Глава первая. Тело у алтаря
Мертвецы, как правило, молчат. Этот — кричал.
Не горлом, разумеется. Горло его было располосовано от уха до уха, и крови натекло столько, что каменные плиты церкви Святого Симеона сделались чёрными, будто их облили дёгтем. Кричало его лицо — искажённое такой мукой, словно он узрел нечто худшее, чем собственную смерть. Кричали руки — одна вцепилась в край алтарной пелены, другая прижимала к груди конверт, запечатанный красным воском.
Я стоял в трёх шагах от тела и чувствовал, как холод февральского утра пробирается под шинель, под кафтан, под сорочку — до самых костей. Но дрожал я не от холода.
— Не подходите ближе, — сказал отец Варсонофий. Голос его был тих, однако в этой тишине звенела сталь. — Сие место осквернено.
Священник стоял у колонны, сцепив руки, и губы его шевелились в беззвучной молитве. Крупный, грузный, с бородой, в которой седина ещё боролась с чернотой, он казался изваянием из тёмного камня. Только глаза выдавали — бегали, метались, не могли остановиться ни на мне, ни на трупе, ни на чём-либо вообще.
— Кто он? — спросил я.
— Не ведаю.
— Когда нашли?
— На рассвете. Сторож отпирал двери к заутрене.
— Сторож где?
— Отослан. Не след ему...
Отец Варсонофий осёкся, и я понял, что он хотел сказать: «Не след ему видеть». Но сторож уже видел. И я видел. И скоро увидит весь Петербург — слухи в этом городе распространяются быстрее, чем чума.
Я шагнул к телу, проигнорировав предостережение священника. В конце концов, меня за тем и прислали — коллежский регистратор при Тайной экспедиции, мелкая сошка, но с полномочиями осматривать трупы, когда их находят в местах, беспокоящих начальство. А труп в церкви, у самого алтаря — это беспокоит начальство чрезвычайно.
Покойнику было лет сорок — сорок пять. Одет дорого: кафтан тёмно-зелёного бархата, жилет с серебряным шитьём, чулки шёлковые, башмаки с пряжками. Перстень на левой руке — массивный, с чёрным камнем. Парик отсутствовал, и собственные волосы мертвеца, каштановые с проседью, были коротко острижены на манер, который я видел у отставных военных.
Лицо... Лицо я запомню до конца своих дней. Не из-за раны — раны я навидался. Из-за выражения. Рот открыт в беззвучном крике, глаза вытаращены, на лбу залегла складка такого ужаса, будто умирающий глядел в лицо самому Сатане.
А может, и глядел.
Я присел на корточки, стараясь не вступить в кровь. Конверт в руке мертвеца был зажат крепко — пришлось разгибать уже окоченевшие пальцы. Воск на печати треснул, но символ ещё читался: якорь, обвитый змеёй.
Купеческий знак? Родовой герб? Я не узнавал.
— Его не будут отпевать, — раздался голос отца Варсонофия за моей спиной. Теперь в нём была не сталь — свинец. — Вы должны это понять сразу, сударь. Что бы вы ни выяснили, кем бы он ни оказался — церковного погребения не будет.
Я обернулся.
— Почему?
Священник смотрел куда-то сквозь меня, и губы его снова зашевелились.
— Потому что он уже был мёртв, — прошептал отец Варсонофий. — Когда вошёл сюда — он уже был мёртв.
Глава вторая. Конверт
В карете, трясущейся по Невской першпективе, я вскрыл конверт.
Внутри оказался единственный лист плотной бумаги, исписанный убористым почерком. Чернила выцвели, словно письму было не меньше десяти лет. Но дата в углу гласила: «3 февраля 1761 года». То есть — позавчера.
«Милостивая государыня, — начиналось письмо. — Пишу Вам, ибо совесть моя более не может нести груз, который я взвалил на неё одиннадцать лет назад. Вы заслуживаете знать правду о Вашем муже. Он не погиб в море, как Вам сказали. Он был убит — мною, по приказу человека, которого Вы ныне зовёте благодетелем. Доказательства сего злодеяния я храню в тайнике, известном лишь мне. Ежели Вы желаете их получить, приходите 5 февраля, в полночь, в церковь Святого Симеона. Приходите одна. Тот, кого Вы считаете мёртвым, будет ждать».
Подписи не было.
Я перечитал письмо трижды. Потом откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
«Тот, кого Вы считаете мёртвым, будет ждать».
Покойник в церкви — он писал это письмо? Или получал его? «Милостивая государыня» — кто она? И кто тот «муж», погибший «в море» одиннадцать лет назад?
Карета остановилась у моего дома на Литейной. Трёхэтажный каменный, разделённый на дюжину квартир, каждая теснее предыдущей. Моя располагалась под самой крышей — две комнаты, печь, которая дымила больше, чем грела, и окно с видом на соседскую помойную яму. Но зато — тишина. А тишина для человека моей службы дороже золота.
Я поднялся по скрипучей лестнице, отпер дверь — и замер на пороге.
В моём кресле, у моего стола, при свете моей сальной свечи сидела женщина.
Она была закутана в плащ с капюшоном, и лицо её скрывала тень. Но я видел руки — тонкие, белые, без единого кольца, — которые сжимали такой же конверт, как тот, что лежал у меня в кармане. Та же бумага. Та же печать: якорь, обвитый змеёй.
— Дмитрий Николаевич Ларин? — спросила она.
Голос низкий, грудной, с едва заметной хрипотцой. Голос женщины, которая много плакала или много курила. А может, и то, и другое.
— Кто вас впустил? — Я положил руку на эфес шпаги. Дурная привычка — в моём положении шпага больше для украшения, — но жест успокаивал.
— Ваш замок, сударь, не остановит даже ребёнка.
Она откинула капюшон, и я увидел её лицо.
Лет тридцати, может, чуть больше. Черты резкие, почти мужские — высокие скулы, прямой нос, твёрдый подбородок. Брови тёмные, густые, глаза — серые, как февральское небо над Невой. Волосы собраны под чепец, но одна прядь выбилась и лежала на плече, чёрная и блестящая, как вороново крыло.
Красивой её назвать было нельзя. Но забыть это лицо — тоже.
— Меня зовут Анастасия Павловна Вершинина, — сказала она. — Вдова капитана второго ранга Ильи Вершинина. Который, как мне сообщили, утонул одиннадцать лет назад. Которого, как я теперь знаю, убили.
Она положила свой конверт на стол.
— И которого я видела прошлой ночью в церкви Святого Симеона. Живым.
Глава третья. Вдова
Я закрыл дверь. Потом — запер. Потом прошёл к столу, сел напротив гостьи и налил себе водки из штофа, стоявшего на подоконнике. Руки не дрожали. Почти.
— Ваше письмо, — сказал я. — Могу я прочесть?
Она кивнула.
Текст был идентичен тому, что нашли у мертвеца. Слово в слово. Только в конце — приписка, сделанная другим почерком, торопливым и корявым: «Не верьте ни единому слову. Он лжёт. Ваш муж жив. И он — чудовище».
— Приписка, — сказала Анастасия Павловна, — была на конверте. Внутри. Засунута под печать.
— Вы пошли в церковь? В полночь?
— Пошла.
— Одна?
— Разумеется.
Я отпил водки. Она обожгла горло и разлилась по жилам, отгоняя холод — не февральский, иной.
— Что вы видели?
Вдова помолчала. Её пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули, но лицо осталось неподвижным.
— Церковь была заперта. Я ждала у паперти. В половине первого услышала шаги внутри. Потом — скрип. Дверь приоткрылась. Сама. Я вошла.
Она остановилась, и я увидел, как серые глаза потемнели.
— Внутри горела одна свеча. У алтаря. В её свете стоял человек. Он был ко мне спиной, но я узнала его. Узнала по плечам, по посадке головы, по тому, как он держал руки. Это был Илья. Мой муж.
— Который утонул одиннадцать лет назад.
— Которого я похоронила. Пустой гроб, но я бросала землю и плакала, как положено вдове.
— И он обернулся?
— Нет. Он сказал: «Не подходи, Настенька. Не смотри на меня. Ты не должна была приходить». Голос был его. Тот самый голос. И он назвал меня так, как называл только он — никто больше не знал этого имени.
Водка больше не грела. Мне стало холодно, очень холодно, хотя печь исправно дымила в углу.
— Что было дальше?
— Он сказал: «Уходи. То, что ты увидишь утром, — не я. Помни меня таким, каким я был». Потом свеча погасла. Я услышала шаги — быстрые, удаляющиеся. Потом — хрип. Потом — звук, как будто что-то тяжёлое упало на камень. Потом — тишина.
— Вы не закричали? Не побежали?
Анастасия Павловна посмотрела на меня, и в её взгляде не было страха. Только усталость — глубокая, многолетняя, въевшаяся в кости.
— Сударь, я одиннадцать лет живу с тенью мёртвого мужа. Я не боюсь темноты. Я боюсь правды. И я побежала — но не прочь. Я побежала к алтарю.
— И нашли тело.
— Нашла. Человек лежал лицом вниз. В спине — нож. Рукоять торчала между лопаток. Я перевернула его. И увидела...
Она замолчала. Пальцы её сжались в кулаки.
— Это был не мой муж.
— Кто?
— Не знаю. Чужой человек. Но с лицом... изуродованным. Словно кто-то резал его уже мёртвого. Срезал кожу со лба, со щёк. Как маску.
Я вспомнил лицо покойника в церкви. Складка ужаса на лбу. Вытаращенные глаза. Открытый рот.
Но никаких следов увечий. Никаких срезов. Только рана на горле.
— Вы уверены, что видели именно это?
— Уверена.
— Тело, которое я осматривал сегодня утром, — я вытащил конверт из кармана, — выглядело иначе. Лицо не тронуто. Только горло.
Анастасия Павловна побледнела. Впервые за весь разговор её маска дала трещину.
— Значит, — прошептала она, — тел было два.
Глава четвёртая. Отец Варсонофий
Церковь Святого Симеона стояла на берегу Фонтанки, в том месте, где река делает излучину и вода замедляет бег, будто в раздумье — течь дальше или повернуть назад. Каменное здание, приземистое, с тяжёлой колокольней, похожей на кулак, занесённый для удара. В сумерках февральского вечера церковь казалась не храмом — крепостью.
Я пришёл один. Анастасия Павловна осталась у меня на квартире — её присутствие могло насторожить священника. А мне нужен был разговор с отцом Варсонофием. Откровенный.
Он принял меня в ризнице — тесной комнате, заставленной сундуками с облачениями и полками с книгами. Пахло ладаном, воском и чем-то ещё — кислым, тяжёлым. Страхом, понял я. Так пахнет человеческий страх.
— Вы вернулись, — сказал священник. Он сидел за столом, перед ним лежала раскрытая Псалтирь, но взгляд его был устремлён не в книгу — в пустоту. — Зачем?
— Расскажите мне о втором теле.
Он вздрогнул. Еле заметно, но я увидел.
— Не понимаю, о чём вы.
— Отец Варсонофий, — я сел напротив, — вы сказали утром, что покойник «уже был мёртв, когда вошёл». Странные слова для священника. Что вы имели в виду?
Молчание. Тяжёлое, как свинцовая плита.
— Я видел его, — выдавил наконец отец Варсонофий. — Позавчера. Третьего февраля. Он пришёл на исповедь.
— Тот самый человек? С перерезанным горлом?
— Да.
— И что он исповедал?
— Вы знаете, что тайна исповеди священна. Я не могу...
— Он мёртв. Мёртвых не судят.
Священник поднял глаза. В них стояли слёзы.
— Он сказал, что убил человека. Одиннадцать лет назад. По приказу. За деньги. И что тот человек вернулся.
Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.
— Вернулся? Как — вернулся?
— Он сказал: «Я зарезал его и бросил в воду. Но он не утонул. Он приходит ко мне каждую ночь. Стоит у кровати и смотрит. Не говорит ничего — только смотрит. И я знаю, что он придёт за мной. Скоро. Совсем скоро».
— И вы поверили?
— Я священник. Я верю в то, что душа бессмертна. А значит — мёртвые могут возвращаться.
Отец Варсонофий перекрестился. Рука его дрожала.
— Но дело не в этом. Дело в том, что я узнал его. Человека, который пришёл на исповедь. Он назвался чужим именем, но я его узнал.
— Кто он?
— Степан Бессонов. Бывший боцман. Служил на фрегате «Святой Павел» под командой капитана Вершинина. Одиннадцать лет назад был объявлен погибшим — вместе с капитаном, вместе со всей командой. Корабль затонул в шторме у берегов Эстляндии.
Вершинин. Муж Анастасии Павловны.
Всё начинало складываться — но картина, которая вырисовывалась, была чудовищной.
— Вы отказали в отпевании, — сказал я. — Не потому, что он самоубийца. Не потому, что еретик. Вы отказали, потому что он — уже был отпет. Одиннадцать лет назад. Как погибший на «Святом Павле».
Отец Варсонофий кивнул.
— Нельзя отпевать дважды. Это... противоестественно. Это значит — признать, что первое отпевание было ложным. Что церковь ошиблась. Или солгала.
— А церковь не ошибается?
Священник не ответил. Только закрыл Псалтирь — медленно, осторожно, будто боялся разбудить кого-то, спящего между страниц.
— Уходите, сударь, — прошептал он. — Уходите и не возвращайтесь. То, что вы ищете, — не для живых.
Глава пятая. Тайна «Святого Павла»
Архивы Адмиралтейства располагались в подвале — сыром, холодном, провонявшем плесенью и крысиным помётом. Здесь хранились судовые журналы, рапорты, донесения — вся бумажная изнанка российского флота. И здесь, среди пыльных папок, я нашёл то, что искал.
«Святой Павел». Фрегат сорокапушечный, построен в 1748 году на Санкт-Петербургской верфи. Командир — капитан второго ранга Илья Дмитриевич Вершинин. Экипаж — сто восемьдесят три человека. Задание — секретное сопровождение груза из Ревеля в Кронштадт.
Последняя запись в судовом журнале: «12 октября 1750 года. Шторм усиливается. Держим курс на Гогланд. Да поможет нам Бог».
Рапорт о гибели: «Фрегат «Святой Павел» погиб 13 октября 1750 года в шторме близ острова Гогланд. Тел не найдено. Обломки обнаружены рыбаками у эстляндского берега. Погибшими считать всех».
Но была ещё одна папка. Тоньше, без номера, с печатью, которую я уже видел: якорь, обвитый змеёй.
Внутри — единственный лист.
«Секретно. Его Сиятельству графу П.И.Ш. Сообщаю, что задание выполнено. Груз изъят. Свидетели устранены. Следы уничтожены. Бессонов».
Ни даты, ни подписи, ни объяснений.
Я сидел в подвале, глядя на этот лист, и понимал, что держу в руках смертный приговор. Чей? Ещё не ясно. Но кто-то умер за этот «груз». И кто-то — жил одиннадцать лет с его тайной.
— Занимательное чтение?
Голос раздался за моей спиной, и я подскочил, опрокинув стул.
У двери стоял человек. Высокий, тощий, в чёрном кафтане без украшений. Лицо — узкое, бледное, с глубоко посаженными глазами. Он улыбался, но улыбка не затрагивала глаз.
— Коллежский регистратор Ларин, — сказал он. — Мы не знакомы, но я о вас наслышан. Любопытный молодой человек. Настойчивый. Неосторожный.
— Кто вы?
— Надворный советник Греков. Особая канцелярия. — Он шагнул в комнату, и я заметил, что двигается он бесшумно — как кошка, как тень. — Вы нашли кое-что интересное. Будьте добры, положите на стол.
— Это относится к расследованию...
— Это относится к делам, которые вас не касаются. — Улыбка исчезла. — Тело в церкви — Степан Бессонов. Убийца, вор, предатель. Его зарезали те, кому он задолжал. Конец истории.
— А капитан Вершинин?
Греков помолчал. Потом достал из кармана табакерку, открыл, поднёс к носу.
— Вершинин мёртв. Одиннадцать лет. Его вдова получает пенсию. Его имя занесено в списки героев, погибших на службе Отечеству. Так было — так и останется.
— А если нет?
— Тогда, — Греков втянул табак, чихнул деликатно, — тогда вы окажетесь в очень неприятном положении. Вы, вдова, священник — все, кто слишком много знает. Поверьте, Дмитрий Николаевич, некоторые тайны лучше хоронить вместе с мертвецами. Даже если мертвецы... не совсем мертвы.
Он забрал папку со стола. Развернулся к выходу.
— Доброй ночи, сударь. Советую выспаться. Завтра будет трудный день.
И ушёл — так же бесшумно, как появился.
Глава шестая. Ночь
Я вернулся на Литейную за полночь. Февральский ветер выл в подворотнях, швырял в лицо колючий снег, забирался под одежду ледяными пальцами.
