Я поворачиваюсь к нему. Медленно. Нельзя так злить беременную женщину.
– Если ты сейчас не заткнёшься… я сделаю так, что тебе очень не понравится.
Он фыркает.
– Да давай, удиви меня!
И продолжает что-то нести – уже не слова, а сплошной поток грязи и стёба. В моменте меня накрывает. Я не думаю. Вообще. Рука сама взлетает. И я со всей силы бью его бутылкой прямо в лицо.
Глухой удар. И мне пофиг, что он за рулём, что мы в потоке машин и… что на заднем сиденье наш ребёнок.
Машина виляет влево. Но Данила удерживает руль. Вижу, как он нервно сглатывает. Кадык дёргается. Лицо каменеет, и на нём мгновенно проступают багровые пятна – удар пришёлся по переносицу и лбу. Челюсти сжаты. Острый взгляд, устремлённый в лобовое стекло, становится ледяным.
Включает поворотник и сворачивает к ближайшему супермаркету. Заезжает на парковку. Тормозит так резко, что ремень безопасности больно врезается мне в грудь.
Движок не глушит, но выходит. Идёт к багажнику. Слышу глухой стук. Достаёт нижнюю часть коляски. Металлический каркас звякает, раскладывается.
Далее – распахивает заднюю дверь и аккуратно вытаскивает автокресло с дочкой. Молча закрепляет его на колёсах. Всё исполняет в зловещем спокойствии. Движения точные. Уверенные.
«Высаживает», – доходит до моего воспалённого мозга.
Я не собираюсь умолять. Хватит. Открываю дверь и тоже выхожу. Ноги подкашиваются, тошнота подступает к горлу с новой силой, но я держу спину ровно.
Данила даже не смотрит в мою сторону. Прыгает за руль, бьёт по газам. БМВ с пробуксовкой срывается с места, оставляя за собой облако сизого дыма и запах горелой резины.
До дома недалеко. Я качу коляску к пешеходному переходу. Колёса тихо шуршат по асфальту. Майя мирно сопит, даже не подозревая, что произошло.
Ну вот. Кажется, и всё. Зачем я калечу свою жизнь? И жизнь своих детей?
Детей… Слово режет. Ведь скоро одного уже не будет.
Поднимаю голову и сквозь кроны елей вижу голубое небо. Тут темно и сыро, поэтому мне необходимо выбраться наружу. Карабкаюсь по отвесным стенам глубокой ямы. В руке у меня какой-то заострённый предмет, которым я выбиваю в земле что-то наподобие ступенек. Вставляю ногу… другую… Не понимаю, как стою, но держусь и продолжаю свой путь наверх. Наконец мне удаётся высунуть голову. Подтягиваюсь на руках. И вдруг – пощёчина. Ещё одна. Неприятно. Но страх снова свалиться на дно сырой ямы заставляет терпеть.
– Куприянова! Куприянова! – чувствую, как кто-то хлещет меня по щекам и слышу свою фамилию откуда-то извне. – Просыпаемся!
С трудом разлепляю глаза. Веки тяжеленные. Ничего не вижу. Всё мутно. Напрягаю зрение. Кое-что проясняется.
Какая-то тётка в белом халате склоняется надо мной.
– Ну, наконец-то, – облегчённо вздыхает она. – Как ты себя чувствуешь?
Сначала вопрос кажется мне странным, но буквально через несколько секунд память возвращается короткими, болезненными вспышками.
Утро. Лика забирает Майю, обещая, что всё будет в порядке, а я смотрю на дочку и чувствую, как внутри всё выгорает до пепла. Брат молча везёт меня в клинику. Меня привычно подташнивает. Пью воду.
Иду в приёмный покой. Там оформляют бумаги и отправляют дальше.
И вот я в палате. Белые стены давят. Я сижу на краю койки, вцепившись пальцами в казённую простыню. Ожидание просто изнуряет. Хочу встать, выбежать в коридор, сорвать с себя этот нелепый больничный халат и нестись босиком куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Но тело не слушается. Я буквально прилипаю к этой койке, врастаю в неё от бессилия.
– Куприянова! – голос медсестры звучит как приговор.
Подскакиваю, едва не теряя равновесие. Иду по длинному, стерильному коридору в сопровождении медсестры. Как под конвоем. Чувствую себя главной грешницей мира, которую ведут на казнь. Каждый шаг отдаётся эхом в позвоночнике. Навстречу выкатывают каталку. На ней лежит женщина. Бледная, с приоткрытым ртом, абсолютно безжизненная под воздействием наркоза. Её рука безвольно свисает. Меня пронзает ледяной стрелой: скоро и я буду такой же куклой с выключенным сознанием.
Распахиваются двери операционной. Запах… этот специфический запах спирта, металла и смерти. Здесь всё подчинено четкому ритму. Люди в масках, чепчиках, сосредоточенные, отстраненные. Никто не улыбается. Здесь не до сантиментов.
– Ложитесь сюда, – сухо командует медсестра, указывая на гинекологическое кресло.
В этот момент я просто врастаю ногами в линолеум. Часто хлопаю ресницами, пытаясь смахнуть пелену, но глаза беспощадно жгут слёзы. Они такие горячие, что кажется, выжигают дорожки на коже.
– Смелее, милочка, у нас очередь, – подталкивает меня медсестра.
Делаю шаг к ступенькам. Колени подгибаются. Слёзы уже не просто текут. Они душат. Меня начинает колотить в мелкой, постыдной дрожи. В голове пульсирует одна-единственная мысль: «Ещё можно повернуть назад». Но я, словно в трансе, забираюсь на этот холодный металл.
Ложусь. Стол под моим весом вибрирует от того, как сильно меня трясёт. Рыдания прорываются наружу. Громкие и абсолютно неконтролируемые. Я плачу от невыносимой, раздирающей жалости к себе и к тому маленькому, кто ещё не знает, что его уже приговорили.
Кто-то отводит мою руку в сторону. Плечо перетягивает жгут.
– Давайте уже скорее наркоз! – слышу раздражённый голос.
Игла противно прокалывает вену. Свет ламп меркнет, а я падаю в чёрную яму…
…Так вот откуда я только что выбиралась во сне.
Медсестра проверяет пульс, оценивает моё состояние и равнодушно говорит:
– Через полчаса можете вставать, но не резко, – предупреждает она. – Выписка будет готова после полудня.
Она уходит. Я осматриваюсь вокруг. В палате две койки. На второй пусто.
Откидываюсь на подушку. На сердце слишком гадко. Внутри сидит глупая надежда, что мне ничего не сделали. Но факт налицо.
Рука сама ложится на живот. Плоский. Чужой. Пустой.
Нет больше тошноты. И нет во мне новой жизни.
Как будто чего-то не хватает. Кто-то вырвал кусок моей души, в котором жили чувства. Нет больше того магнита, который так тянул… Нет любви. Одно сплошное безразличие. Даже нет прошлого. Я разжимаю хватку, потому что держать уже нечего.
Мне всего этого безумно жаль. Но всё умерло. Снова накатывают рыдания. Утыкаюсь лицом в подушку и даю себе волю для прощальных слёз. Сердце крошится на мелкие осколки, каждый отвалившийся осколок – это отдельная боль.
Не нужно мне никаких денег от Данилы. Не буду унижаться и предъявлять чеки. Я сама похоронила это прошлое, и сама оплачу его поминки. Отныне я обязана взять в свои руки нашу с Майей судьбу.
Проходят дни, отдаляя меня от того переломного момента.
Но я всё ещё наглухо придавлена тяжёлой бетонной плитой. Удивляюсь, что вообще ещё живу и дышу через раз. Наверно, ребёнок не даёт мне окончательно загнуться морально. Как я ещё не задохнулась под таким прессом и не сдохла окончательно?
За окном май — белые вишни, розовые яблони, густой запах сирени. Природа будто издевается. У неё-то всё по плану. А у меня через одно место. Пронзительно-голубое небо, без единого облачка, как чистый лист, на котором мне нечем писать. Хочется исчезнуть из этого города, где каждый угол напоминает об ошибках и потерях.
Мне нужно в другой мир, где меня никто не знает, где я просто прохожий без груза прошлого. Где можно отдышаться и начать заново.
Но пока нельзя. Потому что впереди ещё одно испытание. Экзамены. От них зависит всё. Моё будущее. И возможность свалить из этого душного города к маме в Германию. Мой билет в другую жизнь.
Игорь и Лика буквально вытаскивают меня за шкирку из этого состояния. Не дают раскиснуть. Не дают утонуть в себе.
Лика берёт на себя Майю. Гуляет с ней, кормит, играет. Даёт мне время.
А Игорь… Он становится моим репетитором. Садится напротив, раскладывает тетради, ручки.
– Валери-Бэрри, поехали, – говорит спокойно.
Математика. Английский. Цифры, формулы, слова – всё смешивается в голове в кашу.
Я туплю. Жёстко. Иногда мне кажется, что даже деревянное полено соображает быстрее меня. Я ведь почти два года не сидела за партой. И сейчас мозг будто высох. Не воспринимает. Не запоминает.
– Ещё раз, – спокойно повторяет Игорь.
И снова объясняет.
Я злюсь. На себя. На всё. Но это мой шанс. Поэтому пытаюсь за месяц впихнуть в голову то, что нормальные люди учат годами. Едва ли за месяц можно наверстать всё. Но должно же хоть что-то отложиться. Должно сработать.
Чем ближе время экзаменов, тем сильнее нервяк. Кто только придумал эту дичь? Зачем так мучить людей? Каждый экзамен забирает у меня по году жизни, если не больше.
Как-то мне удаётся что-то блеять на английском… Математические задания похлеще ребусов. И лишь экзамен по местному языку даётся мне сравнительно легко.
Каким-то чудом я вытягиваю всё на минималках. Не важно, какие оценки. Важно, что есть проходной бал.
В июле получаю заветный аттестат, а в конце этого же месяца мы с Майей летим в Германию.
На стойке регистрации сдаю багаж – небольшой чемодан на четырёх колёсах. Игорь с Ликой провожают нас до зоны контроля.
– Матери и Эдику пламенный привет! – Игорь передаёт мне рюкзак и крепко обнимает.
– Мы будем скучать, – говорит Лика и тоже обнимает.
Они легонько жмут ручку и ножку Майи, которая сидит в коляске и улыбается, демонстрируя два нижних зуба.
Проходим контроль быстро. До вылета полтора часа. Я с рюкзаком за плечами и с коляской не спеша брожу по аэропорту, заглядывая в магазины. Пшикаю пробники духов, мажу тестеры кремов. Потом прогуливаюсь по залу, наблюдая, как взлетают и садятся самолёты. Майя засыпает.
Объявляют посадку на наш рейс. Толпа пассажиров выходит к самолёту немецкой авиакомпании. Я за всеми. Люди ручейком тянутся к трапу.
Один за другим они поднимаются по ступеням и исчезают в чреве лайнера, словно их проглатывает огромный металлический кит.
Летнее солнце слепит глаза. Я сощуриваюсь, наблюдая как пустеет трап.
Маюня не думает просыпаться. Я вынимаю сонного ребёнка из коляски, и замираю в нерешительности. Нужно как-то сложить коляску. Но одной рукой это сделать невозможно. Майя потихоньку открывает глаза. Опустить её на асфальт – это очень плохая идея. Девчонка ползает, как реактивная, и через минуту мне придётся вылавливать её под самолётом или где-то на взлётной полосе. Не вариант.
Стюардесса в аккуратной синей форме что-то говорит мне на немецком. Быстро, мягко, с профессиональной улыбкой. Я не понимаю ни слова. Только киваю, как дурочка. Она машет рукой, приглашая внутрь. А как? Как я оставлю коляску?
– Девушка, идите в самолет! Они сами заберут, – раздается спокойный голос за спиной.
Вдруг рядом возникает молодой человек. Улавливаю цитрусовые нотки парфюма, а первое, что замечаю – очки в тонкой стильной оправе, за которыми скрываются очень внимательные, чуть насмешливые глаза. Он высокий. Не громоздкий, но крепкий. Лицо спокойное. Тёмно-русые волосы слегка растрёпаны как после пробежки. Лёгкая щетина, будто он не успел побриться перед рейсом. И спокойная, чуть застенчивая улыбка.
На нём простая серая худи и джинсы – ничего кричащего, но есть какая-то надёжность. Как будто он из тех, кто не проходит мимо, когда кому-то плохо.
– Её надо сложить... – лепечу я, чувствуя себя полной дурой.
– Ща разберёмся. Вы ребёнка, главное, держите! – он подмигивает Майе. – Я помогу.
Он решительно ставит свой рюкзак на землю и тянется к раме. Я свободной рукой показываю, куда нажать и как потянуть рычаг. Наши пальцы на мгновение касаются одной и той же защёлки. Но я почему-то сразу убираю руку, будто меня ударило током.
Он быстро соображает. Движения точные, без суеты. Через полминуты коляска сложена.
– Командная работа, – улыбается он.
И в этой улыбке нет ни капли самодовольства. Только лёгкость.
Я ловлю себя на том, что смотрю чуть дольше, чем нужно. И первой отвожу взгляд.
– Всё, – говорит он, поднимая её. – Пойдёмте.
Мы поднимаемся по трапу. Экипаж приветствует нас. Парень оставляет коляску персоналу и проходит в салон. Я чуть мешкаю, открывая в телефоне электронный билет, чтобы уточнить ряд и место. Потом иду следом.
Все пассажиры на своих местах. Мы, кажется, последние.
Я внимательно просматриваю номера рядов. Останавливаюсь напротив своего ряда. Стюардесса уже ищет место для моей ручной клади, раздвигает чьи-то сумки.
Наше с Майей место у прохода. Я усаживаю дочь на это место, чтобы снять с плеч рюкзак. И обалдеваю. На среднем кресле сидит он. Как такое возможно? Совпадение?
– Помочь? – он пробует подняться.
Но Майя начинает активно елозить. Я придерживаю, чтобы не упала.
– Нет… Да… – теряюсь я.
Но парень уже своей широкой ладонью ограничивает активность ребёнка. Мелкая удивлённо глазеет на незнакомца, но молчит. А ведь может и возмутиться. Тогда будет весело. Достаю небольшой пакетик с детским питанием, две детские игрушки и засовываю в сетчатый кармашек впередистоящего кресла. Рюкзак отдаю стюардессе, чтобы она запихнула его на полку.
– Спасибо, – любезно благодарю парня, поднимая дочь.
Усаживаюсь сама. Майю беру на колени. Самолёт уже движется, и вовсю идёт инструктаж.
Взлетаем плавно. Но я чувствую, как меня вдавливает в сиденье. Классное ощущение. Мы поднимаемся выше. Жаль, что я не могу смотреть в иллюминатор.
Майя начинает вертеться. Ей не нравится сидеть пристёгнутой. Я качаю её на коленях и нашёптываю на ушко песенку. Какое-то время она сидит более-менее спокойно. А потом желает вырваться. Я не отпускаю. Она выгибается дугой.
– Так, гимнастка, – говорю строго. – Прекрати. Видишь, все сидят на своих местах.
Только девятимесячной дочке до лампочки, кто и что делает. Ей нужно раздолье. А где его взять?
Самолёт уже набрал высоту, и ремень можно расстегнуть. Майя сначала активно прыгает у меня на коленях. Но ей быстро надоедает, и она просится на пол. Встаю в проходе, и ставлю дочь перед собой. Она тут же шлёпается на четвереньки и чешет вперёд.
Но долго так развлекаться не получается. Кому-то из пассажиров резко приспичило в туалет. Кто-то просто стоит в проходе. А потом появляется тележка, на которой стюардесса развозит еду.
Беру мелкую под мышку и возвращаюсь на своё место. Протираю ей руки влажной салфеткой. Достаю пауч-пюре. Майя делает несколько глотков. И всё. Мотает головой, отказывается кушать.
Я-то надеялась, что она будет спать в самолёте, а зря. Мой ребёнок требует движа. В итоге закатывает свой фирменный концерт со всеми выкрутасами.
Я уже чувствую, что на мою голову обрушивается, как минимум, сотня проклятий. Естественно, никто из пассажиров не высказывается открыто, но я охотно верю, что многим не по душе пронзительный детский ор. Ума не приложу, как её успокоить. Знала бы, что так будет, закачала бы мультфильмы заранее, а теперь без интернета – засада.
– Можно я попробую? – тихо спрашивает парень, наклоняясь ко мне и обжигая дыханием.
– Если ты сейчас не заткнёшься… я сделаю так, что тебе очень не понравится.
Он фыркает.
– Да давай, удиви меня!
И продолжает что-то нести – уже не слова, а сплошной поток грязи и стёба. В моменте меня накрывает. Я не думаю. Вообще. Рука сама взлетает. И я со всей силы бью его бутылкой прямо в лицо.
Глухой удар. И мне пофиг, что он за рулём, что мы в потоке машин и… что на заднем сиденье наш ребёнок.
Машина виляет влево. Но Данила удерживает руль. Вижу, как он нервно сглатывает. Кадык дёргается. Лицо каменеет, и на нём мгновенно проступают багровые пятна – удар пришёлся по переносицу и лбу. Челюсти сжаты. Острый взгляд, устремлённый в лобовое стекло, становится ледяным.
Включает поворотник и сворачивает к ближайшему супермаркету. Заезжает на парковку. Тормозит так резко, что ремень безопасности больно врезается мне в грудь.
Движок не глушит, но выходит. Идёт к багажнику. Слышу глухой стук. Достаёт нижнюю часть коляски. Металлический каркас звякает, раскладывается.
Далее – распахивает заднюю дверь и аккуратно вытаскивает автокресло с дочкой. Молча закрепляет его на колёсах. Всё исполняет в зловещем спокойствии. Движения точные. Уверенные.
«Высаживает», – доходит до моего воспалённого мозга.
Я не собираюсь умолять. Хватит. Открываю дверь и тоже выхожу. Ноги подкашиваются, тошнота подступает к горлу с новой силой, но я держу спину ровно.
Данила даже не смотрит в мою сторону. Прыгает за руль, бьёт по газам. БМВ с пробуксовкой срывается с места, оставляя за собой облако сизого дыма и запах горелой резины.
До дома недалеко. Я качу коляску к пешеходному переходу. Колёса тихо шуршат по асфальту. Майя мирно сопит, даже не подозревая, что произошло.
Ну вот. Кажется, и всё. Зачем я калечу свою жизнь? И жизнь своих детей?
Детей… Слово режет. Ведь скоро одного уже не будет.
Глава 66
Поднимаю голову и сквозь кроны елей вижу голубое небо. Тут темно и сыро, поэтому мне необходимо выбраться наружу. Карабкаюсь по отвесным стенам глубокой ямы. В руке у меня какой-то заострённый предмет, которым я выбиваю в земле что-то наподобие ступенек. Вставляю ногу… другую… Не понимаю, как стою, но держусь и продолжаю свой путь наверх. Наконец мне удаётся высунуть голову. Подтягиваюсь на руках. И вдруг – пощёчина. Ещё одна. Неприятно. Но страх снова свалиться на дно сырой ямы заставляет терпеть.
– Куприянова! Куприянова! – чувствую, как кто-то хлещет меня по щекам и слышу свою фамилию откуда-то извне. – Просыпаемся!
С трудом разлепляю глаза. Веки тяжеленные. Ничего не вижу. Всё мутно. Напрягаю зрение. Кое-что проясняется.
Какая-то тётка в белом халате склоняется надо мной.
– Ну, наконец-то, – облегчённо вздыхает она. – Как ты себя чувствуешь?
Сначала вопрос кажется мне странным, но буквально через несколько секунд память возвращается короткими, болезненными вспышками.
Утро. Лика забирает Майю, обещая, что всё будет в порядке, а я смотрю на дочку и чувствую, как внутри всё выгорает до пепла. Брат молча везёт меня в клинику. Меня привычно подташнивает. Пью воду.
Иду в приёмный покой. Там оформляют бумаги и отправляют дальше.
И вот я в палате. Белые стены давят. Я сижу на краю койки, вцепившись пальцами в казённую простыню. Ожидание просто изнуряет. Хочу встать, выбежать в коридор, сорвать с себя этот нелепый больничный халат и нестись босиком куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Но тело не слушается. Я буквально прилипаю к этой койке, врастаю в неё от бессилия.
– Куприянова! – голос медсестры звучит как приговор.
Подскакиваю, едва не теряя равновесие. Иду по длинному, стерильному коридору в сопровождении медсестры. Как под конвоем. Чувствую себя главной грешницей мира, которую ведут на казнь. Каждый шаг отдаётся эхом в позвоночнике. Навстречу выкатывают каталку. На ней лежит женщина. Бледная, с приоткрытым ртом, абсолютно безжизненная под воздействием наркоза. Её рука безвольно свисает. Меня пронзает ледяной стрелой: скоро и я буду такой же куклой с выключенным сознанием.
Распахиваются двери операционной. Запах… этот специфический запах спирта, металла и смерти. Здесь всё подчинено четкому ритму. Люди в масках, чепчиках, сосредоточенные, отстраненные. Никто не улыбается. Здесь не до сантиментов.
– Ложитесь сюда, – сухо командует медсестра, указывая на гинекологическое кресло.
В этот момент я просто врастаю ногами в линолеум. Часто хлопаю ресницами, пытаясь смахнуть пелену, но глаза беспощадно жгут слёзы. Они такие горячие, что кажется, выжигают дорожки на коже.
– Смелее, милочка, у нас очередь, – подталкивает меня медсестра.
Делаю шаг к ступенькам. Колени подгибаются. Слёзы уже не просто текут. Они душат. Меня начинает колотить в мелкой, постыдной дрожи. В голове пульсирует одна-единственная мысль: «Ещё можно повернуть назад». Но я, словно в трансе, забираюсь на этот холодный металл.
Ложусь. Стол под моим весом вибрирует от того, как сильно меня трясёт. Рыдания прорываются наружу. Громкие и абсолютно неконтролируемые. Я плачу от невыносимой, раздирающей жалости к себе и к тому маленькому, кто ещё не знает, что его уже приговорили.
Кто-то отводит мою руку в сторону. Плечо перетягивает жгут.
– Давайте уже скорее наркоз! – слышу раздражённый голос.
Игла противно прокалывает вену. Свет ламп меркнет, а я падаю в чёрную яму…
…Так вот откуда я только что выбиралась во сне.
Медсестра проверяет пульс, оценивает моё состояние и равнодушно говорит:
– Через полчаса можете вставать, но не резко, – предупреждает она. – Выписка будет готова после полудня.
Она уходит. Я осматриваюсь вокруг. В палате две койки. На второй пусто.
Откидываюсь на подушку. На сердце слишком гадко. Внутри сидит глупая надежда, что мне ничего не сделали. Но факт налицо.
Рука сама ложится на живот. Плоский. Чужой. Пустой.
Нет больше тошноты. И нет во мне новой жизни.
Как будто чего-то не хватает. Кто-то вырвал кусок моей души, в котором жили чувства. Нет больше того магнита, который так тянул… Нет любви. Одно сплошное безразличие. Даже нет прошлого. Я разжимаю хватку, потому что держать уже нечего.
Мне всего этого безумно жаль. Но всё умерло. Снова накатывают рыдания. Утыкаюсь лицом в подушку и даю себе волю для прощальных слёз. Сердце крошится на мелкие осколки, каждый отвалившийся осколок – это отдельная боль.
Не нужно мне никаких денег от Данилы. Не буду унижаться и предъявлять чеки. Я сама похоронила это прошлое, и сама оплачу его поминки. Отныне я обязана взять в свои руки нашу с Майей судьбу.
Проходят дни, отдаляя меня от того переломного момента.
Но я всё ещё наглухо придавлена тяжёлой бетонной плитой. Удивляюсь, что вообще ещё живу и дышу через раз. Наверно, ребёнок не даёт мне окончательно загнуться морально. Как я ещё не задохнулась под таким прессом и не сдохла окончательно?
За окном май — белые вишни, розовые яблони, густой запах сирени. Природа будто издевается. У неё-то всё по плану. А у меня через одно место. Пронзительно-голубое небо, без единого облачка, как чистый лист, на котором мне нечем писать. Хочется исчезнуть из этого города, где каждый угол напоминает об ошибках и потерях.
Мне нужно в другой мир, где меня никто не знает, где я просто прохожий без груза прошлого. Где можно отдышаться и начать заново.
Но пока нельзя. Потому что впереди ещё одно испытание. Экзамены. От них зависит всё. Моё будущее. И возможность свалить из этого душного города к маме в Германию. Мой билет в другую жизнь.
Игорь и Лика буквально вытаскивают меня за шкирку из этого состояния. Не дают раскиснуть. Не дают утонуть в себе.
Лика берёт на себя Майю. Гуляет с ней, кормит, играет. Даёт мне время.
А Игорь… Он становится моим репетитором. Садится напротив, раскладывает тетради, ручки.
– Валери-Бэрри, поехали, – говорит спокойно.
Математика. Английский. Цифры, формулы, слова – всё смешивается в голове в кашу.
Я туплю. Жёстко. Иногда мне кажется, что даже деревянное полено соображает быстрее меня. Я ведь почти два года не сидела за партой. И сейчас мозг будто высох. Не воспринимает. Не запоминает.
– Ещё раз, – спокойно повторяет Игорь.
И снова объясняет.
Я злюсь. На себя. На всё. Но это мой шанс. Поэтому пытаюсь за месяц впихнуть в голову то, что нормальные люди учат годами. Едва ли за месяц можно наверстать всё. Но должно же хоть что-то отложиться. Должно сработать.
Чем ближе время экзаменов, тем сильнее нервяк. Кто только придумал эту дичь? Зачем так мучить людей? Каждый экзамен забирает у меня по году жизни, если не больше.
Как-то мне удаётся что-то блеять на английском… Математические задания похлеще ребусов. И лишь экзамен по местному языку даётся мне сравнительно легко.
Каким-то чудом я вытягиваю всё на минималках. Не важно, какие оценки. Важно, что есть проходной бал.
В июле получаю заветный аттестат, а в конце этого же месяца мы с Майей летим в Германию.
На стойке регистрации сдаю багаж – небольшой чемодан на четырёх колёсах. Игорь с Ликой провожают нас до зоны контроля.
– Матери и Эдику пламенный привет! – Игорь передаёт мне рюкзак и крепко обнимает.
– Мы будем скучать, – говорит Лика и тоже обнимает.
Они легонько жмут ручку и ножку Майи, которая сидит в коляске и улыбается, демонстрируя два нижних зуба.
Проходим контроль быстро. До вылета полтора часа. Я с рюкзаком за плечами и с коляской не спеша брожу по аэропорту, заглядывая в магазины. Пшикаю пробники духов, мажу тестеры кремов. Потом прогуливаюсь по залу, наблюдая, как взлетают и садятся самолёты. Майя засыпает.
Объявляют посадку на наш рейс. Толпа пассажиров выходит к самолёту немецкой авиакомпании. Я за всеми. Люди ручейком тянутся к трапу.
Один за другим они поднимаются по ступеням и исчезают в чреве лайнера, словно их проглатывает огромный металлический кит.
Летнее солнце слепит глаза. Я сощуриваюсь, наблюдая как пустеет трап.
Маюня не думает просыпаться. Я вынимаю сонного ребёнка из коляски, и замираю в нерешительности. Нужно как-то сложить коляску. Но одной рукой это сделать невозможно. Майя потихоньку открывает глаза. Опустить её на асфальт – это очень плохая идея. Девчонка ползает, как реактивная, и через минуту мне придётся вылавливать её под самолётом или где-то на взлётной полосе. Не вариант.
Стюардесса в аккуратной синей форме что-то говорит мне на немецком. Быстро, мягко, с профессиональной улыбкой. Я не понимаю ни слова. Только киваю, как дурочка. Она машет рукой, приглашая внутрь. А как? Как я оставлю коляску?
– Девушка, идите в самолет! Они сами заберут, – раздается спокойный голос за спиной.
Вдруг рядом возникает молодой человек. Улавливаю цитрусовые нотки парфюма, а первое, что замечаю – очки в тонкой стильной оправе, за которыми скрываются очень внимательные, чуть насмешливые глаза. Он высокий. Не громоздкий, но крепкий. Лицо спокойное. Тёмно-русые волосы слегка растрёпаны как после пробежки. Лёгкая щетина, будто он не успел побриться перед рейсом. И спокойная, чуть застенчивая улыбка.
На нём простая серая худи и джинсы – ничего кричащего, но есть какая-то надёжность. Как будто он из тех, кто не проходит мимо, когда кому-то плохо.
– Её надо сложить... – лепечу я, чувствуя себя полной дурой.
– Ща разберёмся. Вы ребёнка, главное, держите! – он подмигивает Майе. – Я помогу.
Он решительно ставит свой рюкзак на землю и тянется к раме. Я свободной рукой показываю, куда нажать и как потянуть рычаг. Наши пальцы на мгновение касаются одной и той же защёлки. Но я почему-то сразу убираю руку, будто меня ударило током.
Он быстро соображает. Движения точные, без суеты. Через полминуты коляска сложена.
– Командная работа, – улыбается он.
И в этой улыбке нет ни капли самодовольства. Только лёгкость.
Я ловлю себя на том, что смотрю чуть дольше, чем нужно. И первой отвожу взгляд.
– Всё, – говорит он, поднимая её. – Пойдёмте.
Мы поднимаемся по трапу. Экипаж приветствует нас. Парень оставляет коляску персоналу и проходит в салон. Я чуть мешкаю, открывая в телефоне электронный билет, чтобы уточнить ряд и место. Потом иду следом.
Все пассажиры на своих местах. Мы, кажется, последние.
Я внимательно просматриваю номера рядов. Останавливаюсь напротив своего ряда. Стюардесса уже ищет место для моей ручной клади, раздвигает чьи-то сумки.
Наше с Майей место у прохода. Я усаживаю дочь на это место, чтобы снять с плеч рюкзак. И обалдеваю. На среднем кресле сидит он. Как такое возможно? Совпадение?
– Помочь? – он пробует подняться.
Но Майя начинает активно елозить. Я придерживаю, чтобы не упала.
– Нет… Да… – теряюсь я.
Но парень уже своей широкой ладонью ограничивает активность ребёнка. Мелкая удивлённо глазеет на незнакомца, но молчит. А ведь может и возмутиться. Тогда будет весело. Достаю небольшой пакетик с детским питанием, две детские игрушки и засовываю в сетчатый кармашек впередистоящего кресла. Рюкзак отдаю стюардессе, чтобы она запихнула его на полку.
– Спасибо, – любезно благодарю парня, поднимая дочь.
Усаживаюсь сама. Майю беру на колени. Самолёт уже движется, и вовсю идёт инструктаж.
Взлетаем плавно. Но я чувствую, как меня вдавливает в сиденье. Классное ощущение. Мы поднимаемся выше. Жаль, что я не могу смотреть в иллюминатор.
Майя начинает вертеться. Ей не нравится сидеть пристёгнутой. Я качаю её на коленях и нашёптываю на ушко песенку. Какое-то время она сидит более-менее спокойно. А потом желает вырваться. Я не отпускаю. Она выгибается дугой.
– Так, гимнастка, – говорю строго. – Прекрати. Видишь, все сидят на своих местах.
Только девятимесячной дочке до лампочки, кто и что делает. Ей нужно раздолье. А где его взять?
Самолёт уже набрал высоту, и ремень можно расстегнуть. Майя сначала активно прыгает у меня на коленях. Но ей быстро надоедает, и она просится на пол. Встаю в проходе, и ставлю дочь перед собой. Она тут же шлёпается на четвереньки и чешет вперёд.
Но долго так развлекаться не получается. Кому-то из пассажиров резко приспичило в туалет. Кто-то просто стоит в проходе. А потом появляется тележка, на которой стюардесса развозит еду.
Беру мелкую под мышку и возвращаюсь на своё место. Протираю ей руки влажной салфеткой. Достаю пауч-пюре. Майя делает несколько глотков. И всё. Мотает головой, отказывается кушать.
Я-то надеялась, что она будет спать в самолёте, а зря. Мой ребёнок требует движа. В итоге закатывает свой фирменный концерт со всеми выкрутасами.
Я уже чувствую, что на мою голову обрушивается, как минимум, сотня проклятий. Естественно, никто из пассажиров не высказывается открыто, но я охотно верю, что многим не по душе пронзительный детский ор. Ума не приложу, как её успокоить. Знала бы, что так будет, закачала бы мультфильмы заранее, а теперь без интернета – засада.
– Можно я попробую? – тихо спрашивает парень, наклоняясь ко мне и обжигая дыханием.
