Сколько душ нераскаянных грешников, в ужасе отлетая от тела после смерти, отдали бы все, чтобы задержаться в нем хотя бы на 5 минут дольше и успеть исповедовать свои грехи, изменить свою посмертную участь! Их не счесть. Оттого и обидно, шансы на Царствие небесное есть у всех, но не все даже пытаются их использовать. Это не рулетка, все действия для спасения четко прописаны в инструкции. В Библии есть все ответы на вопросы для самых нераскаянных грешников. Только вот никто не хочет знать их. Едят, пьют, грешат, веселятся, как будто последний день не настанет никогда, как будто душа в ужасе не застынет перед телом, через секунду после смерти прозревая о том, какое количество мытарств ей предстоит. И хорошо, если мытарств. Хорошо если не под белы рученьки и сразу вниз, в пламя вечное. Люди похожи на пьяных двоечников, зажимающих своих размалеванных девиц в коротких юбках, которые приходят к универу, радостно распевая песни, и узнают, что они опоздали на экзамен и завтра будут отчислены. Все круги ада прекрасно крутятся без вас, грешников, чтобы поорать и поскрежетать зубами там народу, поверьте, хватает, так куда же вы туда рветесь, как будто это вино-водочный магазин, который закрывается в 22:00 и вы страшно боитесь не успеть? Страшно не успеть спасти свою душу, все остальное – не страшно.
38 глава
Я прочитал про себя пару молитв, потом, всё еще всхлипывая, поднялся с какого-то деревянного куба, похожего то ли на скамейку, то ли на украшение интерьера, и вновь побрел вперед. Мне оставалось только надеяться на то, что в один прекрасный момент я нажму на такую кнопку, которая, наконец, позволит мне выйти из этого всего, желательно живым и невредимым. Нельзя было рыдать. Я же не сопливая девчонка, в конце концов. Я – воин света. Да, потрепанный в боях и с нервами совсем никуда, но воин. Значит, буду сражаться до последней капли крови. И со своими внутренними грехами, и с внешними темными силами, и со своими страхами и с бесами и лярвами. «Нашу песню не задушишь, не убьешь»(с), я буду бороться. Да, эта тварь уныние любит подсекать меня в самый ответственный момент, но разве это все не повод победить его раз и навсегда? О каком унынии может идти речь, когда каждый день, час, минуту и секунду мне угрожает смерть в этом лабиринте? Не должно ли это склизкое толстожопое уныние, наконец, подвинуться, и уступить место другим проблемам в моей жизни?! Почему то злость на уныние странным образом приободрила меня. «Врешь, не возьмешь, – зло думал я, уверенно шагая по бесконечным песчаным коридорам. Пройду, сколько смогу, – думал я, – потом найду какую-нибудь пальму, пожру бананов или кокоса». Больше тут ничего не росло, но я решил не роптать, не желать чего-либо «экстра», тут не вам не ресторан. Решил смириться и не желать чего-либо вкусненького. Монахи-отшельники в горах в каменных кельях всю жизнь питаются травой и плесневелыми сухарями, и ничего, живы. «Не хлебом единым жив человек»(с) вспомнилось мне, и я совсем утвердился в своей мысли, что я не пропаду. Именно в этот момент в своей жизни я, наконец, перестал ныть и расстраиваться и целиком принял все обстоятельства, которые случились со мной. И я принял этот вызов. Значит, небо хотело, хотело, чтобы я столкнулся с этим со всем. Небо вовсе не желало мне зла. Небо просто хотело, чтобы я стал сильнее. Мы увиливаем от нашего распятия на кресте всеми силами. Мы бежим от своего креста, роняя тапки. Мы так боимся столкнуться с болью, увидеть боль, почувствовать боль, принять боль в себя. Но без боли не бывает распятия, а без распятия не бывает спасения. В следующий раз, когда вашей гордыни отвесят оплеуху, подумайте о том, что это всего лишь часть вашего распятия на кресте, и вам станет легче. Пожалейте ваших врагов – они делают вам гадость за гадостью, подножку за подножкой, не ведая, что их вагонетка по ржавым рельсам с дикой скоростью несется в ад. И вам остается только сделать один маленький шаг в сторону, чтобы вас не зацепило. Не нужно сражаться с горящими вагонетками, иначе вы будете снесены. Нужно сделать шаг в сторону и позволить этому безумному огню, стремящемуся в пропасть, пролететь мимо вас. Не осуждайте своих врагов. Эти люди в какой-то определенный момент не защитили свои границы, подписали контракт, впустили зло в душу, и вот, враг рода человеческого вошел в их тела и полностью захватил пульт управления в голове. Бесполезно им что-то говорить и объяснять, давить на совесть (их совесть так же мертва, как и их душа). Просто сделайте шаг в сторону, отступите. Пусть ваша гордыня спит спокойно – на мертвецов не обижаются. Ох, как же я не хотел стать одним из них! Мои глаза еще горели, еще можно было разглядеть блеск в них. Я знал, что главное – сохранять спокойствие. Не дать этим тварям вывести вас из себя, откачнуть вашу энергию. Любое нестабильное состояние проделывает брешь в защите, через которую так удобно выкачать всю вашу энергию. Посему будьте спокойны и рассудительны. «Я спокоен и рассудителен,– думал я, вытирая пот со лба и уже еле переставляя ноги, – я спокоен, я знаю, что я выберусь отсюда. И никто и ничто не сможет мне помешать. Да. Никто и ничто. В том числе я сам. Да. Это точно. Сто процентов», – так говорил я себе, проходя через очередное сплетение абсолютно одинаковых коридоров этого адского лабиринта. Да. Настал момент назвать его настоящим именем. Я, наконец, понял, что структура этого лабиринта создана не без участия темных сил. Я не понял, в какой момент своей жизни я ошибся, где поскользнулся, где моя коса нашла на камень, а тень – на плетень, но я четко осознавал, что бесконечное сплетение этих коридоров – от лукавого. Возможно, мое сознание бродит здесь, а мое тело в это время находится в офисе Moscow City, или на зеленых лугах недалеко от моей дачи. Все, чего хотели темные – запугать меня. Заставить меня паниковать. Проделать дыру, брешь в моей ауре. Сколько лет, сколько зим, а они все пытаются сделать одно и тоже – заставить меня максимально расстроиться и сокрушить. Чтобы я сам, своей волей отдал им энергию. Чтобы я сам провалил задание и заодно свою жизнь. «Врешь, не возьмешь»(с), и не через такое проходили. Справлюсь. В конце концов, я не вчера родился, и знаю все те способы, какими темные пытаются разрушить человека. Если соблазны не действуют, и «пряник» не сработал, действуют кнутом, нагоняя страх. Знайте, что бесы – лишь бестелесные бессильные шептуны. Да, они разрушают человеческие судьбы, нашептывая мысли об измене, или воровстве, или обмане, драке, ссоре или самоубийстве, но, в общем и целом, если человек не ведется на искушения, читает молитвы и причащается, они сделать ничего не могут. Я не велся на их искушения, убить они меня не могли, и тогда, видимо, они решили действовать страхом и создали этот лабиринт. Умно, нечего сказать. В стиле темных, впрочем, как всегда. Только я был кот ученый. Я соображал, что к чему. Меня было не обмануть. Лабиринт был фейковый, построенный где-то в моем сознании темными силами. Вот только выбраться я оттуда не мог по-настоящему. Вот где была моя проблема. Я все взбивал лапками мое молоко, но оно никак не желало становиться маслом, а я никак не мог выбраться из этого кувшина, и силы мои были уже на исходе. Вот так вот. Такие вот «пирожки с глазами, их ядять, они глядять»(с). Всегда ненавидел эту поговорку, но еще хуже, чем эта – про «пирожки с котятами, их едят, они пищат»(с) Что за садистские народные поговорки приходят на ум, когда разум-то как раз и в тупике?
39 глава
Внезапно силы мои покинули меня, я почувствовал себя истощенным. Присел на деревянную сферическую скульптуру. Что-что, а такие штуки вместе с пальмами попадались тут каждый километр, как минимум. Я уже давно не видел людей, (да что там людей, я не встретил ни одного животного или насекомого), и напрочь забыл, в каком я измерении нахожусь. В моем желудке с утра не было ничего лучше кокосовой воды. Не хотелось роптать, ведь вчера, как помню, я ел бананы. Или это было позавчера? Память сбоила, не подавала признаков жизни. Слишком долго я тут находился. Я не смел ныть, ведь в гораздо худших условиях монахи - отшельники существовали в пустынях десятилетиями. Чем я был лучше их? Почему я требовал к себе особое расположение небес? Есть вода – уже отлично, фонтаны тут встречаются с периодичностью, есть кокосы, можно пить кокосовое молочко, есть бананы. С голоду я не умру. Молитвы я помню наизусть, мне не нужен wi-fi, чтобы искать их тексты. Я не пропаду. Да, безусловно, хотелось бы выбраться. Да, это все давит на мозг. Да, бесы регулярно организуют панические атаки. Но я справлюсь. Мне бы понять, для чего это все. Наказание от неба? Проверка моих сил? Расплата за грехи моей прошлой жизни? За косяки в этой? Испытание во имя моего будущего? Поднятие моего уровня света? У меня не было ответов на мои вопросы. Одно я знал точно: если лабиринт устроен в моем разуме (хм, интересно, где тогда валяется мое тело? Оно еще функционально хотя бы?), а если он внутри меня, то и выбраться отсюда я смогу, найдя решение внутри. Осталось всего-то ничего – понять, где оно. В какой части мозга, блин. Хотелось домой, в Москву. Хотя, честно говоря, в моей системе координат слово «Москва» звучало максимально чуждо – я не знал, где это, зачем это, с чем это едят, и где, наконец, я сам? Если бы я был сейчас в Нью-Йорке, я бы понимал, где Москва. Один восьмичасовой перелет – и ты дома. Но здесь… Где я был? Где была Москва? Куда мне надо было лететь, чтобы ее найти? Куда идти: вправо, влево, вверх, вниз? Через сколько пространств и измерений пройти, чтобы выбраться хотя бы в Мытищи или Балашиху, или, на худой конец, на станцию «Лось»? Небо в ответ на мои молитвы молчало. Я запрещал себе роптать. Я погладил деревянную скульптуру, на которой сидел – какой то восточный хай-тек. Откуда они это все сюда напритаскивали? Что они этим хотели сказать? Типа, «умри красиво»? Кем они являлись, эти «они»? Никогда в жизни в мою бедную голову не могло прийти, что можно заблудиться в собственном мозгу и от этого умереть. Нет, жизнь меня к этому не готовила. Я привык сражаться с внешним врагом – с бесами, лярвами, одержимыми, с нечистым духом, со злыми людьми, с теми, кто продал душу и с теми, кто еще в процессе, но я никогда бы не мог подумать, что мой собственный мозг станет врагом мне, и схватка наша будет не на жизнь, а на смерть. Перед моим внутренним взором встал образ великого монаха – воина Александра-Пересвета, тот, о котором знают и помнят многие в монастырях на Тибете и напрочь позабыли русские (как, впрочем, почти о всех своих героях, которыми надлежит гордиться). Он вышел на бой без доспехов, в одном облачении русского монаха великой схимы и с копьём в руке против татаро-монгольского богатыря Челубея, не только освоившего древнейшую практику боевой магии бон-по, но и обретшего статуса "бессмертного". Все знали, что воин, овладевший «Бон-по» непобедим, потому что его сила беспредельно возрастает за счет черных магических заклинаний, которые притягивают силы могучих демонов. Воин, познавший «Бон-по» превращается в единое с демоном существо, за что оплачено своей бессмертной душой. Целью поединка было сломить дух русских, ведь победить Челубея, уже продавшего душу, а посему уже существующего в нескольких измерениях, было невозможно. Почему тибетцы до сих пор помнят Александра-Пересвета? Потому что он это сделал. Он грохнул их «непобедимого» Челубея. Копье могучего Челубея было на метр длиннее всех известных копий того времени, из-за этого его противники оказывались выбитыми из седла, даже не успев его достать своим копьем. Александр –Пересвет вышел, вооруженный лишь молитвою к Богу, и ею же охранялся. На нем не было доспехов, только монашеское облачение. Как и было задумано, копье Челубея пронзило Пересвета насквозь, но отсутствие доспехов дало шанс остаться в седле и нанести ответный удар. Пересвет не был выбит из седла, и немедленно проткнул Челубея своим встречным ударом. На землю оба воина упали вместе: Челубей замертво, а Пересвет непостижимым усилием воли со смертельной раной вернулся к своим, и отдал душу Богу у русских воинов на руках. Со стороны все это выглядело безоговорочной победой русских в поединке и нанесло сокрушительное поражение по духу противника еще даже до начала битвы. Надо ли говорить, что Пересвет был «вживую отпет» Сергием Радонежским, когда шел на этот бой? Надо ли говорить, что он знал, что принесет себя в жертву, когда снимал с себя доспехи и оставался в тоненькой схиме? Эта жертва и смерть Челубея потрясла противника и вдохновила русских на победу. «Непобедимый», продавший душу, объединившийся с демонами, валялся мертв на земле в лужах крови, как обычный смертный - потрясение врага было бесконечным. Куда делся этот развоплощенный темный, продавший душу противник, понятно и ежу. Это две большие разницы, как ты умрешь и куда ты попадешь после смерти. Важнее этого ничего не может быть.
40 глава
Я вдруг почувствовал себя таким одиноким. Захотелось сесть в любой угол песчаного коридора, обнять коленки и рыдать, как в детстве, пока не придет мама и не принесет отвратительного горячего молока с медом. Это пойло, когда я болел, в детстве казалось ужасным, но сейчас бы я его выхлебал с дикой благодарностью, потому что оно пахнет заботой и любовью. Но мамы рядом не было. Рядом со мной не было никого. Это был бы прекрасный повод сдаться, если бы не Он. Перед своим Создателем было стыдно, потому что большей любви к человеку, какие испытывает Бог к своим детям, не может чувствовать никто на Земле. Я бы, может, и рад был сложить лапки. Ветхая часть души моей, по моим подозрениям, частенько не борется должным образом с искушениями. Но та часть души, что порхает как птица в высоком небе, не может дать мне безвольно сдаться, не может дать мне спокойно сдохнуть в углу коридора бесконечного лабиринта моего мозга, у нее, этой части души, в планах встретиться после смерти с Богом, в ежедневнике у нее это записано, высечено в камне, вырезано в граните, записано на лбу, и она положит все силы, но сделает это. Поэтому мне ничего не оставалось, как встать из этого своего «угла отчаяния» и снова идти. Нет, я не рыдал. Бывшие спортсмены не рыдают. А спортсменов бывших не бывает. Когда отказывает мозг, все чувства, и даже сила воли, остается одна она. На одной ней наши русские спортсмены выигрывают все олимпиады. Русская дисциплина. Этот маленький камешек держит, как атлант, на себе все. Когда тебе кажется, что твое тело уже исчерпало свой жизненный лимит и не может больше передвигаться, на арену выходит она – маленькая каменная дисциплина. Ты не можешь нормально сдохнуть при ней. Потому что она владеет всем твоим телом и твоими устремлениями. Ты достигнешь цели, даже если в последний момент перехочешь. «Аще хощу, аще не хощу спаси мя»(с) только сейчас до меня дошел весь глубокий смысл этих слов в вечерней молитве. Иногда на песке остаются только следы ангела, несущего тебя на руках, потому что ты уже не в состоянии идти. Да, эти глупости пишут наивные девчонки в соцсетях в мотивашках, но как же это соответствует действительности! Иногда наши силы иссякают, и мы готовы сдаться.
38 глава
Я прочитал про себя пару молитв, потом, всё еще всхлипывая, поднялся с какого-то деревянного куба, похожего то ли на скамейку, то ли на украшение интерьера, и вновь побрел вперед. Мне оставалось только надеяться на то, что в один прекрасный момент я нажму на такую кнопку, которая, наконец, позволит мне выйти из этого всего, желательно живым и невредимым. Нельзя было рыдать. Я же не сопливая девчонка, в конце концов. Я – воин света. Да, потрепанный в боях и с нервами совсем никуда, но воин. Значит, буду сражаться до последней капли крови. И со своими внутренними грехами, и с внешними темными силами, и со своими страхами и с бесами и лярвами. «Нашу песню не задушишь, не убьешь»(с), я буду бороться. Да, эта тварь уныние любит подсекать меня в самый ответственный момент, но разве это все не повод победить его раз и навсегда? О каком унынии может идти речь, когда каждый день, час, минуту и секунду мне угрожает смерть в этом лабиринте? Не должно ли это склизкое толстожопое уныние, наконец, подвинуться, и уступить место другим проблемам в моей жизни?! Почему то злость на уныние странным образом приободрила меня. «Врешь, не возьмешь, – зло думал я, уверенно шагая по бесконечным песчаным коридорам. Пройду, сколько смогу, – думал я, – потом найду какую-нибудь пальму, пожру бананов или кокоса». Больше тут ничего не росло, но я решил не роптать, не желать чего-либо «экстра», тут не вам не ресторан. Решил смириться и не желать чего-либо вкусненького. Монахи-отшельники в горах в каменных кельях всю жизнь питаются травой и плесневелыми сухарями, и ничего, живы. «Не хлебом единым жив человек»(с) вспомнилось мне, и я совсем утвердился в своей мысли, что я не пропаду. Именно в этот момент в своей жизни я, наконец, перестал ныть и расстраиваться и целиком принял все обстоятельства, которые случились со мной. И я принял этот вызов. Значит, небо хотело, хотело, чтобы я столкнулся с этим со всем. Небо вовсе не желало мне зла. Небо просто хотело, чтобы я стал сильнее. Мы увиливаем от нашего распятия на кресте всеми силами. Мы бежим от своего креста, роняя тапки. Мы так боимся столкнуться с болью, увидеть боль, почувствовать боль, принять боль в себя. Но без боли не бывает распятия, а без распятия не бывает спасения. В следующий раз, когда вашей гордыни отвесят оплеуху, подумайте о том, что это всего лишь часть вашего распятия на кресте, и вам станет легче. Пожалейте ваших врагов – они делают вам гадость за гадостью, подножку за подножкой, не ведая, что их вагонетка по ржавым рельсам с дикой скоростью несется в ад. И вам остается только сделать один маленький шаг в сторону, чтобы вас не зацепило. Не нужно сражаться с горящими вагонетками, иначе вы будете снесены. Нужно сделать шаг в сторону и позволить этому безумному огню, стремящемуся в пропасть, пролететь мимо вас. Не осуждайте своих врагов. Эти люди в какой-то определенный момент не защитили свои границы, подписали контракт, впустили зло в душу, и вот, враг рода человеческого вошел в их тела и полностью захватил пульт управления в голове. Бесполезно им что-то говорить и объяснять, давить на совесть (их совесть так же мертва, как и их душа). Просто сделайте шаг в сторону, отступите. Пусть ваша гордыня спит спокойно – на мертвецов не обижаются. Ох, как же я не хотел стать одним из них! Мои глаза еще горели, еще можно было разглядеть блеск в них. Я знал, что главное – сохранять спокойствие. Не дать этим тварям вывести вас из себя, откачнуть вашу энергию. Любое нестабильное состояние проделывает брешь в защите, через которую так удобно выкачать всю вашу энергию. Посему будьте спокойны и рассудительны. «Я спокоен и рассудителен,– думал я, вытирая пот со лба и уже еле переставляя ноги, – я спокоен, я знаю, что я выберусь отсюда. И никто и ничто не сможет мне помешать. Да. Никто и ничто. В том числе я сам. Да. Это точно. Сто процентов», – так говорил я себе, проходя через очередное сплетение абсолютно одинаковых коридоров этого адского лабиринта. Да. Настал момент назвать его настоящим именем. Я, наконец, понял, что структура этого лабиринта создана не без участия темных сил. Я не понял, в какой момент своей жизни я ошибся, где поскользнулся, где моя коса нашла на камень, а тень – на плетень, но я четко осознавал, что бесконечное сплетение этих коридоров – от лукавого. Возможно, мое сознание бродит здесь, а мое тело в это время находится в офисе Moscow City, или на зеленых лугах недалеко от моей дачи. Все, чего хотели темные – запугать меня. Заставить меня паниковать. Проделать дыру, брешь в моей ауре. Сколько лет, сколько зим, а они все пытаются сделать одно и тоже – заставить меня максимально расстроиться и сокрушить. Чтобы я сам, своей волей отдал им энергию. Чтобы я сам провалил задание и заодно свою жизнь. «Врешь, не возьмешь»(с), и не через такое проходили. Справлюсь. В конце концов, я не вчера родился, и знаю все те способы, какими темные пытаются разрушить человека. Если соблазны не действуют, и «пряник» не сработал, действуют кнутом, нагоняя страх. Знайте, что бесы – лишь бестелесные бессильные шептуны. Да, они разрушают человеческие судьбы, нашептывая мысли об измене, или воровстве, или обмане, драке, ссоре или самоубийстве, но, в общем и целом, если человек не ведется на искушения, читает молитвы и причащается, они сделать ничего не могут. Я не велся на их искушения, убить они меня не могли, и тогда, видимо, они решили действовать страхом и создали этот лабиринт. Умно, нечего сказать. В стиле темных, впрочем, как всегда. Только я был кот ученый. Я соображал, что к чему. Меня было не обмануть. Лабиринт был фейковый, построенный где-то в моем сознании темными силами. Вот только выбраться я оттуда не мог по-настоящему. Вот где была моя проблема. Я все взбивал лапками мое молоко, но оно никак не желало становиться маслом, а я никак не мог выбраться из этого кувшина, и силы мои были уже на исходе. Вот так вот. Такие вот «пирожки с глазами, их ядять, они глядять»(с). Всегда ненавидел эту поговорку, но еще хуже, чем эта – про «пирожки с котятами, их едят, они пищат»(с) Что за садистские народные поговорки приходят на ум, когда разум-то как раз и в тупике?
39 глава
Внезапно силы мои покинули меня, я почувствовал себя истощенным. Присел на деревянную сферическую скульптуру. Что-что, а такие штуки вместе с пальмами попадались тут каждый километр, как минимум. Я уже давно не видел людей, (да что там людей, я не встретил ни одного животного или насекомого), и напрочь забыл, в каком я измерении нахожусь. В моем желудке с утра не было ничего лучше кокосовой воды. Не хотелось роптать, ведь вчера, как помню, я ел бананы. Или это было позавчера? Память сбоила, не подавала признаков жизни. Слишком долго я тут находился. Я не смел ныть, ведь в гораздо худших условиях монахи - отшельники существовали в пустынях десятилетиями. Чем я был лучше их? Почему я требовал к себе особое расположение небес? Есть вода – уже отлично, фонтаны тут встречаются с периодичностью, есть кокосы, можно пить кокосовое молочко, есть бананы. С голоду я не умру. Молитвы я помню наизусть, мне не нужен wi-fi, чтобы искать их тексты. Я не пропаду. Да, безусловно, хотелось бы выбраться. Да, это все давит на мозг. Да, бесы регулярно организуют панические атаки. Но я справлюсь. Мне бы понять, для чего это все. Наказание от неба? Проверка моих сил? Расплата за грехи моей прошлой жизни? За косяки в этой? Испытание во имя моего будущего? Поднятие моего уровня света? У меня не было ответов на мои вопросы. Одно я знал точно: если лабиринт устроен в моем разуме (хм, интересно, где тогда валяется мое тело? Оно еще функционально хотя бы?), а если он внутри меня, то и выбраться отсюда я смогу, найдя решение внутри. Осталось всего-то ничего – понять, где оно. В какой части мозга, блин. Хотелось домой, в Москву. Хотя, честно говоря, в моей системе координат слово «Москва» звучало максимально чуждо – я не знал, где это, зачем это, с чем это едят, и где, наконец, я сам? Если бы я был сейчас в Нью-Йорке, я бы понимал, где Москва. Один восьмичасовой перелет – и ты дома. Но здесь… Где я был? Где была Москва? Куда мне надо было лететь, чтобы ее найти? Куда идти: вправо, влево, вверх, вниз? Через сколько пространств и измерений пройти, чтобы выбраться хотя бы в Мытищи или Балашиху, или, на худой конец, на станцию «Лось»? Небо в ответ на мои молитвы молчало. Я запрещал себе роптать. Я погладил деревянную скульптуру, на которой сидел – какой то восточный хай-тек. Откуда они это все сюда напритаскивали? Что они этим хотели сказать? Типа, «умри красиво»? Кем они являлись, эти «они»? Никогда в жизни в мою бедную голову не могло прийти, что можно заблудиться в собственном мозгу и от этого умереть. Нет, жизнь меня к этому не готовила. Я привык сражаться с внешним врагом – с бесами, лярвами, одержимыми, с нечистым духом, со злыми людьми, с теми, кто продал душу и с теми, кто еще в процессе, но я никогда бы не мог подумать, что мой собственный мозг станет врагом мне, и схватка наша будет не на жизнь, а на смерть. Перед моим внутренним взором встал образ великого монаха – воина Александра-Пересвета, тот, о котором знают и помнят многие в монастырях на Тибете и напрочь позабыли русские (как, впрочем, почти о всех своих героях, которыми надлежит гордиться). Он вышел на бой без доспехов, в одном облачении русского монаха великой схимы и с копьём в руке против татаро-монгольского богатыря Челубея, не только освоившего древнейшую практику боевой магии бон-по, но и обретшего статуса "бессмертного". Все знали, что воин, овладевший «Бон-по» непобедим, потому что его сила беспредельно возрастает за счет черных магических заклинаний, которые притягивают силы могучих демонов. Воин, познавший «Бон-по» превращается в единое с демоном существо, за что оплачено своей бессмертной душой. Целью поединка было сломить дух русских, ведь победить Челубея, уже продавшего душу, а посему уже существующего в нескольких измерениях, было невозможно. Почему тибетцы до сих пор помнят Александра-Пересвета? Потому что он это сделал. Он грохнул их «непобедимого» Челубея. Копье могучего Челубея было на метр длиннее всех известных копий того времени, из-за этого его противники оказывались выбитыми из седла, даже не успев его достать своим копьем. Александр –Пересвет вышел, вооруженный лишь молитвою к Богу, и ею же охранялся. На нем не было доспехов, только монашеское облачение. Как и было задумано, копье Челубея пронзило Пересвета насквозь, но отсутствие доспехов дало шанс остаться в седле и нанести ответный удар. Пересвет не был выбит из седла, и немедленно проткнул Челубея своим встречным ударом. На землю оба воина упали вместе: Челубей замертво, а Пересвет непостижимым усилием воли со смертельной раной вернулся к своим, и отдал душу Богу у русских воинов на руках. Со стороны все это выглядело безоговорочной победой русских в поединке и нанесло сокрушительное поражение по духу противника еще даже до начала битвы. Надо ли говорить, что Пересвет был «вживую отпет» Сергием Радонежским, когда шел на этот бой? Надо ли говорить, что он знал, что принесет себя в жертву, когда снимал с себя доспехи и оставался в тоненькой схиме? Эта жертва и смерть Челубея потрясла противника и вдохновила русских на победу. «Непобедимый», продавший душу, объединившийся с демонами, валялся мертв на земле в лужах крови, как обычный смертный - потрясение врага было бесконечным. Куда делся этот развоплощенный темный, продавший душу противник, понятно и ежу. Это две большие разницы, как ты умрешь и куда ты попадешь после смерти. Важнее этого ничего не может быть.
40 глава
Я вдруг почувствовал себя таким одиноким. Захотелось сесть в любой угол песчаного коридора, обнять коленки и рыдать, как в детстве, пока не придет мама и не принесет отвратительного горячего молока с медом. Это пойло, когда я болел, в детстве казалось ужасным, но сейчас бы я его выхлебал с дикой благодарностью, потому что оно пахнет заботой и любовью. Но мамы рядом не было. Рядом со мной не было никого. Это был бы прекрасный повод сдаться, если бы не Он. Перед своим Создателем было стыдно, потому что большей любви к человеку, какие испытывает Бог к своим детям, не может чувствовать никто на Земле. Я бы, может, и рад был сложить лапки. Ветхая часть души моей, по моим подозрениям, частенько не борется должным образом с искушениями. Но та часть души, что порхает как птица в высоком небе, не может дать мне безвольно сдаться, не может дать мне спокойно сдохнуть в углу коридора бесконечного лабиринта моего мозга, у нее, этой части души, в планах встретиться после смерти с Богом, в ежедневнике у нее это записано, высечено в камне, вырезано в граните, записано на лбу, и она положит все силы, но сделает это. Поэтому мне ничего не оставалось, как встать из этого своего «угла отчаяния» и снова идти. Нет, я не рыдал. Бывшие спортсмены не рыдают. А спортсменов бывших не бывает. Когда отказывает мозг, все чувства, и даже сила воли, остается одна она. На одной ней наши русские спортсмены выигрывают все олимпиады. Русская дисциплина. Этот маленький камешек держит, как атлант, на себе все. Когда тебе кажется, что твое тело уже исчерпало свой жизненный лимит и не может больше передвигаться, на арену выходит она – маленькая каменная дисциплина. Ты не можешь нормально сдохнуть при ней. Потому что она владеет всем твоим телом и твоими устремлениями. Ты достигнешь цели, даже если в последний момент перехочешь. «Аще хощу, аще не хощу спаси мя»(с) только сейчас до меня дошел весь глубокий смысл этих слов в вечерней молитве. Иногда на песке остаются только следы ангела, несущего тебя на руках, потому что ты уже не в состоянии идти. Да, эти глупости пишут наивные девчонки в соцсетях в мотивашках, но как же это соответствует действительности! Иногда наши силы иссякают, и мы готовы сдаться.
