Иллирия

Оставалось только радоваться, что Ремо не приказал отобрать у меня плащ. Несмотря на духоту, здесь было холодно и сыро, и даже сильнейшая усталость, от которой я валилась с ног, не позволила бы мне заснуть на грубом деревянном настиле в одном из углов моей камеры, если бы не теплая одежда.
        Когда мажордом ушел, проверив, надежно ли закреплен ошейник, я жадно выпила несколько глотков воды, милостиво мне оставленной в небольшом кувшине, и почти сразу уснула, укутавшись в плащ. Даже страх перед крысами, чей писк я то и дело слышала, не помог мне удержаться на ногах - я совершенно выбилась из сил. Последнее, о чем я успела подумать перед тем, как глаза мои закрылись: "Вико сейчас очень больно". Мысль эта появилась в моей голове из ниоткуда, точно послание, и слеза пробежала по моей щеке - я поняла, что и впрямь почувствовала отголосок его страданий.
        Проснулась я от голода. Он был настолько силен, что мои внутренности словно огнем жгло. Но самым опасным в моем положении было то, что я ощутила дикий страх. Подумалось, что меня оставили здесь умирать с голоду и никогда больше двери моей камеры не откроются. Огонек лампы все так же дрожал, но я не знала, подливали в нее масло или же нет, пока я спала. Быть может, времени с тех пор, как я здесь очутилась, прошло совсем немного и чувства меня обманывают?.. Лишь большим усилием воли мне удалось взять себя в руки, повторяя самой себе, что всякая паника губительна и я, поддавшись страху, в считанные дни потеряю рассудок. "Он не убьет меня, - успокаивала я себя. - Он зол, жесток и ревнив, но так быстро со мной распрощаться не сможет. Один из нас не выдержит первым. Я всегда считала, что слабее прочих, но это не так. Да, кто-то может безжалостно убивать, а кто-то без раздумий пожертвует своей жизнью, если это потребуется, но я крепче их, вместе взятых. Я умею терпеть, умею ждать. К тому же, я безжалостно обрекла господина Альмасио на смерть, рассказав Вико о его заговоре, а до того пожертвовала своей жизнью, когда угроза нависла над моей сестрой, так что зря женщин считают такими уж бестолковыми в сравнении с мужчинами, мы тоже способны на подобное ...".
        Боль не отступала, но я терпела, стиснув зубы. Иногда у меня получалось провалиться в тяжелый, мучительный сон, из-за которого я вскоре потеряла счет времени. Единственное, что позволяло хоть немного судить о неких сроках - все та же лампа. Она светила совсем тускло и вот-вот должна была погаснуть вовсе. Несколько раз мне довелось увидеть крыс, о которых говорил Ремо, и покуда ни одна из них не пыталась подобраться к настилу, на котором я неподвижно сидела, подобрав ноги, но было ясно, что в темноте они осмелеют. И снова страх овладевал мной. "Держись, - говорила я себе. - Твой муж не позволит, чтобы крысы обглодали твое лицо. Оно не бог весть как красиво, но если ты останешься без носа, вряд ли Ремо захочет еще раз пригласить тебя в свою спальню... А он не оставил этой мысли, ты знаешь, знаешь..."
        Когда лампа, последний раз мигнув, погасла и меня окутала тьма, то я едва сдержалась, чтобы не закричать. Меня словно похоронили заживо, дышать сразу стало труднее. И лишь странный чужой голос шептал мне на ухо: "Это тихая незаметная битва, о которой никто не сложит ни песен, ни легенд, но ты обязана в ней выстоять. Ты сильнее Ремо".
        И я победила - дверь скрипнула и отворилась. Полоса света пролегла к моим ногам, и сразу несколько крыс бросилось наутек. Господин Альмасио, держа в руках факел, зашел внутрь и приказал мажордому, сопровождавшему его, снять с меня ошейник.
        - Проклятая ведьма, - голос его вовсе охрип. - Что ты со мной сотворила? Почему я не могу тебя убить? Почему не могу взять силой?..
        - Мне нужно поесть и помыться, - сухо сказала я, ощущая твердую уверенность в том, что теперь мои пожелания будут исполнены.
        Господин Альмасио уступил своей упрямой жене, как и предсказывал Орсо. Теперь, если кто и представлял для меня серьезную опасность в этом доме - так это мой пасынок, и я ясно сознавала, что взяв верх над одним врагом, получила другого, еще более страшного.
        На цепи мне довелось просидеть не так уж долго, хотя счет времени, конечно же, я потеряла. Позже я узнала, что провела в подвале дома Альмасио не более двух суток, что для чуть более сильного и мужественного человека, конечно, показалось бы сущим пустяком. Но, в конце концов, Ремо тоже был порядком измотан происходящим, и мне не потребовалось сверхъестественных усилий для того, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Сказав себе, что не убьет меня сразу, хоть я этого и заслуживаю, Ремо начал себя обманывать с того момента, как я покинула дом Эттани. И с каждым днем он увязал в этой лжи все больше, пока обстоятельства не вынудили его признать, что я значу для него много больше, нежели орудие мести. Подвал и цепь были последней попыткой господина Альмасио уничтожить чувства, пугающие и раздражающие его. Я догадывалась, что он то и дело подходил к двери моей камеры, в надежде услышать, что я плачу или зову на помощь, правильно угадав, что это станет первым шагом к освобождению от моего необъяснимого влияния. Стоило бы мне дать слабину, как мой муж убедился бы в том, что я ничем не отличаюсь от прочих, и, следовательно, поступить со мной он может так же, как и с ними.
        Из неприятных последствий моего непродолжительного заточения первыми в глаза бросались багровые кровоподтеки на шее, но они меня тревожили менее всего. Из-за того, что я почти ничего не ела в день свадьбы, а до того выпила снотворное по принуждению Ремо, голод, перенесенный мной в подвале, сказался на моем здоровье куда сильнее, чем можно было предположить. Едва я пыталась что-то съесть, как меня тут же одолевала рвота, вскоре окончательно меня ослабившая. Только к исходу следующего дня я смогла в первый раз отпить бульона, после чего крепко заснула, вновь очутившись в уже знакомой комнате - спальне господина Ремо. Но теперь он если и навещал меня, то только тогда, когда я спала, словно показывая мне, что между нами установилось подобие перемирия, и мое понятное желание не видеть своего супруга было принято им во внимание.
        Как только я почувствовала, что могу стоять на ногах, то тут же сказала служанкам, что желаю выйти из комнаты. Более я не намеревалась коротать свои дни в четырех стенах, и господину Альмасио следовало об этом знать. Тем самым я испытывала его терпение, но пока что мне удавалось верно рассчитать свои возможности - служанка, вернувшись, передала мне, что разрешение получено и я могу даже прогуляться по саду. После пережитого я с трудом выносила пребывание в помещениях, и даже огромная спальня господина Ремо временами казалась мне слишком тесной. Одевшись потеплее, я, в сопровождении все той же служанки, чье имя так и не узнала, вышла из дому. Несколько часов, невзирая на жалобные вздохи женщины, я ходила взад-вперед по аллее, не в силах надышаться свежим воздухом. Когда я ощущала слабость, то присаживалась на скамейку, упрямо не желая возвращаться в дом, при одном виде которого меня охватывало сильнейшее отвращение.
        Все это время я размышляла о том, что отвоеванное мной положение в семействе Альмасио, несмотря на всю его непрочность, остается единственным исходом этой истории, при котором мне не грозит быстрая гибель. "Как же тошно мне в этом доме! - тоскливо думалось мне. - Неужели это и есть выход? Неужели мне не следует просить у высших сил большего? Да, я буду в безопасности некоторое время. Ремо почти открыто признался мне в том, что не причинит мне вреда. Должно быть, так в его понимании выглядит любовь. Если мне удастся предугадывать приступы его гнева, то я могу оставаться в живых довольно долго. Почти любое отвращение можно преодолеть, и я рано или поздно соглашусь разделить с ним ложе. Чем черт не шутит, еще и переживу своего мужа, ведь он рамного старше меня... Год за годом я буду пристально следить за любой тенью на лице Орсо, отбивая его атаки и следя, чтобы мое влияние на Ремо не ослабело. Сколько я слышала историй о том, как мачеха, укрепив свое положение, добивалась того, чтобы ее пасынки и падчерицы оказались усланы из отчего дома. Возможно, это и есть моя судьба. Со временем воспоминания о произошедшем сгладятся, я забуду историю с Вико и стану достойной госпожой Альмасио. Множество женщин сохраняют всю свою жизнь в тайне то, что сердце их было когда-то разбито, а тело поругано... Стоит поучиться этой мудрости и более не пытаться идти против обычаев, если уж я решила остаться в живых".
        Когда сад начал тонуть в ранних зимних сумерках, а мои руки заледенели, прогулку пришлось завершить, иначе я слегла бы от новой хвори. Нельзя было сказать, что в душе моей воцарился мир, но она, наконец, была опустошена настолько, что я почти не испытывала страданий.
        Проходя мимо гостиной, я увидела, что Ремо сидит в кресле у камина. Он не взглянул в мою сторону, и я успела ощутить вспышку мимолетной радости от того, что смогу проскользнуть незамеченной, но затем сердце сжалось от тоски - не было ровно никакого смысла в том, чтобы избегать его. Если я намеревалась остаться в доме Альмасио, то нужно было привыкать к обществу своего мужа. Нам предстояло прожить рядом еще долгое время - иного выхода я не видела.
        Замешкавшись на мгновение, я преодолела нерешительность, и уселась в свободное кресло. Приказала служанке подать мне чай с молоком и потянулась за книгой, оставленной здесь, вне всякого сомнения, Орсо. Ремо бросил на меня испытующий взгляд, но ничего не сказал. Так мы и провели тот вечер в молчании: я читала книгу, оказавшуюся скучным историческим трудом, а Ремо изучал какие-то бумаги. Началась наша с ним семейная жизнь. Стоило ли мне неистово бороться с обстоятельствами ради подобного будущего?.. Я пока еще не была уверена. Но в чем вообще можно быть уверенным?.. Еще год назад я представить не могла, что мне придется пережить, и если бы могла дать себе нынешней совет, то наверняка бы с осуждением сказала: "Гоэдиль, как низко ты пала, если уж всерьез выбирала между столь недостойными мужчинами, один из которых трус, а второй - жестокий подлец". Подумать только, как я была в ту пору наивна и глупа. А через год мне покажется, что наивной и глупой я была сегодня, когда думала, что не смогу смириться со своей судьбой...
        Следующий день я провела ровно таким же образом. Но в этот раз Ремо, увидев меня, едва заметно кивнул головой. Рядом с креслом, где я сидела вчера, обнаружилась целая стопка книг, состоявшая, к моему облегчению, из куда более легкомысленного чтива. Мой супруг демонстрировал понимание и любезность, мне, как благоразумной жене, следовало это ценить.
       Череда однообразных вечеров, отмеченных зловещей безысходной тишиной прервалась, когда однажды к ним пожелал присоединиться Орсо, одаривший меня взглядом, полным жгучей ненависти.
        - О, сколь приятно видеть, что вы пребываете в добром здравии! - обратился он ко мне. - В который раз я удивлен тем, как быстро вы становитесь на ноги. То ли вы обладаете удивительной силой духа, то ли удары судьбы не столь уж болезненны, как этого следовало бы ожидать.
        Господин Альмасио бросил на сына предупреждающий взгляд, но тот не унялся, сделав вид, что не понимает причин недовольства отца.
        - Вы, должно быть, расстроены тем, что не знаете последних городских новостей, - продолжил Орсо. - А между тем, пока вы боролись с болезнью, вся Иллирия судачила о радостной вести - Рагирро Брана приказал разогнать сброд, населивший Мальтеран из-за попустительства Викензо. Столько лет он смотрел сквозь пальцы на то, как его сын осквернял древнюю резиденцию понтификов, и, наконец, решил вмешаться. А знаете, что поговаривают в народе насчет этого удивительного события?..
        Я вздрогнула, на секунду допустив, что город уже знает об истинной подоплеке событий, и покачала головой. Господин Альмасио продолжал молчать, словно проверяя, как далеко зайдет его сын, явно теряющий всякое чувство меры при виде меня.
        - Говорят, что это случилось после того, как благочестивая Гоэдиль на своей свадьбе обратилась к господину Брана и устыдила того за недостойное поведение сына, - как ни старался Орсо, но не смог полностью скрыть отвращение в своем голосе. - Удивителен путь, пройдя который, истории совершенно меняют свою суть... Впрочем, ходят и другие слухи, которым не слишком-то доверяют, но пересказывают с радостью, поскольку мало кого так ненавидят в городе, как Вико Брана... Якобы Рагирро необычайно сильно разгневался на своего беспутного сына после того, как побывал на вашей свадьбе, силой доставил его в свой дом, и после этого никто больше Вико не видел. Наверное, вам, как богобоязненной праведной женщине приятно знать, что именно вас восхваляют за то, что Викензо получил, наконец, по заслугам...
        Я поняла, почему господин Ремо не перебивал своего сына. Орсо сказал ровно то, что и сам господин Альмасио хотел мне поведать - хоть и избрал для этого чрезмерно дерзкий тон. Альмасио-младший собирался прибавить что-то еще, но следующий взгляд Ремо оказался настолько острым, что он почел за лучшее не продолжать. Ремо же, словно забыв о его существовании, обратился ко мне. В голосе его звучали нотки, от которых мне стало неловко - не пристало таким тоном говорить с женой в присутствии собственного сына, пусть даже отношения между нами всеми были далеки от обычных.
        - Не пытайся сделать вид, будто ты равнодушно восприняла эту новость. Я уже оценил то, насколько ты упряма и скрытна, но здесь тебе вряд ли удастся ввести меня в заблуждение. Тебе жаль эту ходячую падаль. Но мне до сих пор невдомек - отчего. Допустим, меня ты боишься и ненавидишь оттого, что узнала о моем жестоком обращении с женами... Но ведь Вико тоже далеко не невинный агнец! Неужто ты не слыхала о том, как боятся жители Иллирии приближаться вечером к Мальтеранскому дворцу? Тебе не пересказывали истории о похищениях и разбое, что творило это животное в человеческом обличии?..
        Разумеется, Ремо точно угадал уязвимое место в том странном переплетении чувств, что связывали меня и Вико. Я и в самом деле отгоняла от себя мысли о прошлом Викензо Брана, не желая представлять в подробностях, что за жизнь он вел все эти годы. Бог знает, на что я надеялась, отгораживаясь от неприглядной правды, - возможно, в глубине души я все еще наивно верила, что на самом деле все было не столь грязно и ужасно, что у Вико есть оправдания, что многие из мерзких историй, связанных с его именем, окажутся клеветой... Но мой разум безжалостно напоминал, что не бывает дыма без огня, а люди не меняются. Вико вряд ли можно было назвать хорошим человеком, и я знала, что никогда об этом не забуду.
        - ...И несмотря на это, ты бледнеешь, заслышав, что с ним стряслась какая-то неприятность. Меня же, дорогая жена, ты дважды отправляла на верную смерть, не изменившись в лице. Ведь ты отчетливо понимала, что, сообщив Вико о моих замыслах, вкладываешь в руки Брана оружие, которому суждено было убить меня. Должно быть, судьба хранит меня и возмещает убытки: получив лживую и вероломную женщину в жены, я бы непременно погиб, если бы мой враг не оказался столь глуп. Ни в первый раз, ни во второй Вико не воспользовался твоим предательством, как надлежало. Как не поверить тут, что бог и в самом деле отступил от Брана?..