Будь что будет, — пред судьбой
Мы беспомощны извечно.
Нравится – живи беспечно:
В день грядущий веры нет.
Лоренцо де Медичи
С юга дул фасарро, ветер вулканов. Горячий, пропитанный сушью и пиниевой смолой, он ерошил седые от пыли виноградные лозы и, срывая листья, швырял на тропу, под копыта лошадей. Солнце палило так, что, казалось, весь мир прожарился до горелой корки. Даже дальние лесистые утесы, от века по весне зеленые, а по осени золотистые с багрянцем, сейчас словно выцвели от зноя.
Верховые пробирались сквозь виноградники. Пятеро: четверо мужчин в черном и женщина. Они давно оставили внизу торную дорогу, и усталые лошади перешли с рыси на шаг, медленно ступая по тропе, что уводила по склону долины.
– Проклятая жара! – произнес всадник, чья лошадь шла первой. Он протянул руку к ближней лозе и дотронулся до увядшей грозди: ягоды едва завязались, но уже умерли от пыльной бури, не так давно истерзавшей окрестности. Лоза зашелестела от порыва ветра, и жесткая пыль полетела всаднику прямо в глаза.
Человек зажмурился и провел ладонью по потному лицу, оставляя на тщательно выбритой коже грязные разводы.
Как и трое его товарищей, он носил черные доспехи легионера-греардца. Красно-черный шарф и три пера фазана на берете указывали на офицерское звание. На плаще воина красовалось алое изображение ящерицы с дерзко изогнутым хвостом. Она словно взвивалась над языками пламени, вся окруженная золотыми искрами.
– Это солнце почище сковородок Бездны печет! – проворчал второй воин. Он был моложе предводителя, не так высок и крепок, но весьма напоминал командира и светлыми волосами, и резкими чертами лица. – Горло словно наждаком ободрали!
Женщина придержала свою тонконогую серую кобылу, и, обернувшись, отцепила с пояса серебряную фляжку.
– Вот, Клаас. Держи.
Тот, явно смутившись, помотал головой.
– Благодарю, монерленги. Обойдусь пока.
– Пей, – велела женщина. – И остальные тоже. Мало мне будет проку, если вы свалитесь здесь в беспамятстве.
– Мы привычные, монерленги, – отозвался из-за ее спины третий легионер, самый старший из отряда. – Поберегите на крайний случай.
Он из-под руки осмотрел горизонт. На небе, огромном, почти белом от зноя, не было ни облачка.
Четвертый всадник, отставший от отряда на несколько десятков шагов, внезапно спрыгнул наземь и пошел, ведя лошадь в поводу и поглаживая ее по шее.
– Если мы не напоим коней, – крикнул он, – то скоро останемся пешими в этой дыре! И уж тогда застрянем здесь навеки! Нужно возвращаться к дороге!
– Без толку, – отозвался офицер. – Тамошние ручьи мертвы.
– Здесь должны быть колодцы, – сказала женщина. Она низко надвинула шелковый серый шарф, накинутый на голову на манер платка, укрывая лицо от предвечернего солнца. Просторный плащ полностью скрывал очертания ее фигуры, спускаясь на круп лошади. – Когда мы еще были на дороге, я видела за деревьями на склоне соломенные крыши...
– Тогда поспешим, – предводитель послал своего вороного вперед, и вскоре маленький отряд исчез за поворотом тропы.
Тетка Джемма затеяла печь лепешки с тмином. Она растопила очаг, и пока пламя поглощало кизяки и сухие листья, вымесила серое тесто. Поставив миску с влажным мучным комом на окошко – подышать под ветошкой, она дождалась, когда огонь прогорит, одобрительно оглядела уголья и водрузила на них жаровню. Потом споро раскатала куски теста скалкой и достала из сундука бутыль оливкового масла. Поджала губы – масла оставалось всего ничего, на донышке. Скупо плеснула из бутыли на жаровню. Обернулась – взять со стола первый кружок теста.
И обомлела.
Посреди комнаты сидел бродилец.
Тетка Джемма была женщиной дородной и влегкую отвешивала затрещину не только собственному зятю Пьеро Ленивцу, известному гуляке и разгильдяю, но и любому его дружку-собутыльнику. Сейчас же она словно закаменела, сжимая в руке бутыль.
– Бла-г-ги-е-е…
Все слова молитвы куда-то потерялись, рассыпались, губы перестали шевелиться. Тетка пялилась на незваного гостя, не замечая, как капли масла стекают из бутыли на пол.
Бродилец взирал на тетку. Несыто так взирал. Он опустился на корточки. Синюшное тело, щедро покрытое бородавками, слегка подергивалось, словно от нетерпения, передние лапы шлепали по полу, а с лица – плоского безносого лица, что так отвратно смотрелось на теле в три пьеды [1]
Наверно, он явился через открытую по жаре дверь, а откуда вообще взялся весенним днем посреди виноградника – бес его знает. Тетка Джемма про это не думала. Она вообще не думала, только пялилась в голодные глазищи, не имея сил зажмуриться, и чуяла, как острая игла колет и колет, колет и колет куда-то пониже левой груди.
На жаровне зашипело, пузырясь, масло.
Бродилец потянулся и, распрямившись, двинулся на тетку Джемму. Толстые губы его растянула злорадная усмешка, и стали видны выпирающие желтые клыки.
– Ы-ы-ы…, – просипела тетка.
– Ы-ы-ы, – передразнил бродилец и высунул тонкий язык.
Откуда-то издалека, где есть солнечный свет и жаркий ветер, послышались шаги. Послышались да и сгинули – бродилец даже не моргнул, все так же таращил злые зенки, узкий зрачок все расширялся и расширялся, пока не заслонил для тещи Пьеро Ленивца весь мир.
Кто-то ступил на порог. Ступил – неправильно сказано, скорее проскользнул в дом, словно полевая змейка. Но бродилец учуял, обернулся, выпустив тетку Джемму из желтого плена, ощерился на нового гостя.
Тот стоял у двери, и, моргая, привыкал к сумраку комнаты. Солнечный луч, протянувшись с улицы, косо падал на загорелое до красноты лицо, высвечивая блестящую струйку пота на шее. Рыжеватые патлы взъерошены, губы потрескались. Выглядел пришелец, точно бродяга с большой дороги, одет был простецки: в серую рубашку-камичи и солдатские штаны. Оружия же при себе не имел никакого, даже палки.
Бродилец заерзал и угрожающе зашипел, радуясь еще одной жертве. Человек удивленно приподнял брови, поморщился. Веки его чуть сощурились, губы зло раздвинулись, обнажая красные нижние резцы…
А после тетке Джемме примерещилось.
Будто бы голубые глаза гостя вдруг потемнели, заволоклись облачной пеленой, а после брызнули нечеловечьим желтым отсветом, точь-в-точь как у бродильца.
Будто бы твареныш бородавчатый задергался, точно мошка, попавшая в паучью сеть, и завыл, тщетно пытаясь сдвинуться с места.
А человек шагнул вперед и, вытянув руки, резким движением рванул голову бесовской твари набок. Затрещали кости…
Игла вонзилась в тело пониже левой груди, и тетка Джемма осела у очага на глинобитный пол, почуяв напоследок вонь горящего масла. Так и ушла…
– Очнись! Очнись же ты!
Так и вернулась.
Кто-то сунул под нос склянку, и в ноздри потекла такая ядреная вонь, что тетка Джемма икнула и открыла глаза, а заодно и рот – чтоб легче дышалось.
– Другое дело…
Смердящая склянка убралась от лица. Тетка Джемма ошалело огляделась и обнаружила, что лежит на топчане у стенки, а прямо над ней стоит женщина, небрежно держа двумя пальцами синий флакон. Да не абы какая женщина, а цельная джиори, благородная дама. Это Джемма смекнула сразу.
Возраста женщина была зрелого: не юная дева, но и до старости еще далеко. Красивая, что называется «с породой». Волосы густые, темно-каштановые, собраны в аккуратную прическу и покрыты тонкой золотой сеткой, в которой кое-где дрожали, будто ягоды, красные камни. Лицо, правильное, с чистой бледной кожей, казалось безмятежным, но карие глаза взирали на тетку Джемму так пристально, что поневоле делалось не по себе.
Женщина молчала, и тетка Джемма вдруг обмерла, начав припоминать.
– Глотай!
Тетка отпила из протянутой серебряной фляги. Вино, до противного теплое, но на диво душистое, с примесью какой-то терпкой пряности, прошло по горлу – и ступор сгинул, боль от сердца отлегла.
В комнатке они были вдвоем. Ни бродильца, живого ли, мертвого ли, ни нечаянного спасителя. Было ли? А, может, привиделось от зноя?
Вот только плавает дым от пригоревшей жаровни, да то место на глинобитном полу, где сидел бродилец, обильно полито коричневой жижей из колодца – вон и ведро стоит.
На дворе слышались голоса и конское фырканье.
Тело ныло, а душа маялась в сомнении. Где сон, где явь? И что делать – уж не лучше ли смолчать покуда? Те места, где объявлялись твари, люди почитали дурными, нечистыми. Ну как такая слава пойдет про ее виноградник?! Кто ж тогда купит вино-то?!
Словно прочитав ее мысли, дама наклонилась и проговорила:
– Кто убил бродильца?
Тетка Джемма вздрогнула. Значит, не привиделось. Значит, правда.
– Не знаю, джиори, – пробормотала она, чувствуя, как тяжело двигается язык, – Всеми Благими клянусь, не знаю, кто он.
– А что знаешь? – терпеливо спросила дама. – Говори.
Тетка Джемма кое-как собрала воедино раскатившиеся, точно горошинки, воспоминания. Лепешки, масло, бродилец поганый и его желтые зенки… Дама слушала внимательно, и лишь когда Джемма добралась до странного гостя, переспросила:
– Зубы красные?!
Тетка снова поклялась. Дама выпрямилась и неторопливо прогулялась по комнатке, осматривая скудную обстановку и словно в раздумье поджимая губы. Остановилась у оконца, расстегнула застежку серого плаща и, сняв его, перебросила через руку. Джемма тревожно следила с топчана, не преминув, однако, удивиться непривычной одежде. Не то чтобы она каждый день видывала аристократов, но те благородные дамы, что жили в ближайшем городке, так не одевались. Ни тебе тюрбана, ни пышного платья с высокой талией и узкими рукавами.
Ладно еще безрукавка мягкой серой замши с высоким воротником и шнуровкой у горла, ладно сорочка тонкой ткани, чьи рукава были самым небрежным образом подвернуты, оголяя руки почти до локтя. Смотрелось оно красиво, пусть и изрядно подчеркивало все прелести. Но вот юбка… Тетка Джемма аж глаза вылупила, глядючи на такое непотребство. Это и не юбка была вовсе, а словно бы широкий отрез серой ткани, обернутый вокруг бедер и закрывавший ноги лишь до щиколотки. При каждом резком движении ткань распахивалась, но, вместо того чтобы открывать приличный для женщины подъюбник, являла узкие портки, в какие не каждый мужик рискнет обрядиться, и высоченные, весьма изящно сшитые сапоги.
Затейники они, эти благородные…
– А что, женщина, где твои родичи?
Тетка Джемма встревожилась. Чего она удумала?
– Знамо где, джиори, – пробормотала она. – Как и все, на источник Монте Россо подались, вода-то сами видите, какова…
В этот момент во дворе послышался сдавленный вскрик и ругань. Тень метнулась мимо оконца к двери. Дама резко развернулась, выдергивая из ножен при поясе кинжал. Блеснуло лезвие. Плащ, словно бы сам собой, обмотался вокруг левой руки от локтя до запястья.
– Бабушка!!!
Дурочка Ненча рванулась в дом, но здоровенный детина в черном выкинул вперед руку, загораживая дорогу. Латная перчатка ударила в косяк так, что с потолка посыпалась солома. Ненча врезалась в руку, согнулась, и латник не медля сгреб ее, удерживая за пояс. Девчонка зашипела, как разъяренная кошка. Джемма вскрикнула и – откуда только силы взялись! – птицей сорвалась с топчана.
– Твоя? – спросила женщина, указывая на перепуганное порождение Пьеро Ленивца острием кинжала.
– Моя, моя, – торопливо подтвердила Джемма, чуя, как колотится сердце. – Внучка. На дальнее пастбище послана была за козами смотреть…
– Бабушка-а!
– Отпусти ее, Клаас. А ты, дитя, не вздумай вопить – уши режет. Жива твоя бабушка, не съел ее никто. Поняла?
Ненча торопливо кивнула и шмыгнула носом. Рядом с верзилой латником она казалась еще меньше обычного: отвратительно рыжая, нечесаная, веснушчатая (вся в отца!) сутулая девчонка с дикими глазищами и тонкими, словно прутики, руками. Тринадцать – а на вид и десять не дашь. А ведь вроде кормим…
Латник разжал ручищи, и девчонка метнулась под бок к Джемме. Прижалась. Тощее тело била дрожь.
Женщина убрала кинжал обратно в ножны. Коралловые бусины четок на запястье щелкнули одна о другую. Латник прислонился к косяку, сложив руки на груди. Весь вид его явно говорил: дернетесь – огребете!
Джемма углядела ящерицу на его плаще и наконец к вящему своему испугу начала понимать. Перевела взгляд на благородную даму, сложила вместе дорогую и непривычную одежду, бутылочку с вонючим снадобьем, коралловые четки, кинжал и слышанные байки. А напоследок присмотрелась и осознала, что перстень на безымянном пальце правой руки — с зеленым камнем.
Понимание стало полным. Ноги как-то снова ослабли.
– Так, значит, она на пастбище, остальные в Монте Россо? Или еще кто остался?
– Н-нет, – пробормотала Джемма, – все ушли. Одни мы здесь, джиори.
– И когда вернутся?
– Да не ранее завтра, джиори. Путь-то неблизкий.
– А до ближайшей фермы сколько?
– Да миль с пяток по тропе за кустари. Но она, поди, тоже пустая. Все ушли за водой.
Женщина снова прикусила губу. Еще раз прошлась по комнате, пошевелила узким носком сапожка закопченную жаровню.
– Слушай и запоминай, – обратилась она к тетке Джемме. – Тварь, что лежит снаружи, сожгите сразу же. Лучше в яме, чтобы после кости засыпать землей. Уксус есть? Обойди дом кругом и обрызгай уксусом стены. Поняла?
Тетка Джемма поспешно кивала. Ненча жалась к ней, но глазами так и впилась в благородную даму. Даже забыла, как дрожать.
А та двинулась к двери, но внезапно у самого порога обернулась.
– Как твое имя?
– Джемма. Джемма с Козьего пригорка, джиори.
– Что ж, Джемма с Козьего пригорка, – проговорила женщина. – Не забудь главное. После заката покрепче закрой ставни и задвинь засов.
Теща Пьеро Ленивца аж закашлялась. А дама, не прощаясь, пошла прочь. Латник, ровно приклеенный, двинулся следом – только ножны чикветты [2]
И остались лишь дым да жаровня горелая.
И как теперь лепешки печь, скажите на милость? Ни сил, ни настроения. Одно расстройство.
Ненча завозилась под ее рукой.
– Бабушка… А, бабушка… Это что же? Это же она, да?
Джемма покрепче прижала внучку к себе, слушая, как фыркают, удаляясь, лошади.
– Молчи. Она и есть. Саламандра.
Выйдя из дома на истоптанный круг подворья, Эрме перешагнула через обезглавленный труп бродильца, вскочила в седло и пустила Блудницу через воротца в колючей изгороди и дальше по накатанной тропе вдоль края виноградника.
Она никак не могла продышаться. Чад пригоревшего масла заполнил легкие. Даже та вонь, которую уже начинало источать тело бродильца во дворе, не смогла поспорить с гарью внутри комнаты. Казалось, волосы и одежда пропитались насквозь. В бассейн бы сейчас окунуться, с тоской подумала Эрме, снова накидывая на голову шелковый шарф и застегивая плащ у горла. Или принять ванну с цветами апельсинового дерева. Или встать под горный водопад и чувствовать, как струи бьют по плечам и спине …
Честно говоря, сгодилась бы уже и бочка дождевой воды.
Блудница недовольно фыркала, но шла резвее прежнего: лошадей все же удалось напоить, пусть вода и была смешана с грязью.
Мы беспомощны извечно.
Нравится – живи беспечно:
В день грядущий веры нет.
Лоренцо де Медичи
Часть первая. (Осколок первый.) Мелкие твари
Глава 1. Бродилец
С юга дул фасарро, ветер вулканов. Горячий, пропитанный сушью и пиниевой смолой, он ерошил седые от пыли виноградные лозы и, срывая листья, швырял на тропу, под копыта лошадей. Солнце палило так, что, казалось, весь мир прожарился до горелой корки. Даже дальние лесистые утесы, от века по весне зеленые, а по осени золотистые с багрянцем, сейчас словно выцвели от зноя.
Верховые пробирались сквозь виноградники. Пятеро: четверо мужчин в черном и женщина. Они давно оставили внизу торную дорогу, и усталые лошади перешли с рыси на шаг, медленно ступая по тропе, что уводила по склону долины.
– Проклятая жара! – произнес всадник, чья лошадь шла первой. Он протянул руку к ближней лозе и дотронулся до увядшей грозди: ягоды едва завязались, но уже умерли от пыльной бури, не так давно истерзавшей окрестности. Лоза зашелестела от порыва ветра, и жесткая пыль полетела всаднику прямо в глаза.
Человек зажмурился и провел ладонью по потному лицу, оставляя на тщательно выбритой коже грязные разводы.
Как и трое его товарищей, он носил черные доспехи легионера-греардца. Красно-черный шарф и три пера фазана на берете указывали на офицерское звание. На плаще воина красовалось алое изображение ящерицы с дерзко изогнутым хвостом. Она словно взвивалась над языками пламени, вся окруженная золотыми искрами.
– Это солнце почище сковородок Бездны печет! – проворчал второй воин. Он был моложе предводителя, не так высок и крепок, но весьма напоминал командира и светлыми волосами, и резкими чертами лица. – Горло словно наждаком ободрали!
Женщина придержала свою тонконогую серую кобылу, и, обернувшись, отцепила с пояса серебряную фляжку.
– Вот, Клаас. Держи.
Тот, явно смутившись, помотал головой.
– Благодарю, монерленги. Обойдусь пока.
– Пей, – велела женщина. – И остальные тоже. Мало мне будет проку, если вы свалитесь здесь в беспамятстве.
– Мы привычные, монерленги, – отозвался из-за ее спины третий легионер, самый старший из отряда. – Поберегите на крайний случай.
Он из-под руки осмотрел горизонт. На небе, огромном, почти белом от зноя, не было ни облачка.
Четвертый всадник, отставший от отряда на несколько десятков шагов, внезапно спрыгнул наземь и пошел, ведя лошадь в поводу и поглаживая ее по шее.
– Если мы не напоим коней, – крикнул он, – то скоро останемся пешими в этой дыре! И уж тогда застрянем здесь навеки! Нужно возвращаться к дороге!
– Без толку, – отозвался офицер. – Тамошние ручьи мертвы.
– Здесь должны быть колодцы, – сказала женщина. Она низко надвинула шелковый серый шарф, накинутый на голову на манер платка, укрывая лицо от предвечернего солнца. Просторный плащ полностью скрывал очертания ее фигуры, спускаясь на круп лошади. – Когда мы еще были на дороге, я видела за деревьями на склоне соломенные крыши...
– Тогда поспешим, – предводитель послал своего вороного вперед, и вскоре маленький отряд исчез за поворотом тропы.
Тетка Джемма затеяла печь лепешки с тмином. Она растопила очаг, и пока пламя поглощало кизяки и сухие листья, вымесила серое тесто. Поставив миску с влажным мучным комом на окошко – подышать под ветошкой, она дождалась, когда огонь прогорит, одобрительно оглядела уголья и водрузила на них жаровню. Потом споро раскатала куски теста скалкой и достала из сундука бутыль оливкового масла. Поджала губы – масла оставалось всего ничего, на донышке. Скупо плеснула из бутыли на жаровню. Обернулась – взять со стола первый кружок теста.
И обомлела.
Посреди комнаты сидел бродилец.
Тетка Джемма была женщиной дородной и влегкую отвешивала затрещину не только собственному зятю Пьеро Ленивцу, известному гуляке и разгильдяю, но и любому его дружку-собутыльнику. Сейчас же она словно закаменела, сжимая в руке бутыль.
– Бла-г-ги-е-е…
Все слова молитвы куда-то потерялись, рассыпались, губы перестали шевелиться. Тетка пялилась на незваного гостя, не замечая, как капли масла стекают из бутыли на пол.
Бродилец взирал на тетку. Несыто так взирал. Он опустился на корточки. Синюшное тело, щедро покрытое бородавками, слегка подергивалось, словно от нетерпения, передние лапы шлепали по полу, а с лица – плоского безносого лица, что так отвратно смотрелось на теле в три пьеды [1]
Закрыть
высотой, таращились глаза. Бесовские мутно-желтые зенки со зрачком-точкой. Мера длины около 30 см.
Наверно, он явился через открытую по жаре дверь, а откуда вообще взялся весенним днем посреди виноградника – бес его знает. Тетка Джемма про это не думала. Она вообще не думала, только пялилась в голодные глазищи, не имея сил зажмуриться, и чуяла, как острая игла колет и колет, колет и колет куда-то пониже левой груди.
На жаровне зашипело, пузырясь, масло.
Бродилец потянулся и, распрямившись, двинулся на тетку Джемму. Толстые губы его растянула злорадная усмешка, и стали видны выпирающие желтые клыки.
– Ы-ы-ы…, – просипела тетка.
– Ы-ы-ы, – передразнил бродилец и высунул тонкий язык.
Откуда-то издалека, где есть солнечный свет и жаркий ветер, послышались шаги. Послышались да и сгинули – бродилец даже не моргнул, все так же таращил злые зенки, узкий зрачок все расширялся и расширялся, пока не заслонил для тещи Пьеро Ленивца весь мир.
Кто-то ступил на порог. Ступил – неправильно сказано, скорее проскользнул в дом, словно полевая змейка. Но бродилец учуял, обернулся, выпустив тетку Джемму из желтого плена, ощерился на нового гостя.
Тот стоял у двери, и, моргая, привыкал к сумраку комнаты. Солнечный луч, протянувшись с улицы, косо падал на загорелое до красноты лицо, высвечивая блестящую струйку пота на шее. Рыжеватые патлы взъерошены, губы потрескались. Выглядел пришелец, точно бродяга с большой дороги, одет был простецки: в серую рубашку-камичи и солдатские штаны. Оружия же при себе не имел никакого, даже палки.
Бродилец заерзал и угрожающе зашипел, радуясь еще одной жертве. Человек удивленно приподнял брови, поморщился. Веки его чуть сощурились, губы зло раздвинулись, обнажая красные нижние резцы…
А после тетке Джемме примерещилось.
Будто бы голубые глаза гостя вдруг потемнели, заволоклись облачной пеленой, а после брызнули нечеловечьим желтым отсветом, точь-в-точь как у бродильца.
Будто бы твареныш бородавчатый задергался, точно мошка, попавшая в паучью сеть, и завыл, тщетно пытаясь сдвинуться с места.
А человек шагнул вперед и, вытянув руки, резким движением рванул голову бесовской твари набок. Затрещали кости…
Игла вонзилась в тело пониже левой груди, и тетка Джемма осела у очага на глинобитный пол, почуяв напоследок вонь горящего масла. Так и ушла…
– Очнись! Очнись же ты!
Так и вернулась.
Кто-то сунул под нос склянку, и в ноздри потекла такая ядреная вонь, что тетка Джемма икнула и открыла глаза, а заодно и рот – чтоб легче дышалось.
– Другое дело…
Смердящая склянка убралась от лица. Тетка Джемма ошалело огляделась и обнаружила, что лежит на топчане у стенки, а прямо над ней стоит женщина, небрежно держа двумя пальцами синий флакон. Да не абы какая женщина, а цельная джиори, благородная дама. Это Джемма смекнула сразу.
Возраста женщина была зрелого: не юная дева, но и до старости еще далеко. Красивая, что называется «с породой». Волосы густые, темно-каштановые, собраны в аккуратную прическу и покрыты тонкой золотой сеткой, в которой кое-где дрожали, будто ягоды, красные камни. Лицо, правильное, с чистой бледной кожей, казалось безмятежным, но карие глаза взирали на тетку Джемму так пристально, что поневоле делалось не по себе.
Женщина молчала, и тетка Джемма вдруг обмерла, начав припоминать.
– Глотай!
Тетка отпила из протянутой серебряной фляги. Вино, до противного теплое, но на диво душистое, с примесью какой-то терпкой пряности, прошло по горлу – и ступор сгинул, боль от сердца отлегла.
В комнатке они были вдвоем. Ни бродильца, живого ли, мертвого ли, ни нечаянного спасителя. Было ли? А, может, привиделось от зноя?
Вот только плавает дым от пригоревшей жаровни, да то место на глинобитном полу, где сидел бродилец, обильно полито коричневой жижей из колодца – вон и ведро стоит.
На дворе слышались голоса и конское фырканье.
Тело ныло, а душа маялась в сомнении. Где сон, где явь? И что делать – уж не лучше ли смолчать покуда? Те места, где объявлялись твари, люди почитали дурными, нечистыми. Ну как такая слава пойдет про ее виноградник?! Кто ж тогда купит вино-то?!
Словно прочитав ее мысли, дама наклонилась и проговорила:
– Кто убил бродильца?
Тетка Джемма вздрогнула. Значит, не привиделось. Значит, правда.
– Не знаю, джиори, – пробормотала она, чувствуя, как тяжело двигается язык, – Всеми Благими клянусь, не знаю, кто он.
– А что знаешь? – терпеливо спросила дама. – Говори.
Тетка Джемма кое-как собрала воедино раскатившиеся, точно горошинки, воспоминания. Лепешки, масло, бродилец поганый и его желтые зенки… Дама слушала внимательно, и лишь когда Джемма добралась до странного гостя, переспросила:
– Зубы красные?!
Тетка снова поклялась. Дама выпрямилась и неторопливо прогулялась по комнатке, осматривая скудную обстановку и словно в раздумье поджимая губы. Остановилась у оконца, расстегнула застежку серого плаща и, сняв его, перебросила через руку. Джемма тревожно следила с топчана, не преминув, однако, удивиться непривычной одежде. Не то чтобы она каждый день видывала аристократов, но те благородные дамы, что жили в ближайшем городке, так не одевались. Ни тебе тюрбана, ни пышного платья с высокой талией и узкими рукавами.
Ладно еще безрукавка мягкой серой замши с высоким воротником и шнуровкой у горла, ладно сорочка тонкой ткани, чьи рукава были самым небрежным образом подвернуты, оголяя руки почти до локтя. Смотрелось оно красиво, пусть и изрядно подчеркивало все прелести. Но вот юбка… Тетка Джемма аж глаза вылупила, глядючи на такое непотребство. Это и не юбка была вовсе, а словно бы широкий отрез серой ткани, обернутый вокруг бедер и закрывавший ноги лишь до щиколотки. При каждом резком движении ткань распахивалась, но, вместо того чтобы открывать приличный для женщины подъюбник, являла узкие портки, в какие не каждый мужик рискнет обрядиться, и высоченные, весьма изящно сшитые сапоги.
Затейники они, эти благородные…
– А что, женщина, где твои родичи?
Тетка Джемма встревожилась. Чего она удумала?
– Знамо где, джиори, – пробормотала она. – Как и все, на источник Монте Россо подались, вода-то сами видите, какова…
В этот момент во дворе послышался сдавленный вскрик и ругань. Тень метнулась мимо оконца к двери. Дама резко развернулась, выдергивая из ножен при поясе кинжал. Блеснуло лезвие. Плащ, словно бы сам собой, обмотался вокруг левой руки от локтя до запястья.
– Бабушка!!!
Дурочка Ненча рванулась в дом, но здоровенный детина в черном выкинул вперед руку, загораживая дорогу. Латная перчатка ударила в косяк так, что с потолка посыпалась солома. Ненча врезалась в руку, согнулась, и латник не медля сгреб ее, удерживая за пояс. Девчонка зашипела, как разъяренная кошка. Джемма вскрикнула и – откуда только силы взялись! – птицей сорвалась с топчана.
– Твоя? – спросила женщина, указывая на перепуганное порождение Пьеро Ленивца острием кинжала.
– Моя, моя, – торопливо подтвердила Джемма, чуя, как колотится сердце. – Внучка. На дальнее пастбище послана была за козами смотреть…
– Бабушка-а!
– Отпусти ее, Клаас. А ты, дитя, не вздумай вопить – уши режет. Жива твоя бабушка, не съел ее никто. Поняла?
Ненча торопливо кивнула и шмыгнула носом. Рядом с верзилой латником она казалась еще меньше обычного: отвратительно рыжая, нечесаная, веснушчатая (вся в отца!) сутулая девчонка с дикими глазищами и тонкими, словно прутики, руками. Тринадцать – а на вид и десять не дашь. А ведь вроде кормим…
Латник разжал ручищи, и девчонка метнулась под бок к Джемме. Прижалась. Тощее тело била дрожь.
Женщина убрала кинжал обратно в ножны. Коралловые бусины четок на запястье щелкнули одна о другую. Латник прислонился к косяку, сложив руки на груди. Весь вид его явно говорил: дернетесь – огребете!
Джемма углядела ящерицу на его плаще и наконец к вящему своему испугу начала понимать. Перевела взгляд на благородную даму, сложила вместе дорогую и непривычную одежду, бутылочку с вонючим снадобьем, коралловые четки, кинжал и слышанные байки. А напоследок присмотрелась и осознала, что перстень на безымянном пальце правой руки — с зеленым камнем.
Понимание стало полным. Ноги как-то снова ослабли.
– Так, значит, она на пастбище, остальные в Монте Россо? Или еще кто остался?
– Н-нет, – пробормотала Джемма, – все ушли. Одни мы здесь, джиори.
– И когда вернутся?
– Да не ранее завтра, джиори. Путь-то неблизкий.
– А до ближайшей фермы сколько?
– Да миль с пяток по тропе за кустари. Но она, поди, тоже пустая. Все ушли за водой.
Женщина снова прикусила губу. Еще раз прошлась по комнате, пошевелила узким носком сапожка закопченную жаровню.
– Слушай и запоминай, – обратилась она к тетке Джемме. – Тварь, что лежит снаружи, сожгите сразу же. Лучше в яме, чтобы после кости засыпать землей. Уксус есть? Обойди дом кругом и обрызгай уксусом стены. Поняла?
Тетка Джемма поспешно кивала. Ненча жалась к ней, но глазами так и впилась в благородную даму. Даже забыла, как дрожать.
А та двинулась к двери, но внезапно у самого порога обернулась.
– Как твое имя?
– Джемма. Джемма с Козьего пригорка, джиори.
– Что ж, Джемма с Козьего пригорка, – проговорила женщина. – Не забудь главное. После заката покрепче закрой ставни и задвинь засов.
Теща Пьеро Ленивца аж закашлялась. А дама, не прощаясь, пошла прочь. Латник, ровно приклеенный, двинулся следом – только ножны чикветты [2]
Закрыть
по косяку шаркнули. Холодное оружие. Ближайший земной аналог – скьявона
И остались лишь дым да жаровня горелая.
И как теперь лепешки печь, скажите на милость? Ни сил, ни настроения. Одно расстройство.
Ненча завозилась под ее рукой.
– Бабушка… А, бабушка… Это что же? Это же она, да?
Джемма покрепче прижала внучку к себе, слушая, как фыркают, удаляясь, лошади.
– Молчи. Она и есть. Саламандра.
Глава 2. Нежданные гости
Выйдя из дома на истоптанный круг подворья, Эрме перешагнула через обезглавленный труп бродильца, вскочила в седло и пустила Блудницу через воротца в колючей изгороди и дальше по накатанной тропе вдоль края виноградника.
Она никак не могла продышаться. Чад пригоревшего масла заполнил легкие. Даже та вонь, которую уже начинало источать тело бродильца во дворе, не смогла поспорить с гарью внутри комнаты. Казалось, волосы и одежда пропитались насквозь. В бассейн бы сейчас окунуться, с тоской подумала Эрме, снова накидывая на голову шелковый шарф и застегивая плащ у горла. Или принять ванну с цветами апельсинового дерева. Или встать под горный водопад и чувствовать, как струи бьют по плечам и спине …
Честно говоря, сгодилась бы уже и бочка дождевой воды.
Блудница недовольно фыркала, но шла резвее прежнего: лошадей все же удалось напоить, пусть вода и была смешана с грязью.
