кг.
Маг из сундука взял пять крупных серебряных слитков, сунул за пазуху.
– А сколько стоит такое же, как у тебя, одеяние?
Слегка смутившись, казначей назвал цену, и старик взял ещё несколько слитков, сказав:
– Вот теперь я доволен.
Когда они с евнухом вернулись в покои, царь, ожидавший от мага большей жадности, повёл бровями и усмехнулся. А маг потребовал, чтобы все удалились: никто не должен ни видеть, ни слышать, как он использует для исцеления тайное знание.
Спустя короткое время Пархар вышел из покоев к ожидавшему его у дверей Увахшатре.
– Я моё дело сделал, государь, – доложил он с поклоном. – Остальное доделают лекари.
Царь распорядился проводить мага за ворота дворца, а в покои доставить всех разбежавшихся лекарей, чтобы ухаживали за раненым до его полного выздоровления.
С доброй вестью примчалась служанка к царевне Рануйш:
– О, моя госпожа! Слава богам! Твой возлюбленный брат будет жить!
Царевна вытерла слёзы, но тут же вновь разрыдалась: «Рачеa будет жить! Он спасён!»
Телохранитель царевича Рачеa винил себя в том, что не сумел защитить своего господина. Встав на колени перед его мечом, он в покаянии истязал себя плетью по голым плечам и спине, оставляя на теле кровавые полосы. Вдруг кто-то вбежал в комнату и вырвал из его руки плеть.
– Месураб! Что ты делаешь?
Телохранитель поднял глаза на коротко стриженного горбатого юношу и мрачно ответил:
– Я не выполнил долг мой и не могу простить себе этого. Если царевич умрёт, я умру вместе с ним.
– Он не умрёт! – светясь улыбкой, заверил его горбун.
Над мидийскими землями дули горячие ветры. Редкие облака таяли и растворялись в знойной густой синеве.
Из Агматаны [4]
Закрыть
, столицы мидян, до владений обширного племени магов путь был долог, извилист, – между оврагов, по краю ущелий с ворчливыми речками. Сделав на ночь привал у реки, старик Пархар привязал верблюда к деревцу, из седельной сумы достал наточенный нож, укоротил себе волосы, бороду, скинул рубаху, в которой дыр было не сосчитать, вошёл в реку. Омывшись, он прикрыл своё бледное истощённое тело новыми длинными одеяниями (их он тоже извлёк из седельной сумы), надел новую обувь. А лохмотья с завёрнутыми в них обрезанными волосами маг закопал под колючим кустом.Агматана (в ассирийской клинописи) – Северная Экбатана, окружённая семью стенами, ставшая столицей персидского царя Кира. Тогда как Южная Экбатана (ныне Хамадан) стала главным городом Великой Мидии при Дарии I и летней резиденцией персидских царей из династии Ахеменидов.
Сотни лет маги жили отдельно от прочих мидян. Они верили в огненное божество, в своих храмах не ставили идолов, но поклонялись священным огням, с почитанием относились к земле и воде, соблюдали традиции и проводили свои ритуалы, которые прочим мидянам казались лихим колдовством.
Все селения магов подчинялись старейшинам. Все старейшины магов подчинялись вождю. А вождём избирался в совете старейшин самый мудрый и опытный маг, обладающий даром предвидеть грядущее и умением распознавать тайные знаки небес. Особо же почитались мужи, способные разговаривать с духами и заклинаниями совершать чудеса. Вождь был также верховным старейшиной и главой в том селении, где стоял его дом.
– Эй, Ирция! – выкрикнул паренёк, выглядывая из-за калитки. – Куда это ты, такая нарядная?
Девушка пятнадцати лет в красивом платье, с воткнутым в заплетённые волосы пышным цветком, обернулась на голос и свободной рукой помахала соседу. В другой руке она сжимала мягкий свёрток. Вздёрнув носик, с осознанием собственной неотразимости, девушка шла не спеша, чтобы жители домов вдоль улочки могли вдоволь на неё наглядеться.
В своём селении Ирция считалась первой красавицей. Все неженатые парни стремились ей угодить, – кто сладким словом, кто ценным подарком, – в надежде сделать красотку своей невестой. К тому же, Ирция была богатой невестой, так как приходилась племянницей верховному старейшине Асти-Баазу.
Внимая сыпавшимся на неё комплиментам и отмечая про себя завистливые взгляды прочих девиц, Ирция прошла через селение на окраину, к изгороди, за которой в убогом домишке жила вдова Тума со своей дочерью Мельхоной.
Мать и дочь добывали себе пропитание ткачеством и подённой работой в полях, огородах богатых сельчан. У Мельхоны за всю её жизнь было мало друзей, в основном – забияки-мальчишки. А девочки с ней – «оборванкой-дикаркой» – не желали общаться. Только Ирция, иногда появляясь в их скромном жилище, приносила подружке из дома старейшины слегка подгнившие фрукты или сладости, остававшиеся после праздничных трапез. Также Ирция отдавала Мельхоне свою одежду, которая ей становилась мала, потому что Мельхона была младше неё на два года. И сейчас, покрасовавшись перед подружкой в новом платье, Ирция положила мягкий свёрток на стол, развернула его со словами:
– Вот! Мне оно уже едва прикрывает колени, а тебе – в самый раз.
Мельхона поблагодарила свою благодетельницу и приложила к плечам её старое платье.
– Малость великовато...
– Думаешь? Ну-ка примерь!
Девочка нехотя стянула с себя пёструю от заплаток одежду, и пока надевала платье Ирции, та разглядела у неё на спине синяки и полюбопытствовала:
– Ты, что же, вновь подралась с кем-то?
– Нет.
– Значит, мать тебя поколотила.
– Угу.
– А за что?
– Пригнись! – Мельхона заговорщически приблизила губы к уху подруги. – Она застала меня, когда мальчики мылись в реке, а я за ними подглядывала.
Ирция прыснула смехом. Мельхона тоже тихонько хихикнула и оглядела себя: старое платье подруги и впрямь оказалось для неё велико.
– Ну, ничего. Скажешь матери, чтобы ушила подол. Я пошла!
– Как? – удивилась Мельхона. – Уже? Не останешься поиграть со мной?
– Нет. Нынче вечером у моего брата помолвка, и в доме старейшины намечается пир.
– А можно мне... посмотреть?
Ирция сморщила носик.
– Ну... это маленький пир, только для знатных гостей. А ты...
– А мы не нуждаемся в обществе знатных, – отрезала Тума с холодным лицом, войдя в комнату и указав гостье на дверь. – Ступай, не то опоздаешь.
Ирция выпрямилась, гордо расправила плечи и вышла за дверь.
Мать с дочерью встретились взглядами. Мельхона расстроенно опустила ресницы: ей очень хотелось заплакать. А мать рассердилась:
– Снова жалеешь себя? Не смей!.. Давай сюда эти обноски.
Тума решительно вытряхнула дочь из «подарка» подруги, вздохнула. Мельхона молча принесла и поставила на стол перед матерью корзинку с нитками, иглами и лоскутами. Тума, ловко продев нитку в иглу, принялась за работу. Подшивая подол, она словами острее иглы колола сердце своей юной дочери:
– Эти старые платья должны жечь твоё тело снаружи, а объедки – сжигать изнутри, чтобы боль тебе не позволяла расслабиться и примириться с твоим унижением. Помни, ты тоже из рода старейшины, ты – моя кровь. Никогда не жалей себя и не позволяй это делать другим. Пусть они нас не любят, пусть радуются нашим бедам, но – не жалеют.
Позже к ним в дом пришла соседка, приволокла мешок, туго набитый верблюжьей шерстью, и попросила соткать два одеяла: шириной в восемь пядей, длиной – в двенадцать.
– Нет, не получится. – Тума сильной рукой приподняла мешок, взвесила. – Этой шерсти не хватит на два одеяла.
– А ты их сделай потоньше.
– Ладно. Оплату – вперёд.
Соседка без возражений протянула мастерице пригоршню меди и поспешила уйти. Проводив её, Тума с порога увидела богато одетого седоволосого старца, верхом на верблюде проезжавшего по улочке мимо их дома. Лицо старика ей показалось знакомым. В задумчивости она бросила пристальный взгляд ему вслед. А впереди кто-то крикнул:
– Пархар! Ведь это Пархар!
Тума вздрогнула. «Значит, я не ошиблась!». Её первым желанием было броситься за удалявшимся всадником. Но, обуздав свои чувства, женщина повернулась и вошла в дом. Слёзы набухли в её глазах, и Мельхона их сразу заметила:
– Матушка, что с тобой?
– Готовься, дочка, сегодня мы тоже пойдём на пир к Асти-Баазу.
Мельхона от удивления даже подпрыгнула.
– Правда?! А нас туда впустят?
– Да. Впустят. Пусть только попробуют не впустить!
От радости девочка вся просияла.
– Тогда я надену это новое платье!
– «Новое»? – в раздражении произнесла женщина. – Нет, ты наденешь твоё самое старое платье, сшитое из лоскутов.
Закат окрасил кроны высоких дубов возле дома старейшины. В доме звучала весёлая музыка. Несколько слуг суетливо накрывали столы. В центре большой, освещённой лампадами комнаты Ирция танцевала перед восторженными взглядами ранних гостей, дружно хлопавших в ритм барабанов. Остальных приглашённых любезно встречала с порога её мать – сестра старейшины Асти-Бааза, приглашала войти, подводила к столам и рассаживала, как полагалось: мужчин – с мужчинами, на почётных местах, а женщин – с женщинами, ближе к дверям, за прозрачной завесой.
Сидя за главным столом, на возвышении, Асти-Бааз оживлённо вёл беседу со сватом, как вдруг снаружи послышались удивлённые возгласы и гул собравшейся за оградой толпы. «Что-то случилось», – прервав беседу, подумал старейшина. Вбежавший слуга, словно в ответ на его мысли, доложил:
– Там... на верблюде... приехал Пархар!
– Какой Пархар?
– Сын Ипхари. Прежний верховный старейшина. Так он назвал себя сам.
Не поверив ушам, Асти-Бааз поспешно вышел на двор.
Пархар не сразу узнал его, но, приглядевшись, громко сказал:
– Асти-Бааз! Раскрой глаза и узри, кто стоит пред тобой. Ты был мальчишкой, едва отрастившим усы, когда твой отец своими кознями заживо похоронил меня в подземелье за стенами царского города, чтобы занять моё место. Теперь я вернулся. Сам уступишь мне власть, или станешь судиться со мной перед лицом всех присутствующих? Я расскажу, как всё было, а ты представишь твои оправдания.
– Старую солому не ворошат, – сухо проговорил Асти-Бааз, покраснев.
У всех на виду он снял с груди бронзовое ожерелье – символ власти старейшины – и с низким поклоном протянул его Пархару. Надев ожерелье, старик вошёл в дом, прошёл уверенной поступью к столу на возвышении, сел на главное место. Асти-Бааз, смирив в сердце досаду, распорядился о продолжении пира – уже в честь Пархара. Гости, в растерянности от происходящего, тоже расселись. Опять зазвучала весёлая музыка. Над ухом Асти-Бааза склонился взволнованный юноша:
– А как же помолвка, отец?
– Твою помолвку придётся пока отложить.
Пархар рукой подманил их.
– Кто это?
– Это мой младший сын Асти-Варан, – ответил Асти-Бааз.
Старик кивнул.
– Хорошо. А где моя жена и моя дочь?
– Твоей жены больше нет. А твоя дочь... Я о ней позаботился... Вот она!
Асти-Бааз указал на появившихся в эту минуту в дверях Туму с Мельхоной.
Пархар привстал от волнения, впился взглядом в вошедших. Обе – женщина, уже немолодая, и девочка, только вступавшая в пору цветения, – были в поношенных простеньких платьях и стоптанной обуви и посреди обременённых сверкающими украшениями, разодетых гостей казались жалкими нищенками. Пархар нахмурился и перевёл тяжёлый взгляд на Асти-Бааза, глухо пророкотав:
– Я вижу, как ты о ней позаботился.
Набравшись смелости, ведя за руку дочь, Тума прошла к возвышению и поклонилась отцу. Роняя слёзы, припала она в поцелуе к его руке, протянутой для благословения, велев и дочери так же приветствовать деда. Однако тот не позволил Мельхоне поцеловать его руку. Он притянул к себе девочку и её мать и заключил обеих в объятия. Потом он их усадил за стол рядом с собой, выбрал из вазы для внучки крупную гроздь винограда, спросил:
