взмыла в воздух, пролетела по аудитории, не забыв пуганув меня, Колокольчикову и еще кого-то из «корешков», грозно снижаясь над нашими головами, а потом вернулась к Ягушевской, укоризненно качавшей головой, и обернулась Царёвым. Судя по физиономии, он был очень доволен собой.
- Царёв - «отлично», - объявила Барбара Збыславовна, - но делаю вам замечание. Пугать ваших товарищей я задания не давала.
Царёв не выказал никакого раскаяния и вразвалочку вернулся на место, а Ягушевская вызвала Козлова. Вопреки моим надеждам, он обернулся не козлом, а орлом – огромным, с желтыми глазами. Потом пошли птицы помельче – утки, воробьи. Были малиновки и пара трясогузок, а некоторые студенты становились животными. Анчуткин тоже показал класс, превратившись в селезня. Мне осталось только скрипеть зубами от зависти и делать вид, что все это – детская игра и ничуть меня не трогает.
Некоторым превращение давалось труднее – Колокольчикова никак не могла обернуться мышью и раз за разом кувыркалась по полу, на потеху студентам. Но зато когда превращение благополучно завершилось, она вернулась за свой стол с таким счастливым лицом, как будто выиграла миллион в лотерею.
- Краснова, теперь ваша очередь. Давайте попробуем тоже превратиться, - позвала Ягушевская, разговаривая со мной, как с несмышленым ребенком.
«Мы попробуем». Она тоже будет превращаться, что ли?
Совсем некстати я подумала: а в кого превращается наш ректор? Тоже в орла? Или в коршуна? Или в медведя? Нет, на медведя он не похож.
- Краснова, ты оглохла? – поддел меня Царёв. – Или боишься? Ну правильно, это тебе не подтягиваться, тут мозги нужны.
- Царёв, - мягко одёрнула его Барбара Збыславовна и сказала мне ласково: - Василиса, не бойтесь, все делают это в первый раз.
- Я не боюсь, - небрежно ответила я. – Но можно я еще поучу теорию?
Козлов издевательски расхохотался, а Ягушевская улыбнулась уголками губ. Конечно же, они все понимали, что я боюсь. Ну что ж…
Я надела бейсболку, но потом вспомнила, как Колокольчикова кувыркалась по полу, и сняла кепку.
- Идите, идите, - подзывала меня Ягушевская, маня рукой, - надо попробовать. Надо раскрыть себя. Все будет под моим контролем, если что-то пойдет не так, я сразу сниму оборотничество, не бойтесь.
«Если что-то пойдет не так…».
По спине пробежал противный холодок, и я на ватных ногах спустилась по лестнице и подошла к кафедре. Вот бы сейчас «приматы» снова напали на институт! Или землетрясение!.. Или гроза какая-нибудь… Или пусть хотя бы ректор зайдет...
Нет! Лучше пусть не заходит. Мне совсем не хотелось, чтобы он в очередной раз увидел, как я опозорюсь.
- Все как по учебнику, - напевала мне на ухо Ягушевская. – Загляните в свое сердце, окунитесь в душу и сделайте кувырок, вы это умеете…
Аудитория затаилась, а я потерла ладони, облизнув вмиг пересохшие губы. Подумаешь… сделаю кувырок… не превращусь, как Колокольчикова… пять минут позора – и всё.
- Вперёд! – подтолкнула меня Ягушевская.
Я помахала перед лицом руками, и это получилось совсем не так изящно, как у Ленки – я как будто тонула и пыталась выплыть. Козлов снова захохотал, а я, глубоко вздохнув, кувыркнулась через голову.
Все изменилось удивительно и неуловимо быстро. Я сидела на полу и чувствовала себя так, словно меня переехал «Лексус» - туда и обратно. Вставать совсем не хотелось, и я смотрела на Ягушевскую, наклонившуюся надо мной, снизу вверх, пытаясь хоть что-то сказать.
В свою очередь Ягушевская глядела на меня растерянно, а потом я услышала грохот и рокот, как будто надвигалась очередная гроза, вызванная студентами «ПриМы», и только спустя несколько секунд я сообразила, что это был хохот – студенты хохотали так, что их смех и в самом деле походил на землетрясение.
- Все, превращайтесь обратно, Краснова, - велела Ягушевская. – У вас все чудесно получилось, а вы боялись.
«Получилось?» - хотела спросить я, но когда открыла рот, вместо слов вырвалось жалкое:
- Ква?..
Лягушка!..
Я была лягушкой!
Всё, что происходило до этого, показалось мне ерундой, не заслуживающей внимания. Превратиться в лягушку – это было еще позорнее, чем стать мышью.
Если бы лягушки умели краснеть, я бы уже стала красной, как помидор. Хотя, может и стала, потому что видеть себя со стороны не могла, хохот не прекращался, а Ягушевская посмотрела на меня уже с неприкрытой жалостью.
– Теперь превратитесь обратно, - сказала она медленно и раздельно, склоняясь надо мной. – Это очень легко, легче, чем превратиться в существо. Вспомните себя, как человека, успокойтесь – и кувырок через голову.
Мне хотелось поскорее избавиться от лягушечьей кожи, поэтому я вспомнила себя в толстовке, в драных джинсах, и изо всех сил прыгнула, старательно подгибая голову.
Прыжок получился неловким, и я шлепнулась на живот, на мгновение увидев перепончатые лапы. И их вид едва не отправил меня в обморок.
- Не волнуйтесь, - прозвучал надо мной голос Ягушевской, - успокойтесь – и еще раз.
Но я прыгнула и еще раз, и два, и три, а лягушачьи лапы никуда не делись.
- Замрите, - попросила Ягушевская, - сейчас я сниму чары.
Она осторожно коснулась моей лягушачьей головы указательным пальцем и что-то пробормотала.
Я с надеждой потянулась, но опять шлепнулась на живот, и проклятые зеленые лапы находились по-прежнему при мне!
Студенты перестали хохотать, и в аудитории повисла гробовая тишина.
- Краснова, - строго приказала Барбара Збыславовна, - расслабьтесь, успокойтесь и вспомните себя, как человека, - она снова надавила мне на голову пальцем, но ничего не изменилось.
Ягушевская отступила, изумленно разглядывая меня с высоты великанского человеческого роста, а я жалобно квакнула.
Если бы лягушки умели плакать, я бы уже ревела в три ручья.
Получается, она не может меня расколдовать? Даже она не может! И что теперь делать?! Я навсегда останусь противной жабой?!.
Сейчас я ненавидела «Иву» всеми силами души, но моя ненависть никоим образом не повлияла на лягушечий облик.
- Царёв! – голос Барбары Збыславны стал холодным и деловитым. – Быстро приведите Коша Невмертича, а все остальные – освободите аудиторию. Лекция окончена, к следующему занятию повторите сегодняшнюю тему, но практические превращения без присмотра преподавателя запрещаются!..
Студенты покинули аудиторию нехотя – всем хотелось поглазеть на меня, только теперь уже никто не смеялся.
- Выходим, выходим! – командовал Козлов, выпихивая одногруппников в коридор, а Царёва как ветром сдуло.
Барбара Збыславовна осторожно взяла меня на ладонь и пересадила на стол, внимательно разглядывая.
- Не переживайте, - уговаривала она меня, - ничего страшного. Кош Невмертич во всем разберется. Но это странно…
Конечно, это было странно! Как будто нормально – превращать людей в лягушек!
Мне стало трудно дышать, и хуже всего, что я не понимала, отчего это – или из-за лягушачьей кожи, или из-за того, что меня коверкал страх. Неизвестность, обида, злость, страх… Для моей маленькой лягушачьей головы это было уже слишком. Но внезапно я поняла, что в аудитории мы не одни. Ягушевская подалась кому-то навстречу и сказала встревоженным шепотом, который прозвучал для меня, как звук трубы:
- Какая-то странная деформация… Я уверена, она птица! Она по всем показателям – птица! Но тут… - и она в замешательстве указала на меня. – Почему-то получилась лягушка… Такое чувство, что девочка сопротивляется превращению. И обратное заклинание не действует…
Кто-то бесцеремонно взял меня двумя пальцами за бока, и у меня помутилось сознание, когда потолок и пол полетели, качаясь, а сама я – болтая лапками – оказалась на уровне лица ректора Коша Невмертича. Меня затошнило от высоты и полета, но у лягушек не бывает рвоты, поэтому из меня только и вырвалось, что непонятное «бр-р-ре».
- Нumilis sui habeatis, - сказал ректор что-то непонятное.
Я тут же поехала вниз, но не до самого плинтуса, как когда обернулась лягушкой, а всего лишь до плеча Коша Невмертича, и с облегчением обнаружила, что руки у меня снова – простые, человеческие, и сама я не лежу животом на полу, а стою на нем ногами. Правда, стояла я не очень твердо, поэтому ректор обнял меня за пояс, поддерживая.
- Как себя чувствуете, Краснова? – спросил он, заглядывая мне в лицо.
Вместо ответа я разревелась, уткнувшись лицом ему в грудь и хватаясь за лацканы его дорогого пиджака. От него пахло свежо, немного терпко, немного горьковато, и я жадно вдыхала этот запах полной грудью, освобожденная, наконец, из лягушачьего плена. Меня колотило, будто в припадке, и ректор почти насильно усадил меня на стул, за стол преподавателя, и разжал мои пальцы, сам освобождаясь от моей хватки.
- Воды, пожалуйста, - велел он Ягушевской, и та быстро налила и протянула мне стакан.
Стуча зубами по краю стакана, я сделала несколько глотков, и спазмы в горле ослабли.
Я сидела сгорбившись, подтянув под стул ноги, и боялась даже посмотреть на ректора и Ягушевскую, а они переговаривались вполголоса.
- Впредь уделяйте ей больше внимания, чтобы она не навредила себе, - говорил Кош Невмертич.
- Да, да… - растерянно кивала Барбара Збыславовна. – Как ваша рука?
- Все хорошо, - ответил он ровно, а я немедленно поняла, что он сказал бы точно так же, даже если бы руку ему по самое плечо откусил нильский крокодил. – С этого времени превращения – только под вашим контролем, и без чужих глаз.
- Конечно, - снова закивала она. – Это так неожиданно… Вы уверены…
- Уверен, - оборвал он ее. - У Колобка есть задатки, только мозгов нет.
Меня словно палкой ударили. Я вскинулась и произнесла дрожащим и неожиданно писклявым голосом:
- Почему вы меня оскорбляете?! Я – не колобок! И мозги у меня есть!
Ректор и Ягушевская одновременно посмотрели на меня, и под их взглядами я едва не пожелала снова превратиться в лягушку, чтобы стать как можно меньше и незаметнее. А потом Кош Невмертич сказал – громко и раздельно:
- Верно, я ошибся. Мозги у Колобка есть. Только из теста.
Он ушел сразу же, а Ягушевская забрала у меня стакан, наблюдая за мной и улыбаясь уголками губ. Я уже пришла в себя и теперь во мне боролись противоречивые чувства – благодарность за избавление от лягушачьей кожи и обида за непонятные оскорбления. И еще было отчаянно стыдно за то, как я ревела и цеплялась за ректора, когда он превратил меня из жабы в человека. Можно было вести себя достойнее…
Но сделанного не поправишь. И то, что я снова опозорилась перед Невмертичем, оставалось фактом.
- Как он меня расколдовал? – спросила я глухо. – Хумилис хабетис – это какое-то заклинание?
- Нет, - ответила Барбара Збыславовна, скрестив на груди руки. – Это означает – заниженная самооценка.
- Что?! – уставилась я на нее возмущенно.
- Кош Невмертич прекрасно разбирается в тонких душевных вибрациях, - объяснила мне Ягушевская, и голос ее снова зажурчал ручейком. – Это огромный дар, отшлифованный практикой. Он очень хорошо чувствует человеческие души – для него это как читать книгу. Он думает, что ты очень неуверенна в себе и от этого все твои проблемы. Я думаю, что он прав. Ты очень неуверенна в своих силах, Василиса. С этим надо бороться. А для этого надо раскрыть свою сущность, узнать, кто ты. Собственно, этим и занимаются в «Иве».
- Зачем мне раскрывать сущность? – спросила я страстно. – Мне и так было неплохо! До вашей дурацкой «Ивы»! А правительство в курсе, что вы тут ставите эксперименты над людьми?
- Это не эксперименты, Василиса. Это способы осознания своего «я», своей сути…
- Да кому это нужно!
Она посмотрела на меня очень внимательно и сказала:
- Даже простому человеку невозможно жить, не познав себя. А уж волшебнику… Это все равно, что попытаться запереть шаровую молнию в трехлитровую банку.
- Глупости…- пробормотала я, не желая признавать ее правоту.
Но слова о шаровой молнии тут же воскресили в моей памяти потрясающую картину – ректор держит на ладони молнию…
- Может и глупости, - легко и вдруг согласилась со мной Барбара Збыславовна. – Идите, Василиса. Ваши товарищи все ноги истоптали под дверями. Успокойте их.
Даже не поблагодарив, я вышла из аудитории, забрав свой рюкзак, который показался мне тяжелым, как набитый гирями.
За дверью и правда толпились «корешки». Анчуткин подбежал ко мне первым и спросил, волнуясь:
- Как ты?!.
- Это, наверное, кто-то из «вершков» постарался, - сказал Сметанин сочувственно, и остальные с готовностью закивали. – Они всегда на превращениях чудят. Один раз превратили меня в крота, и я ползал по коридору, совсем слепой… Пока Кош Невмертич не расколдовал.
- Гаденыши! – сказала я зло. – И ректор ваш – самый первый гаденыш. Устроил тут… деления на сословия. Как будто средневековье какое-то!
Мои слова были встречены дружным молчанием, а потом кто-то несмело хихикнул:
- Не зли Кощея, будешь целее.
- Да мне плевать на него, - отрезала я. – И на «вершков» ваших. А теперь пойдем, подышим воздухом. Меня от этой лягушачьей кожи до сих пор тошнит.
Надо было сразу догадаться, что превращение меня в лягушку станет любимой шуткой Царёва. Дня два я терпеливо сносила его ласковые «зелёненькая» или «квакушечка», и даже не огрызалась, когда он принимался скакать по аудитории, поквакивая при этом.
Я надеялась, что ему скоро надоест валять дурачка, к тому же, его злило мое молчание, а позлить мажорчика лишний раз я была не против. Но хотя я сдерживалась, злость никуда не девалась, и вечерами, оставаясь в своей комнате, я месила кулаками подушку, представляя, что подушка – это физиономия Царёва.
В конце октября мне исполнилось восемнадцать, и по этому случаю Ленка передала мне короткое письмо от мамы, в котором она поздравляла меня с днем рождения и выражала надежду, что мне нравится в «Иве», и торт от папы – с именинной надписью, всё, как полагается. Сама Ленка подарила мне десять яблок для занятий по ясновидению, органайзер в кожаном коричневом переплете и красные сапожки из замши, на тонком высоком каблучке.
- Должны подойти, - сказала она, доставая их из коробки. – Примерь, пожалуйста. Они тебе понадобятся на новогоднем вечере. Туда все приходят в красной обуви. Это правило нашего института.
Сколько я себя помнила, она всегда дарила мне что-то для учебы – наборы линеек, сумочки-пеналы, книги по дополнительной литературе, и всегда эти подарки меня ужасно раздражали. Я понимала, что Ленка делает это из самых добрых намерений, но лучше бы… ничего не дарила, если дарит то, что мне совсем не нужно.
- Почему я превратилась в лягушку? – спросила я тихо, пока натягивала сапоги. Они показались мне ужасно неудобными – у меня не было обуви на каблуках, и ходить на этих карандашах был так же нелегко, как ходить на руках. – Ты говорила, что я или голубь, или сойка…
- Так и есть, - ответила Ленка равнодушно, помогая мне застегнуть «молнию». – Скорее всего, тут кто-то вмешался, была магия извне. Есть, конечно, такие, кто может принять вид нескольких сущностей. Прочитаешь потом по истории волшебства. Волх Всеславьевич – волшебник XI века, мог в три сущности превратиться, но такие силы бывают редко. Говорят, Кош Невмертич может поменять облик в десять разных ипостасей. Но чаще всего оборотничество только в одну сущность. В животную, или в птичью. Как в нашей семье.
- Царёв - «отлично», - объявила Барбара Збыславовна, - но делаю вам замечание. Пугать ваших товарищей я задания не давала.
Царёв не выказал никакого раскаяния и вразвалочку вернулся на место, а Ягушевская вызвала Козлова. Вопреки моим надеждам, он обернулся не козлом, а орлом – огромным, с желтыми глазами. Потом пошли птицы помельче – утки, воробьи. Были малиновки и пара трясогузок, а некоторые студенты становились животными. Анчуткин тоже показал класс, превратившись в селезня. Мне осталось только скрипеть зубами от зависти и делать вид, что все это – детская игра и ничуть меня не трогает.
Некоторым превращение давалось труднее – Колокольчикова никак не могла обернуться мышью и раз за разом кувыркалась по полу, на потеху студентам. Но зато когда превращение благополучно завершилось, она вернулась за свой стол с таким счастливым лицом, как будто выиграла миллион в лотерею.
- Краснова, теперь ваша очередь. Давайте попробуем тоже превратиться, - позвала Ягушевская, разговаривая со мной, как с несмышленым ребенком.
«Мы попробуем». Она тоже будет превращаться, что ли?
Совсем некстати я подумала: а в кого превращается наш ректор? Тоже в орла? Или в коршуна? Или в медведя? Нет, на медведя он не похож.
- Краснова, ты оглохла? – поддел меня Царёв. – Или боишься? Ну правильно, это тебе не подтягиваться, тут мозги нужны.
- Царёв, - мягко одёрнула его Барбара Збыславовна и сказала мне ласково: - Василиса, не бойтесь, все делают это в первый раз.
- Я не боюсь, - небрежно ответила я. – Но можно я еще поучу теорию?
Козлов издевательски расхохотался, а Ягушевская улыбнулась уголками губ. Конечно же, они все понимали, что я боюсь. Ну что ж…
Я надела бейсболку, но потом вспомнила, как Колокольчикова кувыркалась по полу, и сняла кепку.
- Идите, идите, - подзывала меня Ягушевская, маня рукой, - надо попробовать. Надо раскрыть себя. Все будет под моим контролем, если что-то пойдет не так, я сразу сниму оборотничество, не бойтесь.
«Если что-то пойдет не так…».
По спине пробежал противный холодок, и я на ватных ногах спустилась по лестнице и подошла к кафедре. Вот бы сейчас «приматы» снова напали на институт! Или землетрясение!.. Или гроза какая-нибудь… Или пусть хотя бы ректор зайдет...
Нет! Лучше пусть не заходит. Мне совсем не хотелось, чтобы он в очередной раз увидел, как я опозорюсь.
- Все как по учебнику, - напевала мне на ухо Ягушевская. – Загляните в свое сердце, окунитесь в душу и сделайте кувырок, вы это умеете…
Аудитория затаилась, а я потерла ладони, облизнув вмиг пересохшие губы. Подумаешь… сделаю кувырок… не превращусь, как Колокольчикова… пять минут позора – и всё.
- Вперёд! – подтолкнула меня Ягушевская.
Я помахала перед лицом руками, и это получилось совсем не так изящно, как у Ленки – я как будто тонула и пыталась выплыть. Козлов снова захохотал, а я, глубоко вздохнув, кувыркнулась через голову.
Все изменилось удивительно и неуловимо быстро. Я сидела на полу и чувствовала себя так, словно меня переехал «Лексус» - туда и обратно. Вставать совсем не хотелось, и я смотрела на Ягушевскую, наклонившуюся надо мной, снизу вверх, пытаясь хоть что-то сказать.
В свою очередь Ягушевская глядела на меня растерянно, а потом я услышала грохот и рокот, как будто надвигалась очередная гроза, вызванная студентами «ПриМы», и только спустя несколько секунд я сообразила, что это был хохот – студенты хохотали так, что их смех и в самом деле походил на землетрясение.
- Все, превращайтесь обратно, Краснова, - велела Ягушевская. – У вас все чудесно получилось, а вы боялись.
«Получилось?» - хотела спросить я, но когда открыла рот, вместо слов вырвалось жалкое:
- Ква?..
Глава 9
Лягушка!..
Я была лягушкой!
Всё, что происходило до этого, показалось мне ерундой, не заслуживающей внимания. Превратиться в лягушку – это было еще позорнее, чем стать мышью.
Если бы лягушки умели краснеть, я бы уже стала красной, как помидор. Хотя, может и стала, потому что видеть себя со стороны не могла, хохот не прекращался, а Ягушевская посмотрела на меня уже с неприкрытой жалостью.
– Теперь превратитесь обратно, - сказала она медленно и раздельно, склоняясь надо мной. – Это очень легко, легче, чем превратиться в существо. Вспомните себя, как человека, успокойтесь – и кувырок через голову.
Мне хотелось поскорее избавиться от лягушечьей кожи, поэтому я вспомнила себя в толстовке, в драных джинсах, и изо всех сил прыгнула, старательно подгибая голову.
Прыжок получился неловким, и я шлепнулась на живот, на мгновение увидев перепончатые лапы. И их вид едва не отправил меня в обморок.
- Не волнуйтесь, - прозвучал надо мной голос Ягушевской, - успокойтесь – и еще раз.
Но я прыгнула и еще раз, и два, и три, а лягушачьи лапы никуда не делись.
- Замрите, - попросила Ягушевская, - сейчас я сниму чары.
Она осторожно коснулась моей лягушачьей головы указательным пальцем и что-то пробормотала.
Я с надеждой потянулась, но опять шлепнулась на живот, и проклятые зеленые лапы находились по-прежнему при мне!
Студенты перестали хохотать, и в аудитории повисла гробовая тишина.
- Краснова, - строго приказала Барбара Збыславовна, - расслабьтесь, успокойтесь и вспомните себя, как человека, - она снова надавила мне на голову пальцем, но ничего не изменилось.
Ягушевская отступила, изумленно разглядывая меня с высоты великанского человеческого роста, а я жалобно квакнула.
Если бы лягушки умели плакать, я бы уже ревела в три ручья.
Получается, она не может меня расколдовать? Даже она не может! И что теперь делать?! Я навсегда останусь противной жабой?!.
Сейчас я ненавидела «Иву» всеми силами души, но моя ненависть никоим образом не повлияла на лягушечий облик.
- Царёв! – голос Барбары Збыславны стал холодным и деловитым. – Быстро приведите Коша Невмертича, а все остальные – освободите аудиторию. Лекция окончена, к следующему занятию повторите сегодняшнюю тему, но практические превращения без присмотра преподавателя запрещаются!..
Студенты покинули аудиторию нехотя – всем хотелось поглазеть на меня, только теперь уже никто не смеялся.
- Выходим, выходим! – командовал Козлов, выпихивая одногруппников в коридор, а Царёва как ветром сдуло.
Барбара Збыславовна осторожно взяла меня на ладонь и пересадила на стол, внимательно разглядывая.
- Не переживайте, - уговаривала она меня, - ничего страшного. Кош Невмертич во всем разберется. Но это странно…
Конечно, это было странно! Как будто нормально – превращать людей в лягушек!
Мне стало трудно дышать, и хуже всего, что я не понимала, отчего это – или из-за лягушачьей кожи, или из-за того, что меня коверкал страх. Неизвестность, обида, злость, страх… Для моей маленькой лягушачьей головы это было уже слишком. Но внезапно я поняла, что в аудитории мы не одни. Ягушевская подалась кому-то навстречу и сказала встревоженным шепотом, который прозвучал для меня, как звук трубы:
- Какая-то странная деформация… Я уверена, она птица! Она по всем показателям – птица! Но тут… - и она в замешательстве указала на меня. – Почему-то получилась лягушка… Такое чувство, что девочка сопротивляется превращению. И обратное заклинание не действует…
Кто-то бесцеремонно взял меня двумя пальцами за бока, и у меня помутилось сознание, когда потолок и пол полетели, качаясь, а сама я – болтая лапками – оказалась на уровне лица ректора Коша Невмертича. Меня затошнило от высоты и полета, но у лягушек не бывает рвоты, поэтому из меня только и вырвалось, что непонятное «бр-р-ре».
- Нumilis sui habeatis, - сказал ректор что-то непонятное.
Я тут же поехала вниз, но не до самого плинтуса, как когда обернулась лягушкой, а всего лишь до плеча Коша Невмертича, и с облегчением обнаружила, что руки у меня снова – простые, человеческие, и сама я не лежу животом на полу, а стою на нем ногами. Правда, стояла я не очень твердо, поэтому ректор обнял меня за пояс, поддерживая.
- Как себя чувствуете, Краснова? – спросил он, заглядывая мне в лицо.
Вместо ответа я разревелась, уткнувшись лицом ему в грудь и хватаясь за лацканы его дорогого пиджака. От него пахло свежо, немного терпко, немного горьковато, и я жадно вдыхала этот запах полной грудью, освобожденная, наконец, из лягушачьего плена. Меня колотило, будто в припадке, и ректор почти насильно усадил меня на стул, за стол преподавателя, и разжал мои пальцы, сам освобождаясь от моей хватки.
- Воды, пожалуйста, - велел он Ягушевской, и та быстро налила и протянула мне стакан.
Стуча зубами по краю стакана, я сделала несколько глотков, и спазмы в горле ослабли.
Я сидела сгорбившись, подтянув под стул ноги, и боялась даже посмотреть на ректора и Ягушевскую, а они переговаривались вполголоса.
- Впредь уделяйте ей больше внимания, чтобы она не навредила себе, - говорил Кош Невмертич.
- Да, да… - растерянно кивала Барбара Збыславовна. – Как ваша рука?
- Все хорошо, - ответил он ровно, а я немедленно поняла, что он сказал бы точно так же, даже если бы руку ему по самое плечо откусил нильский крокодил. – С этого времени превращения – только под вашим контролем, и без чужих глаз.
- Конечно, - снова закивала она. – Это так неожиданно… Вы уверены…
- Уверен, - оборвал он ее. - У Колобка есть задатки, только мозгов нет.
Меня словно палкой ударили. Я вскинулась и произнесла дрожащим и неожиданно писклявым голосом:
- Почему вы меня оскорбляете?! Я – не колобок! И мозги у меня есть!
Ректор и Ягушевская одновременно посмотрели на меня, и под их взглядами я едва не пожелала снова превратиться в лягушку, чтобы стать как можно меньше и незаметнее. А потом Кош Невмертич сказал – громко и раздельно:
- Верно, я ошибся. Мозги у Колобка есть. Только из теста.
Он ушел сразу же, а Ягушевская забрала у меня стакан, наблюдая за мной и улыбаясь уголками губ. Я уже пришла в себя и теперь во мне боролись противоречивые чувства – благодарность за избавление от лягушачьей кожи и обида за непонятные оскорбления. И еще было отчаянно стыдно за то, как я ревела и цеплялась за ректора, когда он превратил меня из жабы в человека. Можно было вести себя достойнее…
Но сделанного не поправишь. И то, что я снова опозорилась перед Невмертичем, оставалось фактом.
- Как он меня расколдовал? – спросила я глухо. – Хумилис хабетис – это какое-то заклинание?
- Нет, - ответила Барбара Збыславовна, скрестив на груди руки. – Это означает – заниженная самооценка.
- Что?! – уставилась я на нее возмущенно.
- Кош Невмертич прекрасно разбирается в тонких душевных вибрациях, - объяснила мне Ягушевская, и голос ее снова зажурчал ручейком. – Это огромный дар, отшлифованный практикой. Он очень хорошо чувствует человеческие души – для него это как читать книгу. Он думает, что ты очень неуверенна в себе и от этого все твои проблемы. Я думаю, что он прав. Ты очень неуверенна в своих силах, Василиса. С этим надо бороться. А для этого надо раскрыть свою сущность, узнать, кто ты. Собственно, этим и занимаются в «Иве».
- Зачем мне раскрывать сущность? – спросила я страстно. – Мне и так было неплохо! До вашей дурацкой «Ивы»! А правительство в курсе, что вы тут ставите эксперименты над людьми?
- Это не эксперименты, Василиса. Это способы осознания своего «я», своей сути…
- Да кому это нужно!
Она посмотрела на меня очень внимательно и сказала:
- Даже простому человеку невозможно жить, не познав себя. А уж волшебнику… Это все равно, что попытаться запереть шаровую молнию в трехлитровую банку.
- Глупости…- пробормотала я, не желая признавать ее правоту.
Но слова о шаровой молнии тут же воскресили в моей памяти потрясающую картину – ректор держит на ладони молнию…
- Может и глупости, - легко и вдруг согласилась со мной Барбара Збыславовна. – Идите, Василиса. Ваши товарищи все ноги истоптали под дверями. Успокойте их.
Даже не поблагодарив, я вышла из аудитории, забрав свой рюкзак, который показался мне тяжелым, как набитый гирями.
За дверью и правда толпились «корешки». Анчуткин подбежал ко мне первым и спросил, волнуясь:
- Как ты?!.
- Это, наверное, кто-то из «вершков» постарался, - сказал Сметанин сочувственно, и остальные с готовностью закивали. – Они всегда на превращениях чудят. Один раз превратили меня в крота, и я ползал по коридору, совсем слепой… Пока Кош Невмертич не расколдовал.
- Гаденыши! – сказала я зло. – И ректор ваш – самый первый гаденыш. Устроил тут… деления на сословия. Как будто средневековье какое-то!
Мои слова были встречены дружным молчанием, а потом кто-то несмело хихикнул:
- Не зли Кощея, будешь целее.
- Да мне плевать на него, - отрезала я. – И на «вершков» ваших. А теперь пойдем, подышим воздухом. Меня от этой лягушачьей кожи до сих пор тошнит.
Глава 10
Надо было сразу догадаться, что превращение меня в лягушку станет любимой шуткой Царёва. Дня два я терпеливо сносила его ласковые «зелёненькая» или «квакушечка», и даже не огрызалась, когда он принимался скакать по аудитории, поквакивая при этом.
Я надеялась, что ему скоро надоест валять дурачка, к тому же, его злило мое молчание, а позлить мажорчика лишний раз я была не против. Но хотя я сдерживалась, злость никуда не девалась, и вечерами, оставаясь в своей комнате, я месила кулаками подушку, представляя, что подушка – это физиономия Царёва.
В конце октября мне исполнилось восемнадцать, и по этому случаю Ленка передала мне короткое письмо от мамы, в котором она поздравляла меня с днем рождения и выражала надежду, что мне нравится в «Иве», и торт от папы – с именинной надписью, всё, как полагается. Сама Ленка подарила мне десять яблок для занятий по ясновидению, органайзер в кожаном коричневом переплете и красные сапожки из замши, на тонком высоком каблучке.
- Должны подойти, - сказала она, доставая их из коробки. – Примерь, пожалуйста. Они тебе понадобятся на новогоднем вечере. Туда все приходят в красной обуви. Это правило нашего института.
Сколько я себя помнила, она всегда дарила мне что-то для учебы – наборы линеек, сумочки-пеналы, книги по дополнительной литературе, и всегда эти подарки меня ужасно раздражали. Я понимала, что Ленка делает это из самых добрых намерений, но лучше бы… ничего не дарила, если дарит то, что мне совсем не нужно.
- Почему я превратилась в лягушку? – спросила я тихо, пока натягивала сапоги. Они показались мне ужасно неудобными – у меня не было обуви на каблуках, и ходить на этих карандашах был так же нелегко, как ходить на руках. – Ты говорила, что я или голубь, или сойка…
- Так и есть, - ответила Ленка равнодушно, помогая мне застегнуть «молнию». – Скорее всего, тут кто-то вмешался, была магия извне. Есть, конечно, такие, кто может принять вид нескольких сущностей. Прочитаешь потом по истории волшебства. Волх Всеславьевич – волшебник XI века, мог в три сущности превратиться, но такие силы бывают редко. Говорят, Кош Невмертич может поменять облик в десять разных ипостасей. Но чаще всего оборотничество только в одну сущность. В животную, или в птичью. Как в нашей семье.
