Глава 1. Треснувшая чашка
Чашка треснула в тот самый момент, когда графиня Орлова подняла её к губам — тонкая, как волос, линия пробежала от золочёного края до самого донца, и горячий шоколад потёк на белоснежную скатерть. Все замерли: в доме статской советницы Варвары Петровны Засецкой, которую за глаза называли Фарфоровой вдовой, треснувшая чашка означала больше, чем просто испорченный сервиз.
— Клеймо, — прошептала графиня, глядя на донце. — Это не императорское клеймо.
Варвара Петровна не шелохнулась. Она сидела во главе стола — прямая, как струна клавесина, в чёрном платье с брабантскими кружевами на воротнике. Её лицо — бледное, с тонкими чертами, словно выписанными кистью на фарфоре, — не выразило ничего. Только пальцы чуть сильнее сжали ручку своей чашки.
— Милая Катерина Ивановна, — сказала она графине голосом, в котором мёд мешался с уксусом, — вы так расстроены кончиной моего супруга, что видите дурные знаки повсюду. Это клеймо Императорского завода. Просто... старое.
Но я-то видел правду. Я, Алексей Данилович Вяземцев, переводчик при Коллегии иностранных дел, волею случая оказавшийся за этим проклятым столом, видел, как дрогнула жилка на виске хозяйки. И видел клеймо на разбитой чашке — двуглавый орёл был перевёрнут.
Глава 2. Дом на Миллионной
Меня пригласили в дом Засецкой по делу, не имевшему отношения к фарфору. Требовалось перевести письма покойного Петра Андреевича Засецкого — статский советник вёл обширную переписку с саксонскими мануфактурами, и вдове нужно было разобраться в долгах и обязательствах. Тридцать рублей за неделю работы — сумма, от которой не отказываются мелкие дворяне с хорошим образованием и скверными доходами.
Дом на Миллионной поражал не роскошью — роскошь в Петербурге дело обычное, — а какой-то выморочной точностью. Всё здесь было выверено, как в аптекарской лавке: расстояния между картинами, углы, под которыми стояли кресла, даже свечи в канделябрах, казалось, горели по расписанию. И везде — фарфор. Полки с фигурками пастушек и амуров, витрины с сервизами, каминные часы в фарфоровой оправе, табакерки, вазы, чашки...
— Покойный супруг собирал, — пояснила Варвара Петровна при первой встрече. — Говорил, что фарфор — единственное, что останется от нашего века. Всё сгниёт, развалится, а фарфор будет стоять и через тысячу лет.
— Если не разобьётся, — заметил я.
Она улыбнулась — быстро, как трещина пробегает по глазури.
— Всё может разбиться, сударь. Вопрос только — отчего и когда.
Глава 3. Перевёрнутый орёл
Письма Засецкого оказались странными. Среди обычных торговых бумаг — заказы на сервизы, счета, расписки — попадались послания, написанные шифром. Не государственным — я бы узнал, в Коллегии нас учили всем употребительным шифрам Европы, — а частным, любительским. Цифры вместо слов, инициалы вместо имён.
«С.Б. подтверждает: синяя кобальтовая даст нужный оттенок при 1200. Белая глина из К. проверена — чиста. Ждите образцы с меткой перевёрнутого орла».
Перевёрнутый орёл. Как на разбитой чашке.
Я переписывал, переводил, делал вид, что ничего не понимаю. Варвара Петровна заходила редко — скользила по комнате, как тень, проверяла мою работу, иногда просила прочесть вслух то или иное письмо. При этом её лицо оставалось непроницаемым, но я научился замечать знаки: чуть прикушенная губа означала тревогу, медленный поворот головы — раздумье, быстрый взгляд в окно — решение принято.
На четвёртый день она спросила:
— Что вы думаете о смерти моего мужа, Алексей Данилович?
— Я слышал, апоплексический удар. Печальная, но не редкая участь.
— Да. Не редкая. Особенно когда человек много знает и мало молчит.
Она вышла, оставив меня с бумагами и тревогой.
Глава 4. Письмо из переплёта
В тот вечер я обнаружил новое письмо — не в общей пачке, а выпавшее из переплёта немецкого торгового кодекса. Оно было адресовано не Засецкому, а его жене. И было написано почерком, который я видел в других бумагах — почерком самого покойного.
«Варенька, если ты читаешь это, значит, С.Б. сделал своё дело. Прости меня. Я думал, что смогу выйти из игры, но перевёрнутого орла не обманешь. Фарфор, который я делал для них — не просто фарфор. В глазури — белый порошок из аптеки Штоля. Одна чашка — и человек уснёт навеки, без следов, без подозрений. С.Б. грозился открыть правду, если я не продолжу. Теперь, видимо, он решил, что я знаю слишком много. Береги себя. Уезжай. Но сначала — разбей всё с перевёрнутым орлом. Всё до последней чашки. П.З.»
Глава 5. Вечерний приём
Вечерний приём у Фарфоровой вдовы считался событием. Не светским — до светских раутов надо было дорасти по рангу и богатству, — но достаточно важным для определённого круга. Собирались чиновники средней руки, несколько обедневших аристократов, купцы с претензиями, офицеры без полков. И все пили из фарфора Засецкой.
Я понял замысел слишком поздно.
Варвара Петровна не уничтожила отравленный фарфор. Она решила использовать его.
За столом сидело двенадцать человек, и у каждого в руках была смерть в чашке. Белая, расписанная кобальтом, с золочёным краем. Только на моей чашке был обычный орёл. И на чашке самой хозяйки.
Статский советник Бестужев — грузный, с лицом, красным от портвейна и жадности, — рассказывал о новых пошлинах на саксонский фарфор. Именно он подписывал разрешения на ввоз. Именно он, судя по инициалам в письмах, был тем самым С.Б.
— Скоро весь русский фарфор пойдёт через мои руки, — хвастался он. — А кто не согласен, тот пусть пеняет на себя. Конкуренция, знаете ли, дело жестокое.
— Как смерть, — тихо сказала Варвара Петровна.
— Что? Ах да, как смерть! Ваш покойный супруг это понял слишком поздно. Царствие ему небесное.
Он поднял чашку. Остальные — за ним. Я тоже поднял, но не пил — следил за хозяйкой. Она улыбалась.
— За покойного, — сказала она. — И за справедливость.
Выпили все, кроме меня. И графини Орловой — её чашка уже треснула.
— Странный вкус, — заметил купец Саблин.
— Новый сорт, — ответила Варвара Петровна. — Из особой глины. Мой муж его очень ценил.
Тут я понял вторую часть замысла. Не все чашки были отравлены. Только одна. И я знал чья.
Глава 6. Апоплексический удар
Бестужев умер через час. Тихо — просто заснул в кресле и не проснулся. Доктора сказали — апоплексический удар. Как у Засецкого.
Остальные гости разъехались в смятении. Я остался — не мог уйти, не узнав правды.
— Вы знали, которая чашка, — сказал я Варваре Петровне, когда мы остались вдвоём.
— Знала.
— Как?
Она подошла к витрине, взяла одну из фигурок — пастушку с ягнёнком.
— Мой муж был гением фарфора. Не только коммерсант — художник, химик, изобретатель. Он создал глазурь, которая меняет цвет, если в напитке есть яд. Чуть-чуть — на полтона теплее обычного. Незаметно для того, кто не знает. Но я знала. Я всегда смотрела на чашки. И сегодня увидела — чашка Бестужева стала теплее по тону.
— Но как яд попал именно в его чашку?
— Никак. Яд был во всех чашках с перевёрнутым орлом. Но сработал только один — тот, что реагирует на повышенную кислотность. А Бестужев страдал изжогой, постоянно пил соду. Мой муж это знал. И создал яд, который становится смертельным только в щелочной среде.
Я смотрел на неё — на эту хрупкую женщину в трауре, которая только что хладнокровно убила человека.
— Вы отомстили.
— Я защитилась. Бестужев убил моего мужа, когда тот отказался делать отравленный фарфор. Теперь Бестужев мёртв. Справедливо, не находите?
— А остальной фарфор? С ядом?
Она улыбнулась — и впервые улыбка дошла до глаз.
— Будет разбит. Весь до последней чашки. Но сначала...
Она подошла ко мне близко — так близко, что я почувствовал запах её духов. Французские, с нотой горького миндаля.
— Сначала вы поможете мне разобрать остальные письма. И найти всех, кто участвовал в этом деле. С.Б. был не один.
Глава 7. Ночь в доме вдовы
Ночь в доме Фарфоровой вдовы.
Я не должен был остаться, но остался. Не должен был подниматься по скрипучей лестнице в её спальню, но поднялся. Не должен был целовать её холодные, пахнущие шоколадом губы, но целовал.
Она сбросила траур, как змея кожу. Под чёрным платьем оказалось тело, белое и гладкое, как... как фарфор, чёрт возьми, другого сравнения не подобрать. Только тёплое. Живое. С родинкой под левой грудью, с тонким шрамом на бедре.
— Откуда шрам? — спросил я, целуя это несовершенство совершенства.
— Муж. В первую брачную ночь. Был пьян и груб.
— Вы его любили?
— Я любила того, кем он мог бы быть. Но фарфор оказался ему дороже. Сначала — красота фарфора. Потом — деньги от фарфора. Потом — власть через фарфор. А под конец — смерть в фарфоре.
Она лежала, раскинувшись на простынях, как разбитая статуэтка. Прекрасная в своей сломанности.
— А вы? — спросила она. — Вы меня боитесь?
— Боюсь.
— И правильно. Я опасна.
— Знаю.
— И всё равно здесь?
— Видимо, я глупец.
— Или влюблены.
— Это одно и то же.
Она засмеялась — тихо, грудным смехом. Потом притянула меня к себе.
— Знаете, что такое фарфор? — шептала она, пока я целовал её шею. — Это глина, прошедшая через огонь. Обожжённая до звона. До прозрачности. Я — тоже фарфор. Меня обожгла жизнь. И теперь я могу быть прекрасной. Или могу разбиться на острые осколки и резать.
В ту ночь она была и тем, и другим.
Глава 8. Крысы из нор
Письмо пришло через три дня. Без подписи, но я узнал почерк — видел его в бумагах Засецкого среди корреспондентов.
«Мадам, нам известно о прискорбной кончине статского советника Бестужева в вашем доме. Полагаем, вы понимаете деликатность ситуации. Фарфоровое дело должно продолжаться. Ждём вас послезавтра в полдень в мастерской на Песках. Не приходите одна. И захватите образцы. Особенно — с перевёрнутым орлом».
Варвара Петровна прочитала письмо спокойно.
— Крысы выползают из нор, — сказала она. — Думают, вдова — лёгкая добыча.
— Что будете делать?
— Пойду. С вами. И с образцами.
— Это ловушка.
— Разумеется. Но в ловушку можно попасть с двух сторон.
Глава 9. Мастерская на Песках
Мастерская на Песках оказалась заброшенным флигелем при старой усадьбе. Когда-то здесь, видимо, был гончарный цех — в углу ещё стоял полуразрушенный горн. Пахло сыростью, глиной и чем-то химическим.
Нас ждали трое. Купец Саблин — тот самый, что был на злополучном ужине. Мастер с Императорского завода — худой немец по фамилии Штоль. И молодой офицер в мундире Преображенского полка.
— Сударыня, — начал Саблин. — Мы знаем о деле вашего покойного супруга. И о том, что случилось с Бестужевым. Неосторожно с вашей стороны.
— Что вы хотите?
— Сотрудничества. Ваш муж создал идеальное оружие. Яд, который не оставляет следов. Фарфор, который может убить. Это стоит больших денег.
— И больших виселиц, — добавила Варвара Петровна.
Офицер шагнул вперёд.
— Мадам, вы не понимаете. Это вопрос государственной важности. Враги России повсюду. С таким оружием...
— С таким оружием вы убьёте всех, кто вам не угоден, и назовёте это патриотизмом.
Немец заговорил — с сильным акцентом:
— Фрау Засецкая, я изучал записи вашего мужа. Гениально! Соединение кобальта с экстрактом белладонны, стабилизированное в глазури при температуре... Но без его формул я не могу воспроизвести. Нужны точные пропорции.
Варвара Петровна открыла ридикюль, достала свёрток.
— Вот. Три чашки. С перевёрнутым орлом. Последние.
Саблин взял одну, поднёс к окну, разглядывая.
— Откуда мы знаем, что это те самые?
— Проверьте, — пожала плечами вдова.
Штоль достал из кармана пузырёк, капнул что-то в чашку. Жидкость зашипела, изменила цвет.
— Да! — воскликнул он. — Это оно! Реакция правильная!
— Прекрасно, — сказал офицер. — Теперь, мадам, вы отдадите нам все записи мужа. И будете работать с нами.
— А если откажусь?
Офицер выхватил пистолет.
— Было бы печально. Ещё одна внезапная смерть. Вдова не выдержала горя, наложила на себя руки...
Варвара Петровна засмеялась.
— Господа, вы сделали две ошибки. Первая — вы думаете, что я боюсь смерти. Вторая...
Она взяла одну из чашек, поднесла к губам.
— Вторая — вы поверили, что яд в глазури.
И выпила — до дна, что бы там ни было.
Все замерли.
Глава 10. Яд в глине
— Яд не в глазури, — продолжила она спокойно. — Яд в глине. В особой белой глине из Касимова, которую мой муж покупал у одного знакомого рудознатца. Глина естественным образом содержит соли мышьяка. Безвредные — пока их не нагреть выше тысячи двухсот градусов в присутствии кобальта. Тогда происходит реакция, и...
Штоль вскрикнул, схватился за горло. Он ведь капал реактив в чашку, потом поднёс к носу, вдохнул пары...
Саблин попятился, выронив чашку. Она разбилась — и мелкая фарфоровая пыль поднялась в воздух.
— Не дышите! — крикнул офицер, но было поздно.
Варвара Петровна стояла спокойно. Мы с ней заранее заткнули ноздри воском, незаметно, под видом насморка.
— Вы все уже вдохнули достаточно, — сказала она. — Симптомы начнутся через час. Паралич дыхания. Смерть через два часа. Если, конечно, не получите противоядие.
— Какое противоядие? — прохрипел Саблин.
— То, которое знал мой муж. И которое знаю я. Но сначала — условия.
Глава 11. Условия
Они согласились на всё. Подписали бумаги о передаче всех долгов Засецкого. Отказались от претензий на мастерскую. Написали признания в убийстве Петра Засецкого — под диктовку вдовы, с именами всех сообщников.
Когда Штоль уже хрипел на полу, а у Саблина пошла пена изо рта, Варвара Петровна достала из ридикюля второй свёрток.
— Вот противоядие. Простая магнезия с мелом. Растворить в воде и выпить.
Офицер схватил порошок, но вдова остановила его:
— Сначала вы, поручик Долгов. Да, я знаю вашу фамилию. Вы уйдёте. Сейчас. И никогда больше не появитесь ни в моём доме, ни в моей жизни. Иначе копии ваших признаний попадут к вашему полковому командиру. А он, насколько мне известно, терпеть не может интриганов.
Поручик бросил пистолет и выбежал. Остальные получили противоядие — ровно столько, чтобы выжить, но не забыть урок.
Глава 12. Осколки
Когда мы вернулись на Миллионную, Варвара Петровна велела принести молоток.
— Помогите мне, — сказала она.
Мы били фарфор до полуночи. Чашки, блюдца, вазы, фигурки — всё с перевёрнутым орлом превращалось в осколки. Она била методично, спокойно, словно совершала обряд. Я — с остервенением, словно убивал прошлое.
Под конец остался только большой сервиз в витрине — тот самый, первый, с которого всё началось.
— Этот оставим, — сказала она. — Как напоминание.
— О чём?
— О том, что красота может убивать. И что любовь к вещам опаснее любви к людям.
Она была вся в фарфоровой крошке — в волосах, на платье, на руках. В лунном свете из окна казалась призраком.
— Что теперь? — спросил я.
— Теперь я свободна. Впервые в жизни. Можно уехать. В Италию, например. Или в Париж.
— Одна?
Она подошла, взяла меня за руку. Её пальцы были холодными и исцарапанными осколками.
— А вы хотите со мной? После всего, что видели? Зная, на что я способна?
— Именно поэтому.
— Я могу вас погубить.
— Я знаю.
— Глупец.
— Уже говорили.
Она поцеловала меня — губы солёные от слёз, которых я не заметил в темноте.
— Хорошо. Но сначала закончим с письмами. Там ещё есть имена. И я хочу, чтобы все они знали — Фарфоровая вдова помнит всё.
