Мне казалось, что я участвую в каком-то спектакле. Какое волшебство? Какие магические школы? Двадцать первый век на дворе! Нанотехнологии похлеще любого волшебства!
- В субботу придете после лекций, я протестирую вас, - дребезжал Облачар так же монотонно, как читал лекции. - Кроме того, возьмите у старосты задание на неделю. В следующий понедельник будет зачетная работа по древнему миру, постарайтесь написать ее хотя бы на «удовлетворительно». Большего я от вас пока не жду.
Он так напоминал старенького математика из моей третьей школы, что я покраснела до ушей. Бедный дед бился со мной, чтобы я подтянула алгебру, но для меня это было сложнее, чем ему сесть на шпагат. И вот теперь другой дедок решил проявить участие…
Послушно кивая, я даже не старалась запомнить, что и откуда мне надо изучить. Все это было для меня совсем неважным. Важно другое - я не знала, куда сейчас идти, не знала, где здесь библиотека, столовка или туалет, наконец, где искать Ленку. А дед все бубнил и бубнил, выражая надежду, что мое пребывание в школе будет полезным не только для меня, но и для него, так как каждый студент «Ивы» - это открытие…
Минут через пятнадцать он сжалился и отпустил меня, и я вышла в коридор, чувствуя себя очень паршиво.
И куда теперь?
От стены отлепился Анчуткин и подошел, поправляя на носу сползающие очки. Он явно ждал меня, но я этому совсем не обрадовалась. Первое правило в новой школе – не води дружбу с аутсайдерами. Лучше быть одной, чем с теми, кого все гнобят.
- Все пошли в музыкальный зал, - сказал он, смешно вытягивая шею, выступающий кадык так и ходил под кожей. – Я подумал, может, ты не знаешь, где это… раз новенькая.
Наверное, он что-то угадал по моему взгляду, потому что втянул голову в плечи, как черепаха.
- Я могу просто идти перед тобой, дорогу показывать, - произнес он виновато. – Если тебе стыдно со мной рядом…
- Не стыдно, - проворчала я недовольно, потому что мне вовсе не понравилось испытывать угрызения совести из-за жалкого очкарика. – Иди рядом, заодно расскажешь, что тут происходит. Потому что я ничего не понимаю.
- Расскажу! – он зашагал рядом со мной и так обрадовался, что мне снова стало совестно. – Ты не обращай внимания на Ваньку Царёва и на вершков. Они идиоты, надо всеми потешаются.
- На кого не обращать? – переспросила я. – Каких вершков?
- «Вершки», - с готовностью пояснил Анчуткин, суетливо указывая мне дорогу. – Это они так себя называют – вроде как они всегда наверху.
- Они?
- Царёв, Козлов… Вся их компания. А остальные – «корешки».
Мы поднимались по бесконечным лестницам, проходили узкими коридорами, в которых окна были только под потолком – узкие, длинные, я глазела по сторонам, но услышав про «корешков» - резко остановилась.
- «Корешки»? – уточнила я.
Анчуткин кивнул, глядя на меня с глуповатой улыбкой. Сквозь стекла очков его глаза казались маленькими и водянистыми.
- То есть… - я ткнула большим пальцем через плечо, - там, на лекции… «корешки закорешились» - это я сейчас вроде как «корешок»?
Теперь Анчуткин кивнул с сожалением и сочувствием.
Вот только его соплей мне совсем не надо было.
- Значит, «корешок». Ладно, - процедила я сквозь зубы и прикрикнула на Анчуткина: – Чего застыл? Показывай, куда идти.
Мы снова начали бесконечное восхождение, а я расспрашивала:
- А бумажка, которую ректор с меня снял? Это что было?
Заклятье, - вздохнул он. – Царёв по заклятиям лучше всех. С ним Кош Невмертич занимается по особой программе.
- Прямо по особой? – спросила я зло. – И что он тебе там наособил, что ты скакал, как сумасшедший?
Анчуткин успехнулся и смущенно пригладил волосы на макушке:
- Сделал так, как будто по мне ползали муравьи – много, и кусались, как собаки.
- И часто он так развлекается? Ваш «вершок»?
- Ну… часто, - промычал Анчуткин. – Ты с ним не ссорься. А то выкинет какую-нибудь гадость… В этот раз заклятье почему-то на меня перескочило…
- Перескочило? – я опять остановилось. – Так он повесил на меня бумажку, и это я должна была быть в муравьях?
Ответом мне был виноватый взгляд Анчуткина, и это окончательно меня добило. Значит, если бы не этот недотепа (по каким там причинам – не известно), это я бы скакала перед всей группой, как дурная коза. И перед ректором тоже… Перед ректором. Именно это показалось мне самым обидным.
- Только ты с ним не ругайся, - поторопился предостеречь меня Анчуткин. – Его отец – глава попечительского совета «Ивы». Царёв нажалуется – и тебя могут отчислить. Вершки это знают, и пользуются. Знают, что мы в любом случае будем молчать и не пожалуемся.
- И пусть отчисляют, - отрезала я.
Анчуткин как-то странно посмотрел поверх очков, и меня разозлил этот непонятный взгляд.
– Чего опять застыл? – сказала я грубо. - Мы дойдем сегодня до ваших песнопений или нет?
Пока мы шли закоулками института, Анчуткин успел многое мне рассказать. «Вершки» и в самом деле были мажорчиками. Почти у всех родители были выпускниками «Ивы» и теперь занимали какие-то суперважные посты, чуть ли не в ставке Президента. Они обучались платно, и, если верить Анчуткину, плата была очень приличной. Зато «корешки» обучались за счет институтского бюджета – их набирал по всей стране лично ректор. Успешным студентам-«корешкам» даже выплачивали стипендию и они жили в «Иве» постоянно, как в интернате.
- Кош Невмертич меня в Нерюнгри нашел, - похвастался Анчуткин. – Я как узнал, сразу не поверил. Это огромная удача – попасть в «Иву». Хотя и страшно тоже, но…
- Подожди, - перебила я его. – Получается, мажоры учатся платно, а ты – бесплатно? Выходит, у них и талантов-то особых нет, а у тебя есть?
Анчуткин поправил очки и поскреб затылок:
- Нет, не так. По сути, мы все учимся на деньги родителей «вершков» - деньги выделяет попечительский совет. Просто не так много людей с волшебными силами, вот нас и добирают, где только можно. Если нет денег учиться в «Иве» - молись, чтобы тебя не выкинул попечительский совет.
- С чего это молиться? – фыркнула я. – Да я мечтаю вылететь отсюда. Не видела места глупее и бесполезнее, чем ваша «Ива». Чему тут могут научить? Муравьев насылать? – тут я покривила душой. Насылать муравьев – очень даже заманчиво. Умей я делать это года два назад – кому-то очень бы не поздоровилось. Может, моих семи процентов хватит на такое заклинание?..
- Если вылетишь отсюда, - сказал вдруг Анчуткин медленно и таким таинственным тоном – будто рассказывал страшную сказку, - то за тобой сразу приставят особистов. Проколешься – и глазом не успеешь моргнуть, как окажешься в Особой тюрьме. Навсегда. Даже не до смерти. До конца веков.
- Что? – я вытаращилась на него, но он был абсолютно серьезен. - Да что вы все заладили про эту тюрьму? – спросила я с вызовом. – За что меня сажать? Я еще несовершеннолетняя!
- Абигейл Уильямс было тринадцать, когда ее определили в Особую тюрьму. Она там уже почти четыреста лет.
Если он рассчитывал напугать меня, то ошибался.
- Я не знаю, кто такая твоя Абигейл, - произнесла я с вызовом.
- Да, мы это еще не проходили, - смущенно признал Анчуткин. – Это будет в следующем полугодии, когда начнем проходить процесс Салемских ведьм, но в учебнике это написано, на сто двадцать первой странице. Она устроила в Салеме в 1662 году настоящий переполох, из-за нее казнили уймищу невиновных людей, ее поймали маги из Южного ковена и заперли в Особую тюрьму.
- Какого ковена?!
- Южного… - совсем растерялся Анчуткин. – Она не могла контролировать свою силу, и ее изолировали. Ты же не хочешь, чтобы это случилось с тобой… Тут болтают, что ты подожгла машину ректора одним взглядом.
Я замолчала, кусая губы, и не зная, что ему ответить.
- А у тебя сколько процентов по волшебной силе? – спросил Анчуткин. Наверное, под шестьдесят? Хотя, нет, - спохватился он. – Поджечь взглядом – это не меньше семидесяти будет…
- Семь, - сказала я громко и отчетливо.
- Ну вот, я же говорил – семьдесят, - с готовностью поддержал он.
- Семь, - повторила я. – У меня всего семь процентов. Я – особь класса «Цэ».
Лицо Анчуткина вытянулось, и на мгновение он стал ужасно похож на Козлова.
- К-как – семь?! – прошептал он, потрясенно. – Шутишь, наверное?
- Вообще не шучу, - я решительно поправила бейсболку. – Когда мы дойдем уже? Ты как будто нарочно длинным путем ведешь.
- Почти пришли, - Анчуткин покраснел, как рак. – Только не ругайся с Царёвым…
Мы спустились по узкой лесенке, прошли боком через такую же узкую дверь и оказались в просторном коридоре, перед неплотно прикрытой дверью, из-за которой доносилась странная переливчатая музыка.
Разговор с Анчуткиным не прибавил мне позитива. Черте что тут происходит. Садят в тюрьмы малолеток. И за что?! Какие поджоги взглядом? Я и не смотрела на эту проклятую машину!
Мы не успели войти в аудиторию, потому что путь нам преградила бойкая девица, очень непохожая на остальных студенток «Ивы». Она была в спортивном костюме, без макияжа, и волосы у нее были стянуты в затылок так же, как и у меня.
- Ты – новенькая? – спросила она требовательно. – Краснова? – тут она взглянула в блокнотик, который держала в руке. – Василиса, правильно?
- Да, - ответила я, готовясь к какой-нибудь новой каверзе.
- Я с третьего курса, Алёна Козлова, - свое имя она произнесла быстро и невнятно, уткнувшись в блокнот, - я занимаюсь подготовкой выступления к выпускному соревнованию с приматами. Ты будешь участвовать? – она требовательно выпятила подбородок, посмотрев на меня светло-карими глазами.
- То есть я еще и примат… - сказала я с угрозой, снимая рюкзак с плеча.
- Она не знает, кто такие приматы! – встрял Анчуткин.
- Не знает? – Алёна-с-третьего-курса вскинула брови.
- Приматы – это те, кто учится в Институте Прикладной Магии, - объяснил мне Анчуткин. – Сокращенно они называются «ПриМа», и мы зовем их «приматы», - он хихикнул, но под суровым взглядом третьекурсницы продолжил: - У нас с ними постоянно соревнования, а в конце учебного года – финальные показательные выступления. Ты будешь участвовать?
Я немного остыла и успокоилась. Соревнования – это было интересно. И это было понятно. И даже круто.
- А что надо делать? – спросила я небрежно, чтобы эта Алёна не подумала, что я страх как хочу выступать против этих «приматов».
- Вопрос в том, что ты можешь показать, - деловито и напористо заявила Алёна. – Что умеешь?
- Танцевать.
- Танцевать? – пожалуй, это озадачило ее еще больше, чем то, что мне не было известно о «приматах».
Я сняла рюкзак и положила его у стены, и туда же швырнула бейсболку, а потом без разминки сделала прыжок назад через голову, даже не оперевшись об пол рукой. Когда я встала на ноги, Анчуткин смотрел на меня, как на настоящее чудо, и даже его восхищение было приятно. Вот только на девицу это особого впечатления не произвело.
- А что умеешь магического? – спросила она строго. – В чем сильна? Иллюзия? Массовый гипноз? Левитация? Что сможешь показать?
- Ничего такого не умею, - призналась я, почувствовав себя неудачницей еще почище Анчуткина.
- Жаль, - Алёна поджала губы. – Ну что ж, все равно приходи… как время будет. Попробуем использовать тебя где-нибудь в подтанцовке.
Она сделала пометку в блокноте и умчалась по коридору бодрой трусцой.
- Слушай, ты так здорово вот это вот сделала… - Анчуткин покрутил руками, изображая в воздухе какие-то кривые окружности.
Я молча подобрала бейсболку и рюкзак и пошла в аудиторию, откуда продолжала литься серебристая переливчатая музыка.
Ворвавшись в аудиторию, я тут же вписалась в широкую спину Царёва. Он стоял напротив дверей и не повернулся, когда я толкнула его. А ведь я сразу приготовилась дать отпор, если полезет с насмешками.
Но Царёв стоял столбом, а рядом с ним застыл Козлов, глядя куда-то перед собой. И остальные студенты из моей группы замерли у входа.
Осторожно выглянув из-за Царёва, я увидела странную и очаровывающую картину – перед нами, на ступеньке, ведущей на кафедру, сидел тот самый синеглазый красавец, которого мы с Ленкой встретили на проходной «Ивы», и играл на гуслях. Гусли я видела только в далеком детстве – в советских фильмах про Иванушек и Алёнушек, но там были какие-то другие гусли, потому что те мелодии я не могла вспомнить – хоть убей! – а эта…
Что-то невероятно знакомое, сказочное, отчего сердцу становилось тесно в груди, и одновременно хотелось взмахнуть руками и полететь в танце. Именно полететь, а не прыгать через голову.
А синеглазый (я напрочь позабыла его имя) играл именно так, как летел – опустив ресницы, склоняясь над гуслями с такой любовью, словно собирался зацеловать их до смерти, словно касался не струн, а… своей подруги.
Его игре вторила другая музыка – нежная, приглушенная, как низкий женский голос. Я выглянула с другой стороны от Царёва и увидела знакомую девицу – черноволосую, в мини-юбке, у которой нашлась «запретка» в прическе. Она стоял поодаль и наигрывала на двух дудках одновременно, умудряясь выводить свою мелодию, которая удивительно гармонично вплеталась в серебряный перезвон гусель.
Анчуткин, в свою очередь, налетел на меня, и я тоже не оглянулась, потому что эти двое музыкантов приковывали все внимание. Но в то же время я осознавала, что слушаю музыку как-то иначе, чем остальные.
- Они их заворожили, - тихо сказал мне Анчуткин. Он поправил очки и удовлетворенно кивнул, оглядывая студентов: - Чистая работа. Вот так бы экзамены сдать…
- Заворожили? – я завертела головой, но одногруппники и правда не шевелились, хотя дышали, и моргали.
Я осторожно толкнула Царёва в плечо, но он дернулся под моей рукой, показывая, что не желает, чтобы ему мешали.
- Бесполезно, - шепнул Анчуткин, - пока Слободан играть не перестанет, так и будут стоять.
- А мы почему?.. – только и смогла выдавить я. – Ты почему не зачаровался?
- Так нет музыкального слуха, - признался он. – Я еще с детского сада даже «В лесу родилась ёлочка» нормально спеть не мог. На меня не действует.
- А я?.. – начала я и замолчала.
У меня тоже нет слуха?! Да ладно! Допустим, петь я тоже не умею, но слух-то есть! Я танцую!
Это был еще один удар по моему самолюбию. Хотя чему тут было завидовать? Глупо стоять и глазеть на корыто со струнами.
Отступив к стене, я скрестила руки на груди и погрузилась в мрачные раздумья. Дурацкая школа. Все не так, как у людей…
«Разве мы люди?» - вспомнились вдруг мне слова Ленки.
Мы – не люди…
А мелодия все звенела – как вода, льющаяся на хрусталь. Другого сравнения я подобрать не могла. И от этой светлой мелодии мне было тошно, как от бутера с прокисшим майонезом. На всех подействовало, только не на меня и Анчуткина. Неужели, я и в самом деле такая бездарь, как говорила Ленка? Позорище... Поэтому меня и прятали родители… А вовсе не потому, что хотели защитить. Какие там тюрьмы? Врет все Анчуткин. Специально придумали, чтобы заставлять этих дурачков слушаться. А я не буду. Не буду – и все.
- Ты куда? – переполошился Анчуткин, когда я решительно направилась к выходу из аудитории. – Уже лента началась! Увидят в коридоре – получишь штраф.
- Плевать, - бросила я, поудобнее перехватывая ремень рюкзака. – Хватит с меня ваших институтов, ваших тюрем и песенок. Я домой.
- Как – домой?.. – он совсем растерялся. – Ты что?!
- В субботу придете после лекций, я протестирую вас, - дребезжал Облачар так же монотонно, как читал лекции. - Кроме того, возьмите у старосты задание на неделю. В следующий понедельник будет зачетная работа по древнему миру, постарайтесь написать ее хотя бы на «удовлетворительно». Большего я от вас пока не жду.
Он так напоминал старенького математика из моей третьей школы, что я покраснела до ушей. Бедный дед бился со мной, чтобы я подтянула алгебру, но для меня это было сложнее, чем ему сесть на шпагат. И вот теперь другой дедок решил проявить участие…
Послушно кивая, я даже не старалась запомнить, что и откуда мне надо изучить. Все это было для меня совсем неважным. Важно другое - я не знала, куда сейчас идти, не знала, где здесь библиотека, столовка или туалет, наконец, где искать Ленку. А дед все бубнил и бубнил, выражая надежду, что мое пребывание в школе будет полезным не только для меня, но и для него, так как каждый студент «Ивы» - это открытие…
Минут через пятнадцать он сжалился и отпустил меня, и я вышла в коридор, чувствуя себя очень паршиво.
И куда теперь?
От стены отлепился Анчуткин и подошел, поправляя на носу сползающие очки. Он явно ждал меня, но я этому совсем не обрадовалась. Первое правило в новой школе – не води дружбу с аутсайдерами. Лучше быть одной, чем с теми, кого все гнобят.
- Все пошли в музыкальный зал, - сказал он, смешно вытягивая шею, выступающий кадык так и ходил под кожей. – Я подумал, может, ты не знаешь, где это… раз новенькая.
Наверное, он что-то угадал по моему взгляду, потому что втянул голову в плечи, как черепаха.
- Я могу просто идти перед тобой, дорогу показывать, - произнес он виновато. – Если тебе стыдно со мной рядом…
- Не стыдно, - проворчала я недовольно, потому что мне вовсе не понравилось испытывать угрызения совести из-за жалкого очкарика. – Иди рядом, заодно расскажешь, что тут происходит. Потому что я ничего не понимаю.
- Расскажу! – он зашагал рядом со мной и так обрадовался, что мне снова стало совестно. – Ты не обращай внимания на Ваньку Царёва и на вершков. Они идиоты, надо всеми потешаются.
- На кого не обращать? – переспросила я. – Каких вершков?
- «Вершки», - с готовностью пояснил Анчуткин, суетливо указывая мне дорогу. – Это они так себя называют – вроде как они всегда наверху.
- Они?
- Царёв, Козлов… Вся их компания. А остальные – «корешки».
Мы поднимались по бесконечным лестницам, проходили узкими коридорами, в которых окна были только под потолком – узкие, длинные, я глазела по сторонам, но услышав про «корешков» - резко остановилась.
- «Корешки»? – уточнила я.
Анчуткин кивнул, глядя на меня с глуповатой улыбкой. Сквозь стекла очков его глаза казались маленькими и водянистыми.
- То есть… - я ткнула большим пальцем через плечо, - там, на лекции… «корешки закорешились» - это я сейчас вроде как «корешок»?
Теперь Анчуткин кивнул с сожалением и сочувствием.
Вот только его соплей мне совсем не надо было.
- Значит, «корешок». Ладно, - процедила я сквозь зубы и прикрикнула на Анчуткина: – Чего застыл? Показывай, куда идти.
Мы снова начали бесконечное восхождение, а я расспрашивала:
- А бумажка, которую ректор с меня снял? Это что было?
Заклятье, - вздохнул он. – Царёв по заклятиям лучше всех. С ним Кош Невмертич занимается по особой программе.
- Прямо по особой? – спросила я зло. – И что он тебе там наособил, что ты скакал, как сумасшедший?
Анчуткин успехнулся и смущенно пригладил волосы на макушке:
- Сделал так, как будто по мне ползали муравьи – много, и кусались, как собаки.
- И часто он так развлекается? Ваш «вершок»?
- Ну… часто, - промычал Анчуткин. – Ты с ним не ссорься. А то выкинет какую-нибудь гадость… В этот раз заклятье почему-то на меня перескочило…
- Перескочило? – я опять остановилось. – Так он повесил на меня бумажку, и это я должна была быть в муравьях?
Ответом мне был виноватый взгляд Анчуткина, и это окончательно меня добило. Значит, если бы не этот недотепа (по каким там причинам – не известно), это я бы скакала перед всей группой, как дурная коза. И перед ректором тоже… Перед ректором. Именно это показалось мне самым обидным.
- Только ты с ним не ругайся, - поторопился предостеречь меня Анчуткин. – Его отец – глава попечительского совета «Ивы». Царёв нажалуется – и тебя могут отчислить. Вершки это знают, и пользуются. Знают, что мы в любом случае будем молчать и не пожалуемся.
- И пусть отчисляют, - отрезала я.
Анчуткин как-то странно посмотрел поверх очков, и меня разозлил этот непонятный взгляд.
– Чего опять застыл? – сказала я грубо. - Мы дойдем сегодня до ваших песнопений или нет?
Пока мы шли закоулками института, Анчуткин успел многое мне рассказать. «Вершки» и в самом деле были мажорчиками. Почти у всех родители были выпускниками «Ивы» и теперь занимали какие-то суперважные посты, чуть ли не в ставке Президента. Они обучались платно, и, если верить Анчуткину, плата была очень приличной. Зато «корешки» обучались за счет институтского бюджета – их набирал по всей стране лично ректор. Успешным студентам-«корешкам» даже выплачивали стипендию и они жили в «Иве» постоянно, как в интернате.
- Кош Невмертич меня в Нерюнгри нашел, - похвастался Анчуткин. – Я как узнал, сразу не поверил. Это огромная удача – попасть в «Иву». Хотя и страшно тоже, но…
- Подожди, - перебила я его. – Получается, мажоры учатся платно, а ты – бесплатно? Выходит, у них и талантов-то особых нет, а у тебя есть?
Анчуткин поправил очки и поскреб затылок:
- Нет, не так. По сути, мы все учимся на деньги родителей «вершков» - деньги выделяет попечительский совет. Просто не так много людей с волшебными силами, вот нас и добирают, где только можно. Если нет денег учиться в «Иве» - молись, чтобы тебя не выкинул попечительский совет.
- С чего это молиться? – фыркнула я. – Да я мечтаю вылететь отсюда. Не видела места глупее и бесполезнее, чем ваша «Ива». Чему тут могут научить? Муравьев насылать? – тут я покривила душой. Насылать муравьев – очень даже заманчиво. Умей я делать это года два назад – кому-то очень бы не поздоровилось. Может, моих семи процентов хватит на такое заклинание?..
- Если вылетишь отсюда, - сказал вдруг Анчуткин медленно и таким таинственным тоном – будто рассказывал страшную сказку, - то за тобой сразу приставят особистов. Проколешься – и глазом не успеешь моргнуть, как окажешься в Особой тюрьме. Навсегда. Даже не до смерти. До конца веков.
- Что? – я вытаращилась на него, но он был абсолютно серьезен. - Да что вы все заладили про эту тюрьму? – спросила я с вызовом. – За что меня сажать? Я еще несовершеннолетняя!
- Абигейл Уильямс было тринадцать, когда ее определили в Особую тюрьму. Она там уже почти четыреста лет.
Если он рассчитывал напугать меня, то ошибался.
- Я не знаю, кто такая твоя Абигейл, - произнесла я с вызовом.
- Да, мы это еще не проходили, - смущенно признал Анчуткин. – Это будет в следующем полугодии, когда начнем проходить процесс Салемских ведьм, но в учебнике это написано, на сто двадцать первой странице. Она устроила в Салеме в 1662 году настоящий переполох, из-за нее казнили уймищу невиновных людей, ее поймали маги из Южного ковена и заперли в Особую тюрьму.
- Какого ковена?!
- Южного… - совсем растерялся Анчуткин. – Она не могла контролировать свою силу, и ее изолировали. Ты же не хочешь, чтобы это случилось с тобой… Тут болтают, что ты подожгла машину ректора одним взглядом.
Я замолчала, кусая губы, и не зная, что ему ответить.
- А у тебя сколько процентов по волшебной силе? – спросил Анчуткин. Наверное, под шестьдесят? Хотя, нет, - спохватился он. – Поджечь взглядом – это не меньше семидесяти будет…
- Семь, - сказала я громко и отчетливо.
- Ну вот, я же говорил – семьдесят, - с готовностью поддержал он.
- Семь, - повторила я. – У меня всего семь процентов. Я – особь класса «Цэ».
Лицо Анчуткина вытянулось, и на мгновение он стал ужасно похож на Козлова.
- К-как – семь?! – прошептал он, потрясенно. – Шутишь, наверное?
- Вообще не шучу, - я решительно поправила бейсболку. – Когда мы дойдем уже? Ты как будто нарочно длинным путем ведешь.
- Почти пришли, - Анчуткин покраснел, как рак. – Только не ругайся с Царёвым…
Мы спустились по узкой лесенке, прошли боком через такую же узкую дверь и оказались в просторном коридоре, перед неплотно прикрытой дверью, из-за которой доносилась странная переливчатая музыка.
Разговор с Анчуткиным не прибавил мне позитива. Черте что тут происходит. Садят в тюрьмы малолеток. И за что?! Какие поджоги взглядом? Я и не смотрела на эту проклятую машину!
Мы не успели войти в аудиторию, потому что путь нам преградила бойкая девица, очень непохожая на остальных студенток «Ивы». Она была в спортивном костюме, без макияжа, и волосы у нее были стянуты в затылок так же, как и у меня.
- Ты – новенькая? – спросила она требовательно. – Краснова? – тут она взглянула в блокнотик, который держала в руке. – Василиса, правильно?
- Да, - ответила я, готовясь к какой-нибудь новой каверзе.
- Я с третьего курса, Алёна Козлова, - свое имя она произнесла быстро и невнятно, уткнувшись в блокнот, - я занимаюсь подготовкой выступления к выпускному соревнованию с приматами. Ты будешь участвовать? – она требовательно выпятила подбородок, посмотрев на меня светло-карими глазами.
- То есть я еще и примат… - сказала я с угрозой, снимая рюкзак с плеча.
- Она не знает, кто такие приматы! – встрял Анчуткин.
- Не знает? – Алёна-с-третьего-курса вскинула брови.
- Приматы – это те, кто учится в Институте Прикладной Магии, - объяснил мне Анчуткин. – Сокращенно они называются «ПриМа», и мы зовем их «приматы», - он хихикнул, но под суровым взглядом третьекурсницы продолжил: - У нас с ними постоянно соревнования, а в конце учебного года – финальные показательные выступления. Ты будешь участвовать?
Я немного остыла и успокоилась. Соревнования – это было интересно. И это было понятно. И даже круто.
- А что надо делать? – спросила я небрежно, чтобы эта Алёна не подумала, что я страх как хочу выступать против этих «приматов».
- Вопрос в том, что ты можешь показать, - деловито и напористо заявила Алёна. – Что умеешь?
- Танцевать.
- Танцевать? – пожалуй, это озадачило ее еще больше, чем то, что мне не было известно о «приматах».
Я сняла рюкзак и положила его у стены, и туда же швырнула бейсболку, а потом без разминки сделала прыжок назад через голову, даже не оперевшись об пол рукой. Когда я встала на ноги, Анчуткин смотрел на меня, как на настоящее чудо, и даже его восхищение было приятно. Вот только на девицу это особого впечатления не произвело.
- А что умеешь магического? – спросила она строго. – В чем сильна? Иллюзия? Массовый гипноз? Левитация? Что сможешь показать?
- Ничего такого не умею, - призналась я, почувствовав себя неудачницей еще почище Анчуткина.
- Жаль, - Алёна поджала губы. – Ну что ж, все равно приходи… как время будет. Попробуем использовать тебя где-нибудь в подтанцовке.
Она сделала пометку в блокноте и умчалась по коридору бодрой трусцой.
- Слушай, ты так здорово вот это вот сделала… - Анчуткин покрутил руками, изображая в воздухе какие-то кривые окружности.
Я молча подобрала бейсболку и рюкзак и пошла в аудиторию, откуда продолжала литься серебристая переливчатая музыка.
Глава 5
Ворвавшись в аудиторию, я тут же вписалась в широкую спину Царёва. Он стоял напротив дверей и не повернулся, когда я толкнула его. А ведь я сразу приготовилась дать отпор, если полезет с насмешками.
Но Царёв стоял столбом, а рядом с ним застыл Козлов, глядя куда-то перед собой. И остальные студенты из моей группы замерли у входа.
Осторожно выглянув из-за Царёва, я увидела странную и очаровывающую картину – перед нами, на ступеньке, ведущей на кафедру, сидел тот самый синеглазый красавец, которого мы с Ленкой встретили на проходной «Ивы», и играл на гуслях. Гусли я видела только в далеком детстве – в советских фильмах про Иванушек и Алёнушек, но там были какие-то другие гусли, потому что те мелодии я не могла вспомнить – хоть убей! – а эта…
Что-то невероятно знакомое, сказочное, отчего сердцу становилось тесно в груди, и одновременно хотелось взмахнуть руками и полететь в танце. Именно полететь, а не прыгать через голову.
А синеглазый (я напрочь позабыла его имя) играл именно так, как летел – опустив ресницы, склоняясь над гуслями с такой любовью, словно собирался зацеловать их до смерти, словно касался не струн, а… своей подруги.
Его игре вторила другая музыка – нежная, приглушенная, как низкий женский голос. Я выглянула с другой стороны от Царёва и увидела знакомую девицу – черноволосую, в мини-юбке, у которой нашлась «запретка» в прическе. Она стоял поодаль и наигрывала на двух дудках одновременно, умудряясь выводить свою мелодию, которая удивительно гармонично вплеталась в серебряный перезвон гусель.
Анчуткин, в свою очередь, налетел на меня, и я тоже не оглянулась, потому что эти двое музыкантов приковывали все внимание. Но в то же время я осознавала, что слушаю музыку как-то иначе, чем остальные.
- Они их заворожили, - тихо сказал мне Анчуткин. Он поправил очки и удовлетворенно кивнул, оглядывая студентов: - Чистая работа. Вот так бы экзамены сдать…
- Заворожили? – я завертела головой, но одногруппники и правда не шевелились, хотя дышали, и моргали.
Я осторожно толкнула Царёва в плечо, но он дернулся под моей рукой, показывая, что не желает, чтобы ему мешали.
- Бесполезно, - шепнул Анчуткин, - пока Слободан играть не перестанет, так и будут стоять.
- А мы почему?.. – только и смогла выдавить я. – Ты почему не зачаровался?
- Так нет музыкального слуха, - признался он. – Я еще с детского сада даже «В лесу родилась ёлочка» нормально спеть не мог. На меня не действует.
- А я?.. – начала я и замолчала.
У меня тоже нет слуха?! Да ладно! Допустим, петь я тоже не умею, но слух-то есть! Я танцую!
Это был еще один удар по моему самолюбию. Хотя чему тут было завидовать? Глупо стоять и глазеть на корыто со струнами.
Отступив к стене, я скрестила руки на груди и погрузилась в мрачные раздумья. Дурацкая школа. Все не так, как у людей…
«Разве мы люди?» - вспомнились вдруг мне слова Ленки.
Мы – не люди…
А мелодия все звенела – как вода, льющаяся на хрусталь. Другого сравнения я подобрать не могла. И от этой светлой мелодии мне было тошно, как от бутера с прокисшим майонезом. На всех подействовало, только не на меня и Анчуткина. Неужели, я и в самом деле такая бездарь, как говорила Ленка? Позорище... Поэтому меня и прятали родители… А вовсе не потому, что хотели защитить. Какие там тюрьмы? Врет все Анчуткин. Специально придумали, чтобы заставлять этих дурачков слушаться. А я не буду. Не буду – и все.
- Ты куда? – переполошился Анчуткин, когда я решительно направилась к выходу из аудитории. – Уже лента началась! Увидят в коридоре – получишь штраф.
- Плевать, - бросила я, поудобнее перехватывая ремень рюкзака. – Хватит с меня ваших институтов, ваших тюрем и песенок. Я домой.
- Как – домой?.. – он совсем растерялся. – Ты что?!
