РУССКИЙ РОМАН УМЕР В 1991 ГОДУ, И НИКТО НЕ ПРИШЁЛ НА ПОХОРОНЫ Почему за тридцать с лишним лет не появилось ни одной книги уровня «Мастера и Маргариты»

Я начну с признания, которое должен сделать любой честный человек, берущийся за эту тему.

Я сам не написал большого русского романа. Более того — я точно знаю, что не напишу. И не потому что бездарен (хотя, возможно, и поэтому тоже — кто из нас до конца в себе уверен?). А потому что я болен той же болезнью, что и все мы. Я знаю её диагноз. Я вижу её симптомы. Но знать название вируса — не значит быть от него привитым. Так вот: я хочу поговорить об этом вирусе. О том, почему в стране, которая подарила миру Толстого, Достоевского и Булгакова, вот уже тридцать с лишним лет не рождается роман, от которого у людей подкашиваются ноги.
Не хороший роман. Не талантливый. Не «отмеченный критиками».
А такой, после которого человек закрывает книгу, смотрит в стену и понимает, что он уже не тот, кем был четыреста страниц назад.
Почему именно 1991-й? Точка разлома
Давайте разберёмся с датой, потому что она — не случайна и не выбрана для красного словца.
Русский роман всегда рождался из общей боли. Не из частной. Не из персональной травмы. А из того невыносимого чувства, что у миллионов людей болит одно и то же — и никто не может это выговорить, пока не придёт один и не выговорит за всех.
Достоевский выговорил боль человека, раздавленного между верой и разумом, — и половина мира вздрогнула. Толстой выговорил ужас человека, который живёт «правильно» и вдруг понимает, что вся его правильная жизнь — ложь, — и от «Смерти Ивана Ильича» до сих пор немеют руки. Булгаков выговорил трагедию художника, которому зажали рот, — и «Мастер и Маргарита» стал Евангелием советской интеллигенции.
Что объединяет все эти тексты?
Общая система координат. Общий язык. Общая территория смысла.
Вот она — ключевая вещь. Большой роман возможен только тогда, когда автор и читатель живут внутри единого смыслового поля. Когда есть общее «мы», пусть даже это «мы» мучается, раздирается на части и ненавидит само себя.
В 1991 году это «мы» — распалось. Не страна распалась. Не империя. Распался общий язык.
Ещё вчера сто пятьдесят миллионов человек — при всех различиях — имели один набор опорных координат: общую историю, общий миф, общую травму, общий список прочитанных книг. Можно было ненавидеть советскую систему, но вы ненавидели её на общем языке, и эта общая ненависть тоже была формой связи.
А потом координаты исчезли. Не заменились новыми — именно исчезли. Как если бы из системы навигации одновременно убрали все спутники, и каждый корабль оказался один в открытом море с размагниченным компасом.
Вот почему 1991-й. Не потому что «раньше было лучше». А потому что умер общий язык. А роман — это всегда разговор на общем языке о том, что болит у всех.
Три примера, которые доказывают мою правоту (к сожалению)
Я не буду голословным. Я приведу три конкретных случая из последних тридцати лет, которые показывают: талант есть, мастерство есть, а большого романа — нет.
Пример первый: Людмила Улицкая, «Даниэль Штайн, переводчик» (2006)
Великолепная, умная, многослойная книга. Основана на реальной биографии Оскара Шиндлера еврейского происхождения — Даниэля Руфайзена, монаха-кармелита, спасавшего евреев во время Холокоста и впоследствии уехавшего в Израиль.
Улицкая попыталась сделать именно то, о чём я говорю: написать роман о великой общей боли — о вине, вере, границах между народами и религиями. Роман получил «Большую книгу» — главную литературную премию страны.
И что?
Спросите сегодня у ста человек на улице, читали ли они «Даниэля Штайна». Девяносто восемь посмотрят на вас так, будто вы назвали им марку незнакомого стирального порошка.
Проблема не в качестве романа. Проблема в том, что Улицкая писала для аудитории, которая в 2006 году уже разошлась по разным комнатам. Одни читали Улицкую. Другие — Донцову. Третьи — вообще перестали читать. Общего читателя, который одновременно открыл бы эту книгу на кухнях от Калининграда до Владивостока, — больше не существовало.
Пример второй: Евгений Водолазкин, «Лавр» (2012)
Вот это было близко. По-настоящему близко.
«Лавр» — роман о средневековом русском целителе, проживающем путь от греха к святости. Водолазкин — учёный-медиевист, и он сделал невероятную вещь: смешал древнерусский язык с современным, создал текст, который одновременно звучит как житие святого и как психологический триллер.
Роман получил премию «Большая книга», был переведён на множество языков, его заметили в Европе и Америке. Критики заговорили о «возвращении большого русского романа».
Но вот что показательно. «Лавр» прекрасен — однако он обращён назад. Это великолепная архитектурная реставрация, а не новый собор. Водолазкин гениально воссоздал тот мир, в котором общий язык ещё существовал, — мир, где Бог, грех, искупление и милосердие были общими координатами для всех. Но он не нашёл — и не мог найти — такого же общего языка для нашего сегодня.
И это не упрёк Водолазкину. Это диагноз эпохе.
Пример третий: Алексей Иванов, «Тобол» (2017)
Алексей Иванов — может быть, самый мощный прозаик своего поколения. «Географ глобус пропил» — живой, больной, смешной текст, по которому сняли фильм с Хабенским, и полстраны обсуждало, как школьный учитель напивается с учениками на сплаве. Значит, Иванов умеет попадать в нерв? Безусловно.
И вот Иванов пишет «Тобол» — эпический двухтомник о петровской эпохе в Сибири. Масштаб — толстовский. Количество персонажей — как в «Войне и мире». Столкновение цивилизаций, религий, культур. Огромная панорама.
Роман получил хорошие отзывы, по нему сняли фильм. Но «Тобол» не стал тем, чем стала «Война и мир» — текстом, который меняет сознание читателя.
И знаете почему? Потому что Толстой в «Войне и мире» писал не о прошлом. Он писал о настоящем — через прошлое. Каждый его читатель узнавал себя в князе Андрее, в Пьере Безухове, в Наташе Ростовой. Читатель Толстого читал о 1812 годе, а думал о себе, о своей жизни, о своих вопросах.
А читатель Иванова? Он читает о петровской Сибири — и думает о петровской Сибири. Потому что у него больше нет тех общих вопросов, которые можно было бы переложить на исторический материал. Вопросы стали частными. Мои вопросы — не ваши. Ваши — не мои. У нас нет общего Пьера Безухова, потому что мы сами перестали быть общими.
Диагноз: атомизация боли
Теперь давайте назовём вещи своими именами.
Русская литература последних тридцати лет — это не пустыня. Тут я буду честен: здесь есть талантливые, серьёзные, глубокие авторы. Но все они работают в условиях, в которых большой роман невозможен по определению.
Потому что боль стала частной.
Посмотрите, что происходит. Самый модный жанр последнего десятилетия — автофикшн. Я пишу о себе. О своих травмах. О своём теле. О своей семье. И это бывает талантливо, точно, пронзительно. Но это всегда история одного человека, обращённая к таким же одиноким одиночкам.
Это литература, которая не объединяет, а подтверждает разъединение. Каждый — в своей травме. Каждый — в своей терапии. Мы больше не кричим хором. Мы шепчем каждый в свой диктофон.
А большой роман — это всегда хор. Даже если его пишет один человек.
Вот парадокс: в XIX веке Достоевский сидел один в комнате и писал «Братьев Карамазовых» — а получался голос эпохи. Сейчас тысячи авторов сидят каждый в своей комнате и пишут каждый о своём — а получается тысяча голосов, которые не складываются в хор.
Потому что хор — это не когда много людей поют. Хор — это когда много людей поют одну песню.
А у нас больше нет общей песни.
«Так напиши сам!» — и почему я не могу
Я жду этого вопроса. Более того — я сам его себе задаю примерно раз в неделю, обычно по ночам, когда самоирония работает с перебоями, а самомнение выходит на пиковую мощность.
Так вот: я не могу. И я знаю, почему не могу.
Потому что я — плоть от плоти этого раздробленного мира. Я тоже атомизирован. Я тоже сижу в своей комнате со своей частной болью и обращаюсь к своей частной аудитории. Я знаю, как устроен механизм большого романа, — так же, как музыковед знает, как устроена симфония, но не может написать ни одного такта, от которого у людей бежали бы мурашки.
Видеть болезнь и быть от неё свободным — разные вещи.
Я заражён. Мы все заражены. И признание этого — может быть, первый шаг к выздоровлению. Или не первый. Может, вообще не шаг, а просто констатация. Но я предпочитаю честную констатацию красивому вранью.
Кто виноват и что делать (спойлер: никто и ничего)
Русская литература задавала два вечных вопроса: «Кто виноват?» и «Что делать?» — и в этом, собственно, состояла половина её величия, а вторая половина состояла в том, что она никогда не давала ответов.
Я тоже не дам.
Я не знаю, появится ли снова большой русский роман. Может быть, появится — когда случится что-то настолько огромное и общее, что заставит нас снова заговорить на одном языке. Но желать этого страшно, потому что в русской истории такие моменты обычно стоили очень дорого.
А может быть, время большого романа прошло — не только в России, а вообще. Может быть, это была форма, рождённая определённой эпохой, как готический собор или эпическая поэма. Никто ведь не сокрушается, что сегодня не пишут новую «Илиаду».
Но мне — именно мне, лично, частным образом — от этой мысли не легче. Потому что я помню, как однажды, в семнадцать лет, закрыл последнюю страницу «Мастера и Маргариты» и несколько минут не мог пошевелиться. Мир изменился. Я изменился. Между мной и миром что-то произошло — что-то, что было больше меня и больше книги.
Я с тех пор ищу это чувство. Перечитываю, открываю новое, надеюсь.
Не нахожу.
И тридцать лет — слишком большой срок, чтобы это было случайностью.

Эпилог, который не хочется писать

Русский роман не умер, потому что кончились таланты.
Русский роман не умер, потому что люди перестали читать.
Русский роман не умер, потому что интернет всё испортил.
Русский роман умер, потому что мы перестали быть «мы».
А «мы» — это не идеология. Не государство. Не скрепы, будь они неладны. «Мы» — это когда миллионы людей одновременно чувствуют одно и то же и не могут это назвать, пока кто-то один не найдёт слова.
Слова есть. Русский язык по-прежнему великий и могучий, и словарь его бездонен.
Но нет того общего чувства, которое эти слова должны назвать.
Или — и вот здесь моё сердце начинает биться чаще — чувство есть, а мы просто боимся его узнать. Боимся посмотреть ему в лицо. Боимся признать, что у нас снова болит одно и то же.
И если это так, то где-то сейчас — я хочу в это верить — кто-то сидит в комнате. Не в Москве, может быть. Может, в Воронеже, в Красноярске, в Казани. Сидит, и пишет, и не знает ещё, что пишет тот самый роман.
А мы не знаем, что ждём.
Но ждём.