Деда, а деда, расскажи про войну...

ЕЛИЗАВЕТА МИХАЙЛОВА
ДЕДА, А ДЕДА, РАССКАЖИ ПРО ВОЙНУ...

https://prodaman.ru/Mixajlova-Elizaveta/books/Deda-a-deda-rasskazhi-pro-vojnu



Белые, черные. Пешки, фигуры. Стук дерева о дерево. Ход, еще один и еще. Старик потирает руки, просчитывая удачную комбинацию. Иришка старательно делает вид, будто не понимает, что проигрывает эту партию. Она поддалась специально, чтобы увидеть радостный блеск в любимых глазах. Деду за восемьдесят, ей двенадцать. Первый взрослый разряд. Она обыграла бы и не глядя, но зачем? Найдется немало мальчишек и девчонок, да и соперников постарше, чтобы доказать им свое превосходство. Но сейчас хотелось, чтобы дед встряхнулся, почувствовал себя сильным, крепким, бодрым. Эта победа так красит его, молодит.

Победа… Стоят первые майские дни. Ласково светит солнце, начинают робко зеленеть деревья. Теплый и свежий ветерок, играя белым тюлем, залетает в комнату через приоткрытую дверь балкона. На кухне хлопочет бабушка, печет блины. Безмятежный выходной день накануне праздника. Тихо работает телевизор, ламповый, черно-белый, два канала, которые надо переключать вручную. Кадры хроники, концерты, фильмы, передачи. Все — о страшной войне, о великой победе.

В школе, кстати, писали сочинения. Иришкины одноклассники нередко вкрапляли воспоминания родственников-фронтовиков в свои работы. Она — никогда. Она никогда не говорила с дедом о войне. Даже мысли не возникало. Иришка знала, что он ветеран, инвалид — осколочные ранения обеих ног, награжден орденами и медалями. Но она даже не представляла, где он сражался, за что получил знаки отличия, каково ему было там, на передовой. Слышала что-то от отца про окружение, в которое попал дед: почти вся дивизия погибла, а сам он лишь чудом оттуда вырвался с несколькими товарищами. И на этом, собственно, всё.

Может быть, сейчас, в преддверии праздника, спросить? По телевизору показывают «Два бойца», Марк Бернес поет «Только пули свистят по степи...» Любимая дедушкина песня из военных. О чем вспоминает он, когда слышит ее? О том, что так же сидел в землянке в сорок втором и тосковал по молодой жене и годовалой дочери, оставшихся в далеком сибирском городке, надеялся, что увидит их вновь, и одновременно боялся, что никогда не увидит? Он растроган сейчас и доволен, что выиграл эту партию. Такой удачный момент. Она не решится в другой раз. Не для сочинения, конечно, а чтобы знать, чтобы прикоснуться к его истории, к его душе.

— Деда, расскажи о войне…

Простые, незамысловатые слова. Всего четыре. Иришка даже предположить не могла, что они произведут такой эффект. Блеск в глазах гаснет, дед сразу мрачнеет, надолго замолкает. Иришка понимает, что сказала что-то не то. Но почему? Он же так любит смотреть фильмы про войну, слушать песни. Не пропускает ни одной передачи на эту тему и даже выписывает «Военно-исторический журнал» — вон стопки лежат. Иришка несколько раз листала, ей показалось скучно, а дед читает с интересом и даже делает кое-какие пометки в толстую тетрадь. Так почему же он молчит сейчас, ничего не отвечает? Но нарушить тишину девочка не смеет.

Наконец он начинает говорить. Безжизненным голосом, скупо, нехотя.

— Идет, значит, бой. Много уж бойцов полегло. И у нас, и у немцев тож. Поднимают тогда флаги белые и фашисты, и наши. Перерыв, мол, передышка. Собираем трупы. А другие могилу роют покамест. Большую такую. Траншею целую. Укладываем, значит, одного головой сюда, другого ногами, третьего снова головой. Сложили, значит, ряд, накрыли плащ-палаткой, новый ряд складываем. Бывало, и теплых еще, живых туда же. До госпиталя не дотянут — ранены тяжело. Потом закидываем их землей по-быстрому, так что ноги торчат, флаг убираем и снова в бой. Иногда фрицы хоронить заканчивали раньше, ну и флаг они убирали тоже раньше. Мы еще хороним, а они уж по новой огонь открывают…

Замолкает. А у Иришки холодок пробегает по коже. Как же так — живых еще, теплых? Живьем закапывать — разве можно так?.. Одно слово — война.

— А когда раненых везли из освобожденного Калинина пароходом в Краснокамск, в Горьком самых тяжелых — слепых, без рук, без ног — снимали с парохода и направляли в закрытый госпиталь…

Без рук, без ног… Жуть. Вспомнились старые фотографии. Дед на них — молодой, красивый, статный. Грудь — в орденах и медалях. И не скажешь, что трижды ранен. А сложись всё немного иначе — и что? Он бы тоже без рук, без ног или вовсе живьем зарытый в общей могиле? И ее не было бы на свете...

— Весна ранняя случилась. Апрель, а мы в валенках. Сапог нет. А там болота. Валенки промокают, ноги потеют. Распухают, кожа морщинится. Кое-как снимали с ног эти валенки...

Неудобно, некрасиво... Впрочем, сущие мелочи по сравнению с остальным. Но романтический флер уже испарился. Иришка ждала рассказов о подвигах, о том, как выходили из окружения, наступали, громили противника. Как в фильмах, песнях, книгах. А ей — про валенки, братские могилы, немощных калек...

— Сидим, значит, в лесу, немцы оцепили. Сбрасывают нам с самолета припасы, а дует сильный ветер, и всё попадает к фашистам. А мы лапу сосем, последние сухари доедаем. Когда вырвались, тощие были — кожа да кости…

Главное — живые и целые. Но страху, наверно, натерпелись, не по разу с жизнью попрощаться успели. Герои, они ведь тоже люди, тоже боятся, болеют, страдают от голода, ошибаются. Но звучит приказ, и, сжав зубы, они идут его исполнять. Ценой своего здоровья, ценой своей жизни. Изо дня в день. Год за годом. Не один большой подвиг стал залогом победы, а тысячи, миллионы каждодневных личных подвигов. На фронте и в тылу.

И опять молчит. И она тоже. Любопытствовать больше совсем не хочется. А ведь когда она расспрашивала дедушку о детстве, юности, довоенной жизни, он охотно делился и, казалось, мог говорить часами, вспоминая родной край, привольное житье на хуторе, братьев, сестер, мать да отца, как служил потом в армии, переболел тифом, обосновался в городе, начал работать на заводе, женился... И она спрашивала еще и еще. И он с радостью мысленно возвращался в те далекие годы и рассказывал, рассказывал, рассказывал... Но сейчас — не то. Память о войне — настоящей, некиношной, неглянцевой — бередить не хочется. Больно и страшно. Даже спустя полвека.

И Иришке так стыдно за свою глупость и бестактность. За то, что заставила его вновь пережить этот кошмар. Холод, голод, кровь, боль, смерть товарищей — раскроенные черепа, оторванные конечности, кишки наружу, страх, отчаяние... «Под ураганным артминометным и пулеметным огнем противника», когда прекрасная человеческая плоть в одно мгновение превращается в окровавленный кусок мяса, «был ранен, но с поля боя не ушел»… Сколько ада скрывается за шаблонными формулировками наградного листа? Лучше не знать, лучше забыть. Он — пусть забудет, а потомки должны помнить и не допустить впредь... Увы, история повторяется раз за разом, то здесь, то там. Но хотя бы не приукрашать, не обманываться…

А бабушка уже испекла блины и зовет на кухню. Что ж, хороший повод закончить этот разговор и больше к нему не возвращаться.

— Какой денек сегодня пригожий. Сходишь, может, погуляешь с Иришей, как поешь? А то совсем перестал выходить из дому.

— А пожалуй, и погуляю, — бодро отвечает старик.

Иришка улыбается. Дед не сердится на нее и впервые за много месяцев хочет выйти на улицу, прогуляться. Жизнь продолжается. Прекрасная мирная жизнь.



https://prodaman.ru/Mixajlova-Elizaveta/books/Deda-a-deda-rasskazhi-pro-vojnu