— Что за нечисть? — переменился мельник в лице и снова осеняется. Да что все стали верующими вдруг?
— Не слушайте, это Тильда шуткует так, — говорю ему. — Пойдёмте лучше покажу своё творение.
Пошли. Смотрю, а гроб открыт. Не помню, чтобы его открывал после ухода Витара. Наверное реповуха дала по башке. И бумага какая-то внутри гроба валяется. Витар, что ли, обронил. Я её скомкал и в печку. Все равно не умею читать. И Тильда — тоже. Крышку закрыл. Говорю:
— Вот смотрите красавец какой! Четверной! — грудь я выпятил. Всё-таки первый сторонний человек этот образчик видит.
Тут подметил я, что мельник сам размером с этот гроб.
— Ну вы то один легко поместитесь. Или с кем-то худым, как жердь, если надо. Но заказ на четверых. Точно говорю. Если что знакомым говорите, мол, мастер Вуль даже такие может.
А он опять Знаки творит. Мы то с Тильдой не особо веруем. А то нам и работать некогда было бы, знай поклоны бей, да осеняйся.
— Ну уж нет. Красиво — да. А как тащить? И потом, что это за идея друг на друга усопших укладывать? Уж не чернокнижие ли какое делается? Поговорили бы вы с властями. Чего доброго проклятие на вас ляжет.
Тьфу. Ещё один выискался. Нашёл, кого проклятием пугать. Да я на эшафоте их каждый раз слышу десятками.
А вот мысля про похороны мне в башку засела словно червяк в яблоко. Посмотреть бы, как потащат полный гроб покойников.
— Слушайте, вы тут обсудите, — говорю, — а я пойду по делам сгоняю.
И Тильде шепнул:
— Постарайся кубарь выморщить.
Надо было с властями посоветоваться, а то в колдовстве обвинят, а это — костёр.
4
Посадник брезгливо сморщил нос, едва увидев меня. Ну я не в обиде, лишь бы денежки платил и работу мою признавал. За славой то я не гонюсь.
— Ваша милость, у меня дело странное.
— Ещё страннее, чем твой наряд?
Прямо в фартуке я к нему заявился. Забыл снять.
— Ч-ч-что вы, — говорю ему, — это же моя обычная рабочая одёжа.
Он перо отложил, руки сложил на книгу и на меня уставился.
— Одёжа! — передразнил меня. — Работа была вчера, а фартук на тебе всё ещё надет. Спишь в нём поди?
— Что вы! Плохо гнётся же он. И жена жалуется — неудобно.
— Так! Ты свои шутки брось, да говори с чем пришёл. Времени у меня мало.
— Точно как у меня, особенно, когда работаю топором, — гляжу, он перо в руках вертит, рот открыл — дышит, силится сказать. А я не дал ему меня прервать, потому, как это всё равно, что с занесённым топором передышку устроить. Продолжаю:
— Странные клиенты пожаловали. Заказали один гроб сразу на четверых. Двое на дне — мужики, бабы — сверху, на них.
— Вот это и впрямь безобразие, — смотрю он даже пишет что-то, — где это видано, чтобы бабы были сверху?! Увидишь их, укажи на это.
— Как же я смею клиентам указывать, милостивец? Я советы дам, как лучше с гробом обращаться. А уж кого и как они там похоронят, я им не в праве говорить. Пускай хоть сами в нём спят.
— Насчёт прав ты, как всегда, не прав. — Начал он пером водить по бумаге. Наводившись, оторвал кусок бумаги и мне протянул. — Показывай это, когда спросят, какое право ты имеешь указывать как покойников укладывать в гробы. Там написано, что я тебе даю такое право.
Бумага важная оказалась. Такого права даже у Акана не было. Убрал я её бережно в карман. А сам ему рассказал про их дом.
— И в чём же странность? — спрашивает.
— Ну, как в чём? Никто ведь не видал чёрные дома!
— Может потому и не видали, что они в глуши лесной, — поглядывает в свою книгу он, словно там девка голая.
Ну да, в этом и правда ничего особенного. Я даже забыл, с чем пришел к нему.
— Ах, вот, послушайте, — пальцем постучал по столу, чтоб он хоть взглянул на меня, — ко мне приходил какой-то мужик и прям-таки требовал не делать этот гроб. Горе, говорит будем хлебать всем миром.
— Ну, ты же опытный! Плюнуть надо было на него и ответить, что горя хлебнём, если покойников перестанем хоронить. Ещё раз придёт, так и поступи!
Снова нос он засунул в свою книгу. Вроде успокоил меня. На том я домой и пошел.
— Не слушайте, это Тильда шуткует так, — говорю ему. — Пойдёмте лучше покажу своё творение.
Пошли. Смотрю, а гроб открыт. Не помню, чтобы его открывал после ухода Витара. Наверное реповуха дала по башке. И бумага какая-то внутри гроба валяется. Витар, что ли, обронил. Я её скомкал и в печку. Все равно не умею читать. И Тильда — тоже. Крышку закрыл. Говорю:
— Вот смотрите красавец какой! Четверной! — грудь я выпятил. Всё-таки первый сторонний человек этот образчик видит.
Тут подметил я, что мельник сам размером с этот гроб.
— Ну вы то один легко поместитесь. Или с кем-то худым, как жердь, если надо. Но заказ на четверых. Точно говорю. Если что знакомым говорите, мол, мастер Вуль даже такие может.
А он опять Знаки творит. Мы то с Тильдой не особо веруем. А то нам и работать некогда было бы, знай поклоны бей, да осеняйся.
— Ну уж нет. Красиво — да. А как тащить? И потом, что это за идея друг на друга усопших укладывать? Уж не чернокнижие ли какое делается? Поговорили бы вы с властями. Чего доброго проклятие на вас ляжет.
Тьфу. Ещё один выискался. Нашёл, кого проклятием пугать. Да я на эшафоте их каждый раз слышу десятками.
А вот мысля про похороны мне в башку засела словно червяк в яблоко. Посмотреть бы, как потащат полный гроб покойников.
— Слушайте, вы тут обсудите, — говорю, — а я пойду по делам сгоняю.
И Тильде шепнул:
— Постарайся кубарь выморщить.
Надо было с властями посоветоваться, а то в колдовстве обвинят, а это — костёр.
4
Посадник брезгливо сморщил нос, едва увидев меня. Ну я не в обиде, лишь бы денежки платил и работу мою признавал. За славой то я не гонюсь.
— Ваша милость, у меня дело странное.
— Ещё страннее, чем твой наряд?
Прямо в фартуке я к нему заявился. Забыл снять.
— Ч-ч-что вы, — говорю ему, — это же моя обычная рабочая одёжа.
Он перо отложил, руки сложил на книгу и на меня уставился.
— Одёжа! — передразнил меня. — Работа была вчера, а фартук на тебе всё ещё надет. Спишь в нём поди?
— Что вы! Плохо гнётся же он. И жена жалуется — неудобно.
— Так! Ты свои шутки брось, да говори с чем пришёл. Времени у меня мало.
— Точно как у меня, особенно, когда работаю топором, — гляжу, он перо в руках вертит, рот открыл — дышит, силится сказать. А я не дал ему меня прервать, потому, как это всё равно, что с занесённым топором передышку устроить. Продолжаю:
— Странные клиенты пожаловали. Заказали один гроб сразу на четверых. Двое на дне — мужики, бабы — сверху, на них.
— Вот это и впрямь безобразие, — смотрю он даже пишет что-то, — где это видано, чтобы бабы были сверху?! Увидишь их, укажи на это.
— Как же я смею клиентам указывать, милостивец? Я советы дам, как лучше с гробом обращаться. А уж кого и как они там похоронят, я им не в праве говорить. Пускай хоть сами в нём спят.
— Насчёт прав ты, как всегда, не прав. — Начал он пером водить по бумаге. Наводившись, оторвал кусок бумаги и мне протянул. — Показывай это, когда спросят, какое право ты имеешь указывать как покойников укладывать в гробы. Там написано, что я тебе даю такое право.
Бумага важная оказалась. Такого права даже у Акана не было. Убрал я её бережно в карман. А сам ему рассказал про их дом.
— И в чём же странность? — спрашивает.
— Ну, как в чём? Никто ведь не видал чёрные дома!
— Может потому и не видали, что они в глуши лесной, — поглядывает в свою книгу он, словно там девка голая.
Ну да, в этом и правда ничего особенного. Я даже забыл, с чем пришел к нему.
— Ах, вот, послушайте, — пальцем постучал по столу, чтоб он хоть взглянул на меня, — ко мне приходил какой-то мужик и прям-таки требовал не делать этот гроб. Горе, говорит будем хлебать всем миром.
— Ну, ты же опытный! Плюнуть надо было на него и ответить, что горя хлебнём, если покойников перестанем хоронить. Ещё раз придёт, так и поступи!
Снова нос он засунул в свою книгу. Вроде успокоил меня. На том я домой и пошел.
