Он одержим идеей создания Министерства внутренних дел. Дни третьего отделения сочтены, – сказал горько Чревин, откинувшись на спинку кресла, словно устав не только от Мейера, но и от самого себя.
– Большая игра, большие ставки, не вы явились причиной гибели Третьего отделения, но Вы, ускорили процесс. Так что, по поступках и расплата будет. Боюсь мне нечего, Вам больше сказать, – заключил Главноуправляющий.
Услышав это, в Мейере вскипела такая ярость и такой гнев, от несправедливости, от обиды, от злости на них и на себя, что, не выдержав, он вскричал:
– Что ж, не удивлен, что Третье отделение наводнили шпионы «Земли и воли» и еще Бог знает кто, стремящиеся разрушить все то, что создано! И власть, что призвана стоять на страже интересов государства, отчего то не борется с реальной угрозой, а занята по большей части преследованием своих же людей, которые верой и правдой, служили ему. И прикармливая змей, пригревшихся у вас на груди, обрекаете и себя и Государство на погибель. Ну что ж, вы правы… как вы правы! По поступкам и расплата будет! Разрешите откланяться! – и твердым шагом вышел из кабинета.
Прочь. Прочь от прошлого, от людей, от обмана и лжи, от себя. Чувство глубокого отвращения ко всему, частью чего он был столько лет, захлестнуло Мейера, но прежде всего чувство глубокого отвращения к самому себя, ибо нельзя оставаться чистым и непогрешимым, являясь частью системы порока и лицемерия. Рано или поздно она съест тебя, твою честь и достоинство, перемелет, измельчит, истребит все живое и чистое в тебе, и выбросит как ненужное и отслужившее. И люди, люди все до одного стали противны ему и он противен себе сам.
Шел, бежал, не разбирая дороги, но по наитию, по перерезанным улицам, вдоль обшарпанных и грязных дворов, мимо темных и злачных подворотен, боясь остановиться, боясь подумать.
Словно загнанный стаей собак раненый лис, метался в поисках выхода, но оказавшись припертым к стене, знал, что как бы быстро он не бегал, как бы хитер он не был, его уже догнали.
Вдруг кто-то стукнул его в плечо. Он слепыми от отчаяния глазами посмотрел перед собой.
Засаленный, затертый сюртук, клочья волос, испещренное морщинами, будто карта военных действий лицо, и беззубый, но добродушный рот. И было в том лице и безумие, и беспомощность, и святость, и что-то знакомое, и вместе с тем неизвестное.
– Александров! – вдруг воскликнул Мейер. В этом блаженном лице, едва ли можно было узнать когда то самого известного судебного поверенного Петербурга. Блестящее образование, не дюжий ум, и благородство, и честь, и доблесть, пока безумие не поглотило его.
– Как я рад Вас видеть, Михаил Иоганович, – почти со слезами на глазах воскликнул Александров, пожимая руку и обнимая Мейера так тепло и по-дружески.
– Я вас по правде, с трудом признал, – извиняясь, произнес Мейер, чувствуя себя и раздосадованным и испуганным, и находясь в смущении того рода, как если б встретил призрака из прошлого, а может из будущего, что скорее даже вероятней, нежели недостижимо и немыслимо.
– Но узнали, и то ладно, – просто и добродушно ответил тот.
– Как ваше здоровье, Алексей Тимофеевич? Где вы сейчас? Чем живете?
– С маменькой, – без обиняков и прямо ответил Александров, – снимаем комнату, денег нет, но и не жалуемся. Вот только болезнь, будто заживо меня ест, и названия то которой нет, – и он с досадой постучал себя по лбу, – Устал я признаюсь, вот раньше так легко писалось, а теперь! Идеи то есть, бывает всю ночь не сплю, и так много мыслей, и все разумные, а встану, сяду за перо, и не напишу и строчки, все будто исчезнут, растворятся, опять ложусь, опять идеи, мысли, и одна лучше другой, а встаю, и снова пустота, будто в прятки со мной играют. И бессонье и бессилье. Измаялся я, устал, и выхода нет, – грустно вдруг заключил Александров, и как будто вспомнив о чем то важном, запустил руки в огромные растянутые карманы, начал в них шарить, по всей видимости, в поисках чего-то крайне важного.
Мейер стоял, словно остолбеневший, слова сочувствия и поддержки застряли и не произносились, ему вдруг стало так горько и за него, и за себя, но прежде всего, конечно, за себя, потому что шагни, и там окажешься. И хрупко, и тонко, и зыбко, как по весеннему льду.
– Не ищите Алексей Тимофеевич, не важно, да я и тороплюсь, простите меня великодушно, мне бежать надо, ждут меня, – попытался попрощаться Мейер и уже собирался уйти, как Александров достав несколько измятых бумаг, глядя на него своими чистыми, но безумными глазами, схватил его крепко за рукав, торжественно произнес:
– Нашел! Последнее, после этого ни строчки не получается, возьмите, – и он протянул рукопись Мейеру, – возьмите, она Ваша. Я рад, что свиделся с Вами, судьба не иначе.
И с этими словами отпустил руку, и, не прощаясь, ушел, оставив испуганного и озадаченного Мейера в обманчиво желанном одиночестве.
Михаил Иоганович, скомкав листы бумаги, еще постоял секунду, и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пешком, не отвлекаясь на извозчика, петляя кривыми переулками и шагая прямыми линиями проспектов, отправился туда, куда сказало ему…
Сердце?
Оказавшись перед доходным домом, где сдавались в аренду роскошные меблированные квартиры, он в замешательстве остановился, как будто не решаясь ступить на порог. И вновь все было ему знакомо и одновременно казалось таким чужом, словно все это было прожито не в этой жизни, а воспоминания скользили в памяти как замутненном стекле, что отделяет прошлое от настоящего. Взбежав по парадному крыльцу, он, как и прежде, в два счета преодолел лестничный пролет, скользя по гладким крутым перилам, отполированным до блеска тысячами прикосновений чужих ладоней, так напоминающих изгибы столь знакомого и желанного для него тела. Встав перед деревянной дверью, он невольно посмотрел на царапину, что располагалась как раз на уровне его глаз, сколько раз, он вот так смотрел на нее, с нетерпением или радостью, с усталостью или раздражением, ожидая, когда откроется дверь и он увидит ее. Вот и сейчас он ждал встречи, но чувства, чувства, что он испытывал раньше, изменились, так, что он и сам не узнавал их. Дверь приоткрылась, в ней он увидел знакомое лицо экономки.
– Дуняша, открой, это барон Мейер, мне надобно увидеть хозяйку.
– Ваше сиятельство, никого нет, – пропищала та, и резко закрыла дверь.
Мейер раздраженно вновь постучал, и, не дожидаясь ответа, прислонившись к двери, прорычал:
– Дуня, не гневай меня, ежели, ты не откроешь дверь, то клянусь, я выломаю ее немедленно!
Дверь вновь приоткрылась, и, не дожидаясь приглашения войти, Мейер всей силой своего тела стукнул по двери, так что та, с грохотом, ударяясь о стену, открылась, а прислуга, едва успев отскочить, в испуге заохала и запричитала:
– Ваше Сиятельство, не гневайтесь, ей Богу никого нет, клянусь, чем есть!!! – и в ужасе перекрестилась.
Не обращая на вопли прислуги никакого внимания, Мейер сразу прошел по коридору в гостиную, а затем в спальню, он знал эту квартиру как свои пять пальцев, что ж, он столько времени провел здесь, и, в конце концов, он так долго сам ее оплачивал, что эти апартаменты, были для него как второй дом.
Но отсутствие вещей хозяйки, пустой шкаф, дамские принадлежности на прикроватном столике, забытые толи по недосмотру, толи по ненадобности, говорили о том, что здесь и впрямь никого нет, а пристанище хозяйка покидала и в спешке и в волненье.
– Ваше сиятельство, я же говорила, что никого здесь нет! – жалобно пропищала сзади экономка.
– Где же хозяйка? – глухо спросил Мейер, вертя в руках расческу, где каждый оброненный волос, хранил память о ней. В воображении он представлял ее как сейчас, сидящую подле зеркала, расчесывающую гладкие вьющиеся непокорные каштановые волосы, и ее жеманный громкий, призывный и откровенный смех, и эти воспоминания, вместо любовной тоски, вызвали в нем странные и противоречивые чувства, от сладости до тошноты, и чувство глубокого отвращения, к ней, и к самому себе, и к тому, что несмотря ни на что, оказался здесь.
– Уехала, уже неделю как, в Париж. Очень торопилась.
– А что же тебя с собой не взяла?
– Сказала, что такой деревенщине не место в Париже, там она найдет новую камеристку, обученную всем дамским тайнам красоты, и… – нерешительно замялась Дуняша.
Мейер хмыкнул, но промолчал, затем повернулся к ней и спросил:
– А что же ты тогда здесь делаешь?
– Ваше сиятельство, не велите наказывать! Прошу, – срывающимся и дрожащим голосом начала Дуняша, а слезы, как по команде хлынули из глаз.
– Не стану, – коротко пообещал Мейер, а сам отвернулся, потому как не любил он пустых женских слез, да и не верил им теперь ни грамма.
– Идти некуда, жить негде, – горько начала Дуняша, опустив глаза в пол, – а квартира до конца месяца оплачена, барыня в скоростях ночью уезжала, так что хозяин квартиры и не знает, что ее здесь больше нет, вот я и живу здесь, покамест, не выгонят. Прошу вас, не выдавайте меня! – в отчаяние попросила Дуня.
– Не бойся, не стану, – уже мягко сказал Мейер, чье каменное сердце, все еще бывало, отзывалось чувством сострадания и милосердья.
Лицо Дуни засеяло, будто и не было никак слез, и через минуту она уже бойко тараторила на свой привычный и обыденный манер:
– Ваше сиятельство, не желаете ли чаю? Или кофе? Я мигом! А с сахаром? Иль со сладостями? А сколько сахару?
– Да, пожалуй, две, – ответил Мейер, но лишь затем, чтобы остаться в комнате наедине.
Когда за прислугой закрылась дверь, он тяжело опустился на диван в гостиной, запрокинув голову и глядя в потолок, просидел так минуту две, или три, затем сменив позу, низко опустил голову, закрыв лицо ладонями, сказал куда то в пустоту:
– Мда, – и снова посмотрел в потолок, словно желая, но, не решаясь на что-то.
В его голову пришла странная, но такая назойливая мысль, закончить все эти мученья здесь и сейчас. И мысленно представляя себя, болтающимся на петле, вдруг резко и неожиданно для самого себя захохотал.
Отчего то ему представилось, что решись он на этот шаг, даже это не удалось бы ему как следует, непременно бы оборвалась петля, и он упал, сломав ногу или руку, и вот представив себя, в такой нелепой позе, ему вдруг стало так горько и так смешно, что хохот, как апогей, того напряжение, которое он испытывал на протяжении всех этих месяцев, стал естественной разрядкой и кульминацией происходящего.
Нет, он никогда не решится на это, он слишком труслив, а может, слишком храбр, так или иначе, он слишком любит жизнь, он слишком любит небо: серое, тяжелое, чугунное – зимой, голубое в проталинах облаков по весне, яркое, неистовое, жгуче-синее – летом, и звенящее и глубокое и чистое, но меланхоличное поздней осенью.
Нет, он примет, свою судьбу, со всей ответственностью и смирением, и пусть будет так, как тому суждено быть.
Неожиданно он нащупал в кармане, переданную только что ему Александровым, рукопись.
Достав скомканные и измятые листы бумаги, с трудом разбирая неровный и размашистый почерк, где каждая новая строчка то взмывала ввысь, то в бездну падала в отчаянии, начал читать:
«… Пустыня. Он не знал кто он, и откуда, не помнил ни имени, ни свой язык, ни сколько ему зим. Иногда, пытаясь, произнести слово, он тяжело ворочал языком то вправо, то влево, словно пробуя буквы на вкус, но через минуту бросал попытки, так и не решаясь произнести их. И даже если б он их произнес, едва ли кто-то бы его услышал.
Молчанье. Он привык к нему, оно его враг и друг, и сроднилось с ним, также сильно, как он сроднился с пустыней.
Прошлой ночью ему удалось переночевать у берберов, они узнали его по клацанью заржавевших доспех, которые гремели при каждом шаге и дуновение ветра. Они были рады ему, и, уступив почетное место, как дорогому гостю падали хлеб, кускус и таджин.
Мальчишки толпились вокруг него как обычно, но подойти ближе - боялись. Один из них, потешаясь над несуразным видом путника в заржавевших и старых латах, ткнул его палкой, но испугавшись, отпрыгнул, затем захохотал и вновь подошел, чтобы повторить этот трюк, вызвавший такой восторг не только у него самого, но и стоявших неподалеку мальчишек. Старая морщинистая берберка, увидев это, шикнула на них и сверкнула своими угольными глазами так, что мальчишки со страху разбежались в разные стороны и лишь их любопытные черные как дикие ягоды глаза по-прежнему мелькали тут и там.
Спал он, всегда не снимая лат, так что при каждом движенье, гремел, будто старой посудой, в этой темной и густой африканской ночи. Но никто не упрекал его за это, и он привык не смущаться.
С утра ему собрали нехитрый скарб, дали воду, и, как и прежде не став отговаривать его от дальнего и опасного пути, лишь махнули вслед и каждый занялся своим привычным делом.
Чем ближе полдень, тем тяжелее шаг. Загребая латными башмаками песок, он как упрямый и старый мул, вспахивал землю без цели и смысла. А ветер позади, заметал его хрупкие неглубокие следы, напоминая ему, как он мелок и никчемен, и что ничто в этой жизни не вечно.
Вдали показался остов засохшего дерева, как кости давно убитого и обглоданного хищного зверя, торчавшие из песка будто напоминанье о былом величии и о сегодняшнем забвении. Может когда-то, здесь был оазис, но пыль и песок, смыли все следы не хуже самого безбрежного океана.
На минуту показалось, что он уже здесь был, и, вытерев пот, стекавший под шлемом, он взглянул наверх. Ни облака, лишь выбеленное небо, потерявшее свой нежно-голубой цвет под этим палящим пустынным солнцем жизни.
Он давно перестал вести счет времени, так и сейчас, не смог бы сказать полдень то или после обедни, но тело, откликнувшись стоном немого, сказало, что пора делать привал.
Дойдя до мертвого дерева, он сел, опершись на него, и сняв раскаленный железный шлем, благодарно вздохнул. Обжигающий ветер, хлестал в лицо, и, облизнув пересохшие губы, он потянулся к припасенной в сумке воде.
Вдоволь напившись, он устало обмяк, и, прикрыв глаз, погрузился в дивный, чарующий сон…
… ему снился сад, зеленый и благоуханный, и груши и яблони в цвету, и мириады птиц и бабочек кружившие над головой, и ручей, с чистой и голубой водой. И босый и нагий он гулял по тому райскому саду, лаская израненное тело после долгой и трудной дороги …»
Поднявшись с подносом из кухни, Дуня заметила, что дверь приоткрыта, ловко проскользнув в нее и не разлив при этом ни капли, быстрыми и короткими шажочками прошла в гостиную.
Никого.
– Ваше Сиятельство? – позвала горничная. – Ваше сиятельство?! – уже громче повторила она, тревожно оглядываясь по сторонам. Поставив поднос на столик подле дивана, она посмотрела по углам, и даже за шторкой.
Ни звука. Ни шороха. Тишина. Будто и не было никого.
Уж не привиделось ли ей, что барон был здесь? Уж не призрак ли то был? – испуганно подумала Дуняша, почувствовав как холодный страх пробирается как мороз по коже, под тонкой тканью униформы, прочитала про себя молитву и перекрестилась от греха подальше, так и не увидев смятых листов бумаги, напоминание о призрачном, но реальном госте.
С его отъезда прошел месяц, а может два, Лиза перестала следить за временем.
– Большая игра, большие ставки, не вы явились причиной гибели Третьего отделения, но Вы, ускорили процесс. Так что, по поступках и расплата будет. Боюсь мне нечего, Вам больше сказать, – заключил Главноуправляющий.
Услышав это, в Мейере вскипела такая ярость и такой гнев, от несправедливости, от обиды, от злости на них и на себя, что, не выдержав, он вскричал:
– Что ж, не удивлен, что Третье отделение наводнили шпионы «Земли и воли» и еще Бог знает кто, стремящиеся разрушить все то, что создано! И власть, что призвана стоять на страже интересов государства, отчего то не борется с реальной угрозой, а занята по большей части преследованием своих же людей, которые верой и правдой, служили ему. И прикармливая змей, пригревшихся у вас на груди, обрекаете и себя и Государство на погибель. Ну что ж, вы правы… как вы правы! По поступкам и расплата будет! Разрешите откланяться! – и твердым шагом вышел из кабинета.
Прочь. Прочь от прошлого, от людей, от обмана и лжи, от себя. Чувство глубокого отвращения ко всему, частью чего он был столько лет, захлестнуло Мейера, но прежде всего чувство глубокого отвращения к самому себя, ибо нельзя оставаться чистым и непогрешимым, являясь частью системы порока и лицемерия. Рано или поздно она съест тебя, твою честь и достоинство, перемелет, измельчит, истребит все живое и чистое в тебе, и выбросит как ненужное и отслужившее. И люди, люди все до одного стали противны ему и он противен себе сам.
Шел, бежал, не разбирая дороги, но по наитию, по перерезанным улицам, вдоль обшарпанных и грязных дворов, мимо темных и злачных подворотен, боясь остановиться, боясь подумать.
Словно загнанный стаей собак раненый лис, метался в поисках выхода, но оказавшись припертым к стене, знал, что как бы быстро он не бегал, как бы хитер он не был, его уже догнали.
Вдруг кто-то стукнул его в плечо. Он слепыми от отчаяния глазами посмотрел перед собой.
Засаленный, затертый сюртук, клочья волос, испещренное морщинами, будто карта военных действий лицо, и беззубый, но добродушный рот. И было в том лице и безумие, и беспомощность, и святость, и что-то знакомое, и вместе с тем неизвестное.
– Александров! – вдруг воскликнул Мейер. В этом блаженном лице, едва ли можно было узнать когда то самого известного судебного поверенного Петербурга. Блестящее образование, не дюжий ум, и благородство, и честь, и доблесть, пока безумие не поглотило его.
– Как я рад Вас видеть, Михаил Иоганович, – почти со слезами на глазах воскликнул Александров, пожимая руку и обнимая Мейера так тепло и по-дружески.
– Я вас по правде, с трудом признал, – извиняясь, произнес Мейер, чувствуя себя и раздосадованным и испуганным, и находясь в смущении того рода, как если б встретил призрака из прошлого, а может из будущего, что скорее даже вероятней, нежели недостижимо и немыслимо.
– Но узнали, и то ладно, – просто и добродушно ответил тот.
– Как ваше здоровье, Алексей Тимофеевич? Где вы сейчас? Чем живете?
– С маменькой, – без обиняков и прямо ответил Александров, – снимаем комнату, денег нет, но и не жалуемся. Вот только болезнь, будто заживо меня ест, и названия то которой нет, – и он с досадой постучал себя по лбу, – Устал я признаюсь, вот раньше так легко писалось, а теперь! Идеи то есть, бывает всю ночь не сплю, и так много мыслей, и все разумные, а встану, сяду за перо, и не напишу и строчки, все будто исчезнут, растворятся, опять ложусь, опять идеи, мысли, и одна лучше другой, а встаю, и снова пустота, будто в прятки со мной играют. И бессонье и бессилье. Измаялся я, устал, и выхода нет, – грустно вдруг заключил Александров, и как будто вспомнив о чем то важном, запустил руки в огромные растянутые карманы, начал в них шарить, по всей видимости, в поисках чего-то крайне важного.
Мейер стоял, словно остолбеневший, слова сочувствия и поддержки застряли и не произносились, ему вдруг стало так горько и за него, и за себя, но прежде всего, конечно, за себя, потому что шагни, и там окажешься. И хрупко, и тонко, и зыбко, как по весеннему льду.
– Не ищите Алексей Тимофеевич, не важно, да я и тороплюсь, простите меня великодушно, мне бежать надо, ждут меня, – попытался попрощаться Мейер и уже собирался уйти, как Александров достав несколько измятых бумаг, глядя на него своими чистыми, но безумными глазами, схватил его крепко за рукав, торжественно произнес:
– Нашел! Последнее, после этого ни строчки не получается, возьмите, – и он протянул рукопись Мейеру, – возьмите, она Ваша. Я рад, что свиделся с Вами, судьба не иначе.
И с этими словами отпустил руку, и, не прощаясь, ушел, оставив испуганного и озадаченного Мейера в обманчиво желанном одиночестве.
Михаил Иоганович, скомкав листы бумаги, еще постоял секунду, и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пешком, не отвлекаясь на извозчика, петляя кривыми переулками и шагая прямыми линиями проспектов, отправился туда, куда сказало ему…
Сердце?
Оказавшись перед доходным домом, где сдавались в аренду роскошные меблированные квартиры, он в замешательстве остановился, как будто не решаясь ступить на порог. И вновь все было ему знакомо и одновременно казалось таким чужом, словно все это было прожито не в этой жизни, а воспоминания скользили в памяти как замутненном стекле, что отделяет прошлое от настоящего. Взбежав по парадному крыльцу, он, как и прежде, в два счета преодолел лестничный пролет, скользя по гладким крутым перилам, отполированным до блеска тысячами прикосновений чужих ладоней, так напоминающих изгибы столь знакомого и желанного для него тела. Встав перед деревянной дверью, он невольно посмотрел на царапину, что располагалась как раз на уровне его глаз, сколько раз, он вот так смотрел на нее, с нетерпением или радостью, с усталостью или раздражением, ожидая, когда откроется дверь и он увидит ее. Вот и сейчас он ждал встречи, но чувства, чувства, что он испытывал раньше, изменились, так, что он и сам не узнавал их. Дверь приоткрылась, в ней он увидел знакомое лицо экономки.
– Дуняша, открой, это барон Мейер, мне надобно увидеть хозяйку.
– Ваше сиятельство, никого нет, – пропищала та, и резко закрыла дверь.
Мейер раздраженно вновь постучал, и, не дожидаясь ответа, прислонившись к двери, прорычал:
– Дуня, не гневай меня, ежели, ты не откроешь дверь, то клянусь, я выломаю ее немедленно!
Дверь вновь приоткрылась, и, не дожидаясь приглашения войти, Мейер всей силой своего тела стукнул по двери, так что та, с грохотом, ударяясь о стену, открылась, а прислуга, едва успев отскочить, в испуге заохала и запричитала:
– Ваше Сиятельство, не гневайтесь, ей Богу никого нет, клянусь, чем есть!!! – и в ужасе перекрестилась.
Не обращая на вопли прислуги никакого внимания, Мейер сразу прошел по коридору в гостиную, а затем в спальню, он знал эту квартиру как свои пять пальцев, что ж, он столько времени провел здесь, и, в конце концов, он так долго сам ее оплачивал, что эти апартаменты, были для него как второй дом.
Но отсутствие вещей хозяйки, пустой шкаф, дамские принадлежности на прикроватном столике, забытые толи по недосмотру, толи по ненадобности, говорили о том, что здесь и впрямь никого нет, а пристанище хозяйка покидала и в спешке и в волненье.
– Ваше сиятельство, я же говорила, что никого здесь нет! – жалобно пропищала сзади экономка.
– Где же хозяйка? – глухо спросил Мейер, вертя в руках расческу, где каждый оброненный волос, хранил память о ней. В воображении он представлял ее как сейчас, сидящую подле зеркала, расчесывающую гладкие вьющиеся непокорные каштановые волосы, и ее жеманный громкий, призывный и откровенный смех, и эти воспоминания, вместо любовной тоски, вызвали в нем странные и противоречивые чувства, от сладости до тошноты, и чувство глубокого отвращения, к ней, и к самому себе, и к тому, что несмотря ни на что, оказался здесь.
– Уехала, уже неделю как, в Париж. Очень торопилась.
– А что же тебя с собой не взяла?
– Сказала, что такой деревенщине не место в Париже, там она найдет новую камеристку, обученную всем дамским тайнам красоты, и… – нерешительно замялась Дуняша.
Мейер хмыкнул, но промолчал, затем повернулся к ней и спросил:
– А что же ты тогда здесь делаешь?
– Ваше сиятельство, не велите наказывать! Прошу, – срывающимся и дрожащим голосом начала Дуняша, а слезы, как по команде хлынули из глаз.
– Не стану, – коротко пообещал Мейер, а сам отвернулся, потому как не любил он пустых женских слез, да и не верил им теперь ни грамма.
– Идти некуда, жить негде, – горько начала Дуняша, опустив глаза в пол, – а квартира до конца месяца оплачена, барыня в скоростях ночью уезжала, так что хозяин квартиры и не знает, что ее здесь больше нет, вот я и живу здесь, покамест, не выгонят. Прошу вас, не выдавайте меня! – в отчаяние попросила Дуня.
– Не бойся, не стану, – уже мягко сказал Мейер, чье каменное сердце, все еще бывало, отзывалось чувством сострадания и милосердья.
Лицо Дуни засеяло, будто и не было никак слез, и через минуту она уже бойко тараторила на свой привычный и обыденный манер:
– Ваше сиятельство, не желаете ли чаю? Или кофе? Я мигом! А с сахаром? Иль со сладостями? А сколько сахару?
– Да, пожалуй, две, – ответил Мейер, но лишь затем, чтобы остаться в комнате наедине.
Когда за прислугой закрылась дверь, он тяжело опустился на диван в гостиной, запрокинув голову и глядя в потолок, просидел так минуту две, или три, затем сменив позу, низко опустил голову, закрыв лицо ладонями, сказал куда то в пустоту:
– Мда, – и снова посмотрел в потолок, словно желая, но, не решаясь на что-то.
В его голову пришла странная, но такая назойливая мысль, закончить все эти мученья здесь и сейчас. И мысленно представляя себя, болтающимся на петле, вдруг резко и неожиданно для самого себя захохотал.
Отчего то ему представилось, что решись он на этот шаг, даже это не удалось бы ему как следует, непременно бы оборвалась петля, и он упал, сломав ногу или руку, и вот представив себя, в такой нелепой позе, ему вдруг стало так горько и так смешно, что хохот, как апогей, того напряжение, которое он испытывал на протяжении всех этих месяцев, стал естественной разрядкой и кульминацией происходящего.
Нет, он никогда не решится на это, он слишком труслив, а может, слишком храбр, так или иначе, он слишком любит жизнь, он слишком любит небо: серое, тяжелое, чугунное – зимой, голубое в проталинах облаков по весне, яркое, неистовое, жгуче-синее – летом, и звенящее и глубокое и чистое, но меланхоличное поздней осенью.
Нет, он примет, свою судьбу, со всей ответственностью и смирением, и пусть будет так, как тому суждено быть.
Неожиданно он нащупал в кармане, переданную только что ему Александровым, рукопись.
Достав скомканные и измятые листы бумаги, с трудом разбирая неровный и размашистый почерк, где каждая новая строчка то взмывала ввысь, то в бездну падала в отчаянии, начал читать:
«… Пустыня. Он не знал кто он, и откуда, не помнил ни имени, ни свой язык, ни сколько ему зим. Иногда, пытаясь, произнести слово, он тяжело ворочал языком то вправо, то влево, словно пробуя буквы на вкус, но через минуту бросал попытки, так и не решаясь произнести их. И даже если б он их произнес, едва ли кто-то бы его услышал.
Молчанье. Он привык к нему, оно его враг и друг, и сроднилось с ним, также сильно, как он сроднился с пустыней.
Прошлой ночью ему удалось переночевать у берберов, они узнали его по клацанью заржавевших доспех, которые гремели при каждом шаге и дуновение ветра. Они были рады ему, и, уступив почетное место, как дорогому гостю падали хлеб, кускус и таджин.
Мальчишки толпились вокруг него как обычно, но подойти ближе - боялись. Один из них, потешаясь над несуразным видом путника в заржавевших и старых латах, ткнул его палкой, но испугавшись, отпрыгнул, затем захохотал и вновь подошел, чтобы повторить этот трюк, вызвавший такой восторг не только у него самого, но и стоявших неподалеку мальчишек. Старая морщинистая берберка, увидев это, шикнула на них и сверкнула своими угольными глазами так, что мальчишки со страху разбежались в разные стороны и лишь их любопытные черные как дикие ягоды глаза по-прежнему мелькали тут и там.
Спал он, всегда не снимая лат, так что при каждом движенье, гремел, будто старой посудой, в этой темной и густой африканской ночи. Но никто не упрекал его за это, и он привык не смущаться.
С утра ему собрали нехитрый скарб, дали воду, и, как и прежде не став отговаривать его от дальнего и опасного пути, лишь махнули вслед и каждый занялся своим привычным делом.
Чем ближе полдень, тем тяжелее шаг. Загребая латными башмаками песок, он как упрямый и старый мул, вспахивал землю без цели и смысла. А ветер позади, заметал его хрупкие неглубокие следы, напоминая ему, как он мелок и никчемен, и что ничто в этой жизни не вечно.
Вдали показался остов засохшего дерева, как кости давно убитого и обглоданного хищного зверя, торчавшие из песка будто напоминанье о былом величии и о сегодняшнем забвении. Может когда-то, здесь был оазис, но пыль и песок, смыли все следы не хуже самого безбрежного океана.
На минуту показалось, что он уже здесь был, и, вытерев пот, стекавший под шлемом, он взглянул наверх. Ни облака, лишь выбеленное небо, потерявшее свой нежно-голубой цвет под этим палящим пустынным солнцем жизни.
Он давно перестал вести счет времени, так и сейчас, не смог бы сказать полдень то или после обедни, но тело, откликнувшись стоном немого, сказало, что пора делать привал.
Дойдя до мертвого дерева, он сел, опершись на него, и сняв раскаленный железный шлем, благодарно вздохнул. Обжигающий ветер, хлестал в лицо, и, облизнув пересохшие губы, он потянулся к припасенной в сумке воде.
Вдоволь напившись, он устало обмяк, и, прикрыв глаз, погрузился в дивный, чарующий сон…
… ему снился сад, зеленый и благоуханный, и груши и яблони в цвету, и мириады птиц и бабочек кружившие над головой, и ручей, с чистой и голубой водой. И босый и нагий он гулял по тому райскому саду, лаская израненное тело после долгой и трудной дороги …»
Поднявшись с подносом из кухни, Дуня заметила, что дверь приоткрыта, ловко проскользнув в нее и не разлив при этом ни капли, быстрыми и короткими шажочками прошла в гостиную.
Никого.
– Ваше Сиятельство? – позвала горничная. – Ваше сиятельство?! – уже громче повторила она, тревожно оглядываясь по сторонам. Поставив поднос на столик подле дивана, она посмотрела по углам, и даже за шторкой.
Ни звука. Ни шороха. Тишина. Будто и не было никого.
Уж не привиделось ли ей, что барон был здесь? Уж не призрак ли то был? – испуганно подумала Дуняша, почувствовав как холодный страх пробирается как мороз по коже, под тонкой тканью униформы, прочитала про себя молитву и перекрестилась от греха подальше, так и не увидев смятых листов бумаги, напоминание о призрачном, но реальном госте.
Прода от 06.10.2023, 04:57
С его отъезда прошел месяц, а может два, Лиза перестала следить за временем.
