некогда изящные античные статуи и вазоны покрылись грязью, паутиной, птичьим пометом и сухой листвой; фонтан бездействовал уже много лет, а сад полнился одним лишь бурьяном и ломаными ветками. Но хуже всего смотрелось само поместье: через мутные окна стекол не было видно ни света, ни внутреннего убранства, а стены из мрачного серого кирпича вызывали в душе лишь тоску и уныние. Никто даже не вышел встретить хозяина дома. Вокруг царила мертвая тишина, словно они, в самом деле, оказались посреди кладбища.
Густав остановился аккурат напротив главных дверей и любезно открыл даме дверцу. Позади все с тем же дьявольским лязгом и грохотом захлопнулись врата. Именно с таким звуком, наверное, в тюрьмах закрываются решетки за спинами смертников.
Мари смиренно поднялась по ступеням к парадному входу и потянула за позеленевшую от старости медную ручку, но двери не поддались. Герцогиня осталась стоять абсолютно растерянной, не зная, как ей поступить дальше. Должно быть, эти двери тоже требуют больших усилий?
- Густав, болван! Где ты ее высадил?! Здесь же закрыто! – конюху мигом отвесили подзатыльник. – Идемте. Вход с другой стороны.
Девушка тяжело вздохнула и последовала за графом. Его длинные ноги отмеряли каждым шагом не меньше сажени, и Мари быстро начала отставать. Ей пришлось едва ли не бежать за Моранье, чтобы поспеть, но тому до этого, кажется, не было никакого дела.
Оказавшись по другую сторону поместья, герцогиня испытала настоящую радость. Это было единственное место во всех владениях графа, где царила жизнь: крохотный дворик здесь был аккуратно убран и выметен, рядом с задним входом ровными аккуратными рядками зеленели посадки, а через приоткрытое окошко доносился аромат свежеприготовленного ужина.
Граф распахнул перед девушкой дверь, ведущую в кухню, и грубо гаркнул внутрь:
- Аннет! Где ты там? Мы вернулись.
- Ну, давай, показывай, кого привел! – послышался в ответ бодрый, звонкий голос.
Мари переступила порожек и увидела доброе, улыбчивое лицо старушки!
- Божечки! Какая ж красавица! – воскликнула Аннет с нескрываемым восторгом. – Дай ка я на тебя погляжу! Ну, королевишна! Где ж ты себе такое сокровище отыскал, Люсьен?! Украл что ль у кого?!
- Я устал. Мне не до шуток. Оставляю гостью тебе в полное попечение, - буркнул Моранье и спешно проследовал вглубь дома, покинув кухню.
- Вот же олух, - недовольно покачала головой служанка. – И где только все манеры растерял? Даром что графом зовется. Но ничего, отлежится, отоспится, а там, глядишь, и человеком снова станет. После дальних поездок он всегда не в духе, так что не обращай внимания, милая. Как звать-то тебя, солнышко?
- Мари де Рошан…Старшая дочь герцога Пьера де Рошана… Бесконечно рада нашему знакомству… - девушка находилась в глубоко расстроенных чувствах, а потому сильно не старалась и сделала легкий вежливый реверанс.
- Мари, значит? Красивое какое имя! Ну, садись, сейчас кушать будем. Вы как раз к ужину поспели. Ты уж прости, что я с тобой так по-простому! Я тут почти полвека кукую, да давно позабыла, как с благородными особами общаться. Если что не так, ты уж говори, не стесняйся. О, а вот и Густав пожаловал! Налетай, пока горяченькое!
Аннет принялась хлопотать да суетиться, вперевалочку топая по кухне, словно деловитая курочка. Она разлила на троих ароматного, наваристого супа и порезала воздушного свежеиспеченного хлеба. Густав немного оробел, сидя с герцогиней за одним столом, но с первой же ложки позабыл о всяком стеснении и бодро занырнул в тарелку.
- Ишь, как оголодал! Вкусно тебе? Конечно, вкусно! Ты всякую мою стряпню любишь. Ну, кушай-кушай, мой хороший, – старушка улыбнулась, и вокруг ее добрых глаз словно лучиками солнца засияли морщинки.
Суп, надо признать, и правда был отменный. С него как будто бы и на душе сделалось немножко теплее.
- Возможно, стоит пригласить к столу и других? – скромно предложила Мари, имея ввиду остальную прислугу дома.
- А кого приглашать? Приглашать-то и некого. Во всем доме из работящих только я, да Густав. А наш, прости Господи, граф как сыч всегда в своей комнате торчит, да там же и в одиночестве и трапезничает.
- Как можно?! – ужаснулась герцогиня. – Такое большое поместье и на вас двоих?! Да как же вы справляетесь?!
- Никак! Не справляемся мы. А то сама не видала, какой ужас во дворе творится. Да только для кого там убираться? Все равно сюда никто в гости нос не кажет. На первом этаже я еще стараюсь чистоту держать, и то не везде выходит. Старая я уже стала, и спина нынче не та, чтобы кверху задом с тряпкой по полдня ходить… Эх, грустно оно, конечно, что дом теперь в таком запустении… А раньше-то знаешь, сколько тут народу было? У-у-у! Тьма! Графы, герцоги, бароны, князья заморские – все сюда табунами ходили. И лучшие вина разливали, и концерты под открытым небом давали, и батюшка наш – Симон Моранье – был личностью самой уважаемой во всем высшем свете! Он с самим королем на короткой ноге был! О как! И сыновья у него красавцы – все как на подбор! Самые завидные женихи во всем королевстве были! От девок проходу не было, что чуть ли ни метлами от них отбиваться приходилось!
Мари невольно рассмеялась. Уж больно потешно Аннет рассказывала. Да еще так с чувством, с интонацией.
- А как болезнь клятая семейство настигла, так все и поменялось. Прямо с ног на голову перевернулось. В гости ездить перестали, а фамилию Моранье даже нынче всуе поминать боятся. Все семейство, кроме Люсьена, отсюда съехало. За ненадобностью всю прислугу и распустили.
- А вы что же вы не уехали, Аннет?
- И бросить Люсьена одного-одинешенька? Да как можно?! Не по-людски это! Да и куда мне ехать? Я, почитай, всю жизнь в этом доме провела, и сама себе теперь хозяйка. Никому в ножки кланяться не нужно, никто меня носом не тычет. Да разве ж оно плохо? Очень даже хорошо, я скажу. Сиди себе, доживай последние деньки спокойно.
- И неужто вам тут совсем не скучно?
- Да когда скучать? Совсем некогда! Убрать, сготовить надо, обстирать, колбас на продажу наделать. Люсьен у нас страсть как охоту любит, так что у нас мяса ну просто завались! Мы столько оленины и кабанятины ни в жизнь не съедим! Вот и кручу колбаски, чтобы добро не пропадало. Ох, как мои колбаски в соседней деревне любят! Прям с руками оторвать готовы! Так что заскучать не выходит. Тоскливо только иногда бывает: поговорить-то не с кем. Густав у нас молчун, а где графа нашего носит, так одному Богу известно… Ой, он когда сказал, что за невестой поехал, так я ему и не поверила! Шутить-с, сударь, говорю, изволите-с? Где ж ты ее себе откопаешь? Но решила подготовиться на всякий случай. И, глядишь ты, и правда невесту привел! Ну, право чудо! И как ты только в лапы нашего олуха попала?
- Батенька меня отдал в уплату за свое излечение… - с нескрываемой тоской ответила Мари.
- Вот те на! – всплеснула руками Аннет. – Раньше золотом и каменьями платили, а теперь еще и девками расплачиваться начали! Ну, дожили! Ладно, не унывай. Не все-то у нас так дурно, как оно кажется. Завтра в шесть рук за дом возьмемся, да и приведем его в божеский вид со временем. И никто тебя тут не обидит, уж будь уверена. А если заскучаешь, так у нас здесь огроменная библиотека на несколько сотен книг! Жизни не хватит все перечитать! А там, глядишь, еще хоть с пару человек в найм возьмем, если Люсьена уболтать получится. И спина моя целее будет… А, впрочем, чего упрашивать? Требовать нужно! Жених он или кто?! Это ж его святой долг – создать для будущей жены достойные условия для жизни! Пусть теперь сам думает и голову ломает, как поскорее поместье в порядок привести!
- Ах, Аннет… Не станет он для меня стараться. Граф мне самолично заявил, что я ему совершенно не интересна: ни как друг, ни как женщина. И не хочет он меня ни видеть, ни слышать… Я ему все равно, что обуза… Сказал, что после свадьбы немедля от меня избавиться…
- Да что ты! Вот прям так и сказал?! Ну, паразит! Ну, попадись он мне! Я ему такую взбучку устрою – на всю жизнь запомнит, как с дамой разговаривать полагается! – старушка в гневе шлепнула полотенцем по столу. – А ты не слушай его! Чушь все это! Я этого дурака почти всю жизнь знаю! Языком дрянь всякую молоть он мастак, а как до серьезных разговоров дело доходит, так бежит, как черт от ладана! Ему кочергу раскаленную проглотить легче, чем другому человеку душу открыть! Эх, а ведь я его совсем другим помню… О таких говорят: Божье дитя. Он тебе улыбнется, а все лицо засияет, словно солнце с неба озарило! Такой добрый, такой чуткий! Всякую животину любил, каждый листочек да цветочек, всем сирым и убогим помочь хотел. В свое большое сердце он бы весь мир уместил! Вот так обнял бы его и весь бы себе в грудь затолкал. Все только восхищались и умилялись: ну какой расчудесный юноша! И скромный, и вежливый, а лицом – ну прям картина! Матушка с батюшкой в нем души не чаяли… Но вот с девушками у него никак не клеилось: робкий был сильно, застенчивый. Не знал, с какой стороны подойти да с какими словами рот открывать. Все только мялся неловко да краснел по самые уши… Эх, золото был, а не парень… И все-то его болезнь чертова сгубила… Он теперь совсем другим сделался: обозлился на мир, грубит направо и налево, вечно хмурной ходит, и ни до чего ему больше дела нет. А исхудал как: ой, без слез не взглянешь… Кожа да кости… Но я верю, что где-то глубоко внутри он все тот же. Ему бы только вспомнить, что значит «любовь» да «забота»… Ему бы только искру в его засохшее сердце закинуть, а оно уж само разгорится… Нынешний Люсьен, конечно, не подарок, и характер у него прескверный, но ты уж будь с ним потерпеливее. Он человек совсем не плохой – просто несчастный да одинокий…
- Жизель мне то же самое сказала, - грустно улыбнулась Мари.
- Во-о-от! Ты ее послушай, если мне не веришь. Она в людях получше нашего разбирается.
- Ой, совсем забыла! Жизель вам просила подарочек передать! – спохватилась герцогиня и полезла в корзинку за свертком.
- Ох, и балует она нас! Ну, давай посмотрим, что там за подарочек!
Аннет развернула сверток, откуда по всей кухне разошелся запах пряных трав и специй. Старушка глубоко втянула аромат носом и восторженно хлопнула в ладоши.
- Ну, Жизель! Ну, негодяйка! Знает чем меня порадовать! Я ведь готовить страсть как люблю! А теперь еще есть для кого! Ну, герцогиня, я тебе завтра такой тушеной оленины сготовлю – закачаешься! А касаемо Люсьена… Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты ему в сердце-то запала! Но этот дурак как не умел с девицами разговаривать, так по сей день и не научился! Оно ж всяко легче фыркать, да надменно нос задирать, чем ухаживать и добиваться расположения. Помяни мое слово: он теперь от тебя прятаться начнет, чтобы не дай бог на глаза не попасться, а сам тайком за тобой подглядывать будет, и из меня всю душу расспросами вытрясет: «Где же Мари была, чем занималась, да о чем вы там без меня говорили?» Да только шиш я ему что скажу! Так что мне ты можешь все как на духу рассказывать, милая, ничего не тая! Буду нема, как рыба! И Густав тоже ничего не расскажет! Верно ведь, Густав? Ты же не разболтаешь графу наши женские секретики?
Тот лишь рассмеялся, да закивал головой. Уж кто, а он-то точно не взболтнет.
- Дела сердечные – наука, конечно, трудная. Но коль не стараться, так и не обучишься! – деловито подметила Аннет. - Вот пусть теперь Люсьен и учится. А я ему спокойно жить не дам. Ибо нечего тут мне девками за зря разбрасываться! Сам привел – вот и будь в ответе! А то ишь ты: скинул и пошел, аки гордый павлин…
- Ах, Аннет, спасибо вам большое за вашу доброту и теплые слова. Как же мне до встречи с вами было боязно и горько! А теперь мне словно животворящего эликсира на душу пролили.
- Ну, не эликсира, а супа, - усмехнулось старушка. – Да и долить все это дело непременно стоит чаем для пущего животворящего эффекта. А что до слов, так этого добра у меня хватает с избытком! Слов я тебе всяких разных хоть на сотню мешков отсыпать могу! Ох, как же я поболтать люблю, а тут мне Бог на радость ниспослал свежие уши! Пей чаек да слушай, чего я тебе еще расскажу!
И рассказать Аннет было много чего за свой век. Говорила она много, долго и без устали. Да в самых ярких красках и непристойных деталях. И про то, как Густав один раз от медведя на дерево забрался, а обратно спуститься не смог; и про то, как сама Аннет свалилась в старый пересушенный колодец; и про то, как Густав по пьяни в лесу заблудился и больше суток там бродил; и про то, как Аннет подвернула себе лодыжку, а Люсьен ее три дня на своей шее по всему дому таскал; и как целая стая кабанов к ним во двор пробралась; и про многое-многое другое.
Так они и просидели втроем на кухне до самого заката солнца, потягивая ароматный чай на малиновом и смородиновом листе вприкуску с бубликами. И было в этом всем какое-то особое уютное, домашнее очарование. Сердце Мари окончательно согрелось, и все ужасы минувших дней остались далеко позади, словно их и не было вовсе. Аннет была человеком большой души и крепкой воли: с ней рядом и сам черт не страшен, а значит пребывание герцогини в поместье обещает быть если не приятным, то хотя бы спокойным. И затосковать от одиночества и нехватки общения ей точно не дадут.
А что до графа, Мари твердо решила не обращать внимания на его дурные слова и не портить впредь себе нервы. Искать и добиваться его общества и расположения она также не намерена. Хочет оставаться в уединении – ради бога! А изволит завести разговор – пусть прежде научится манерам и начнет тщательнее подбирать слова в общении с дамой. Грубить себе Мари более не позволит. Аннет абсолютно правильно сказала: «Нельзя мужикам давать спуску!».
Аннет все говорила и говорила и, казалось, могла проболтать целую вечность, но Густав уже начал клевать носом.
- Батюшки! Темень-то за окном какая! – спохватилась наконец старушка. - Вы же поди устали с дороги, а я вас тут совсем болтовней своей замучила! Густав, ты же занес вещи герцогини в ее комнату, да? Дуй тогда живее в кровать! Идем, Мари. Я покажу тебе твою спальню. Если что нужно будет, ты уж обращайся, не стесняйся: моя комнатушка рядом с кухней. И возьми мою шаль. Окна в доме старые: рассохлись уже и сквозят, так что у нас тут сквозняков немерено. И про ноги не забывай! Ноги надобно в тепле держать. Без теплых чулок тут делать нечего.
Аннет накинула на плечи Мари поношенную пуховую шаль и повела за собой по коридорам поместья. Тусклый свет масляного фонаря озарял пустые стены, выцветшие обои и растрескавшийся паркет. Удручало даже не столько само состояние старинного здания, сколько отсутствие всякого убранства в нем, словно все ковры, картины, зеркала и мебель намеренно убрали, оставив лишь голые и мрачные коридоры.
Комната Мари располагалась на втором этаже, и ступени под ногами скрипели так сильно, что девушка опасалась вот-вот провалиться сквозь лестницу. Сама же спальня на удивление выглядела нарядно, свежо и чисто, хоть и была обставлена довольно чудно и старомодно. Аннет определенно готовилась к приезду гостьи, так что едва ли во всем помещении можно было отыскать хоть крупицу пыли. А на прикроватном столике, рядом с полным графином питьевой воды, заботливо отложили пару шерстяных носков.
Густав остановился аккурат напротив главных дверей и любезно открыл даме дверцу. Позади все с тем же дьявольским лязгом и грохотом захлопнулись врата. Именно с таким звуком, наверное, в тюрьмах закрываются решетки за спинами смертников.
Мари смиренно поднялась по ступеням к парадному входу и потянула за позеленевшую от старости медную ручку, но двери не поддались. Герцогиня осталась стоять абсолютно растерянной, не зная, как ей поступить дальше. Должно быть, эти двери тоже требуют больших усилий?
- Густав, болван! Где ты ее высадил?! Здесь же закрыто! – конюху мигом отвесили подзатыльник. – Идемте. Вход с другой стороны.
Девушка тяжело вздохнула и последовала за графом. Его длинные ноги отмеряли каждым шагом не меньше сажени, и Мари быстро начала отставать. Ей пришлось едва ли не бежать за Моранье, чтобы поспеть, но тому до этого, кажется, не было никакого дела.
Оказавшись по другую сторону поместья, герцогиня испытала настоящую радость. Это было единственное место во всех владениях графа, где царила жизнь: крохотный дворик здесь был аккуратно убран и выметен, рядом с задним входом ровными аккуратными рядками зеленели посадки, а через приоткрытое окошко доносился аромат свежеприготовленного ужина.
Граф распахнул перед девушкой дверь, ведущую в кухню, и грубо гаркнул внутрь:
- Аннет! Где ты там? Мы вернулись.
- Ну, давай, показывай, кого привел! – послышался в ответ бодрый, звонкий голос.
Мари переступила порожек и увидела доброе, улыбчивое лицо старушки!
- Божечки! Какая ж красавица! – воскликнула Аннет с нескрываемым восторгом. – Дай ка я на тебя погляжу! Ну, королевишна! Где ж ты себе такое сокровище отыскал, Люсьен?! Украл что ль у кого?!
- Я устал. Мне не до шуток. Оставляю гостью тебе в полное попечение, - буркнул Моранье и спешно проследовал вглубь дома, покинув кухню.
- Вот же олух, - недовольно покачала головой служанка. – И где только все манеры растерял? Даром что графом зовется. Но ничего, отлежится, отоспится, а там, глядишь, и человеком снова станет. После дальних поездок он всегда не в духе, так что не обращай внимания, милая. Как звать-то тебя, солнышко?
- Мари де Рошан…Старшая дочь герцога Пьера де Рошана… Бесконечно рада нашему знакомству… - девушка находилась в глубоко расстроенных чувствах, а потому сильно не старалась и сделала легкий вежливый реверанс.
- Мари, значит? Красивое какое имя! Ну, садись, сейчас кушать будем. Вы как раз к ужину поспели. Ты уж прости, что я с тобой так по-простому! Я тут почти полвека кукую, да давно позабыла, как с благородными особами общаться. Если что не так, ты уж говори, не стесняйся. О, а вот и Густав пожаловал! Налетай, пока горяченькое!
Аннет принялась хлопотать да суетиться, вперевалочку топая по кухне, словно деловитая курочка. Она разлила на троих ароматного, наваристого супа и порезала воздушного свежеиспеченного хлеба. Густав немного оробел, сидя с герцогиней за одним столом, но с первой же ложки позабыл о всяком стеснении и бодро занырнул в тарелку.
- Ишь, как оголодал! Вкусно тебе? Конечно, вкусно! Ты всякую мою стряпню любишь. Ну, кушай-кушай, мой хороший, – старушка улыбнулась, и вокруг ее добрых глаз словно лучиками солнца засияли морщинки.
Суп, надо признать, и правда был отменный. С него как будто бы и на душе сделалось немножко теплее.
- Возможно, стоит пригласить к столу и других? – скромно предложила Мари, имея ввиду остальную прислугу дома.
- А кого приглашать? Приглашать-то и некого. Во всем доме из работящих только я, да Густав. А наш, прости Господи, граф как сыч всегда в своей комнате торчит, да там же и в одиночестве и трапезничает.
- Как можно?! – ужаснулась герцогиня. – Такое большое поместье и на вас двоих?! Да как же вы справляетесь?!
- Никак! Не справляемся мы. А то сама не видала, какой ужас во дворе творится. Да только для кого там убираться? Все равно сюда никто в гости нос не кажет. На первом этаже я еще стараюсь чистоту держать, и то не везде выходит. Старая я уже стала, и спина нынче не та, чтобы кверху задом с тряпкой по полдня ходить… Эх, грустно оно, конечно, что дом теперь в таком запустении… А раньше-то знаешь, сколько тут народу было? У-у-у! Тьма! Графы, герцоги, бароны, князья заморские – все сюда табунами ходили. И лучшие вина разливали, и концерты под открытым небом давали, и батюшка наш – Симон Моранье – был личностью самой уважаемой во всем высшем свете! Он с самим королем на короткой ноге был! О как! И сыновья у него красавцы – все как на подбор! Самые завидные женихи во всем королевстве были! От девок проходу не было, что чуть ли ни метлами от них отбиваться приходилось!
Мари невольно рассмеялась. Уж больно потешно Аннет рассказывала. Да еще так с чувством, с интонацией.
- А как болезнь клятая семейство настигла, так все и поменялось. Прямо с ног на голову перевернулось. В гости ездить перестали, а фамилию Моранье даже нынче всуе поминать боятся. Все семейство, кроме Люсьена, отсюда съехало. За ненадобностью всю прислугу и распустили.
- А вы что же вы не уехали, Аннет?
- И бросить Люсьена одного-одинешенька? Да как можно?! Не по-людски это! Да и куда мне ехать? Я, почитай, всю жизнь в этом доме провела, и сама себе теперь хозяйка. Никому в ножки кланяться не нужно, никто меня носом не тычет. Да разве ж оно плохо? Очень даже хорошо, я скажу. Сиди себе, доживай последние деньки спокойно.
- И неужто вам тут совсем не скучно?
- Да когда скучать? Совсем некогда! Убрать, сготовить надо, обстирать, колбас на продажу наделать. Люсьен у нас страсть как охоту любит, так что у нас мяса ну просто завались! Мы столько оленины и кабанятины ни в жизнь не съедим! Вот и кручу колбаски, чтобы добро не пропадало. Ох, как мои колбаски в соседней деревне любят! Прям с руками оторвать готовы! Так что заскучать не выходит. Тоскливо только иногда бывает: поговорить-то не с кем. Густав у нас молчун, а где графа нашего носит, так одному Богу известно… Ой, он когда сказал, что за невестой поехал, так я ему и не поверила! Шутить-с, сударь, говорю, изволите-с? Где ж ты ее себе откопаешь? Но решила подготовиться на всякий случай. И, глядишь ты, и правда невесту привел! Ну, право чудо! И как ты только в лапы нашего олуха попала?
- Батенька меня отдал в уплату за свое излечение… - с нескрываемой тоской ответила Мари.
- Вот те на! – всплеснула руками Аннет. – Раньше золотом и каменьями платили, а теперь еще и девками расплачиваться начали! Ну, дожили! Ладно, не унывай. Не все-то у нас так дурно, как оно кажется. Завтра в шесть рук за дом возьмемся, да и приведем его в божеский вид со временем. И никто тебя тут не обидит, уж будь уверена. А если заскучаешь, так у нас здесь огроменная библиотека на несколько сотен книг! Жизни не хватит все перечитать! А там, глядишь, еще хоть с пару человек в найм возьмем, если Люсьена уболтать получится. И спина моя целее будет… А, впрочем, чего упрашивать? Требовать нужно! Жених он или кто?! Это ж его святой долг – создать для будущей жены достойные условия для жизни! Пусть теперь сам думает и голову ломает, как поскорее поместье в порядок привести!
- Ах, Аннет… Не станет он для меня стараться. Граф мне самолично заявил, что я ему совершенно не интересна: ни как друг, ни как женщина. И не хочет он меня ни видеть, ни слышать… Я ему все равно, что обуза… Сказал, что после свадьбы немедля от меня избавиться…
- Да что ты! Вот прям так и сказал?! Ну, паразит! Ну, попадись он мне! Я ему такую взбучку устрою – на всю жизнь запомнит, как с дамой разговаривать полагается! – старушка в гневе шлепнула полотенцем по столу. – А ты не слушай его! Чушь все это! Я этого дурака почти всю жизнь знаю! Языком дрянь всякую молоть он мастак, а как до серьезных разговоров дело доходит, так бежит, как черт от ладана! Ему кочергу раскаленную проглотить легче, чем другому человеку душу открыть! Эх, а ведь я его совсем другим помню… О таких говорят: Божье дитя. Он тебе улыбнется, а все лицо засияет, словно солнце с неба озарило! Такой добрый, такой чуткий! Всякую животину любил, каждый листочек да цветочек, всем сирым и убогим помочь хотел. В свое большое сердце он бы весь мир уместил! Вот так обнял бы его и весь бы себе в грудь затолкал. Все только восхищались и умилялись: ну какой расчудесный юноша! И скромный, и вежливый, а лицом – ну прям картина! Матушка с батюшкой в нем души не чаяли… Но вот с девушками у него никак не клеилось: робкий был сильно, застенчивый. Не знал, с какой стороны подойти да с какими словами рот открывать. Все только мялся неловко да краснел по самые уши… Эх, золото был, а не парень… И все-то его болезнь чертова сгубила… Он теперь совсем другим сделался: обозлился на мир, грубит направо и налево, вечно хмурной ходит, и ни до чего ему больше дела нет. А исхудал как: ой, без слез не взглянешь… Кожа да кости… Но я верю, что где-то глубоко внутри он все тот же. Ему бы только вспомнить, что значит «любовь» да «забота»… Ему бы только искру в его засохшее сердце закинуть, а оно уж само разгорится… Нынешний Люсьен, конечно, не подарок, и характер у него прескверный, но ты уж будь с ним потерпеливее. Он человек совсем не плохой – просто несчастный да одинокий…
- Жизель мне то же самое сказала, - грустно улыбнулась Мари.
- Во-о-от! Ты ее послушай, если мне не веришь. Она в людях получше нашего разбирается.
- Ой, совсем забыла! Жизель вам просила подарочек передать! – спохватилась герцогиня и полезла в корзинку за свертком.
- Ох, и балует она нас! Ну, давай посмотрим, что там за подарочек!
Аннет развернула сверток, откуда по всей кухне разошелся запах пряных трав и специй. Старушка глубоко втянула аромат носом и восторженно хлопнула в ладоши.
- Ну, Жизель! Ну, негодяйка! Знает чем меня порадовать! Я ведь готовить страсть как люблю! А теперь еще есть для кого! Ну, герцогиня, я тебе завтра такой тушеной оленины сготовлю – закачаешься! А касаемо Люсьена… Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты ему в сердце-то запала! Но этот дурак как не умел с девицами разговаривать, так по сей день и не научился! Оно ж всяко легче фыркать, да надменно нос задирать, чем ухаживать и добиваться расположения. Помяни мое слово: он теперь от тебя прятаться начнет, чтобы не дай бог на глаза не попасться, а сам тайком за тобой подглядывать будет, и из меня всю душу расспросами вытрясет: «Где же Мари была, чем занималась, да о чем вы там без меня говорили?» Да только шиш я ему что скажу! Так что мне ты можешь все как на духу рассказывать, милая, ничего не тая! Буду нема, как рыба! И Густав тоже ничего не расскажет! Верно ведь, Густав? Ты же не разболтаешь графу наши женские секретики?
Тот лишь рассмеялся, да закивал головой. Уж кто, а он-то точно не взболтнет.
- Дела сердечные – наука, конечно, трудная. Но коль не стараться, так и не обучишься! – деловито подметила Аннет. - Вот пусть теперь Люсьен и учится. А я ему спокойно жить не дам. Ибо нечего тут мне девками за зря разбрасываться! Сам привел – вот и будь в ответе! А то ишь ты: скинул и пошел, аки гордый павлин…
- Ах, Аннет, спасибо вам большое за вашу доброту и теплые слова. Как же мне до встречи с вами было боязно и горько! А теперь мне словно животворящего эликсира на душу пролили.
- Ну, не эликсира, а супа, - усмехнулось старушка. – Да и долить все это дело непременно стоит чаем для пущего животворящего эффекта. А что до слов, так этого добра у меня хватает с избытком! Слов я тебе всяких разных хоть на сотню мешков отсыпать могу! Ох, как же я поболтать люблю, а тут мне Бог на радость ниспослал свежие уши! Пей чаек да слушай, чего я тебе еще расскажу!
И рассказать Аннет было много чего за свой век. Говорила она много, долго и без устали. Да в самых ярких красках и непристойных деталях. И про то, как Густав один раз от медведя на дерево забрался, а обратно спуститься не смог; и про то, как сама Аннет свалилась в старый пересушенный колодец; и про то, как Густав по пьяни в лесу заблудился и больше суток там бродил; и про то, как Аннет подвернула себе лодыжку, а Люсьен ее три дня на своей шее по всему дому таскал; и как целая стая кабанов к ним во двор пробралась; и про многое-многое другое.
Так они и просидели втроем на кухне до самого заката солнца, потягивая ароматный чай на малиновом и смородиновом листе вприкуску с бубликами. И было в этом всем какое-то особое уютное, домашнее очарование. Сердце Мари окончательно согрелось, и все ужасы минувших дней остались далеко позади, словно их и не было вовсе. Аннет была человеком большой души и крепкой воли: с ней рядом и сам черт не страшен, а значит пребывание герцогини в поместье обещает быть если не приятным, то хотя бы спокойным. И затосковать от одиночества и нехватки общения ей точно не дадут.
А что до графа, Мари твердо решила не обращать внимания на его дурные слова и не портить впредь себе нервы. Искать и добиваться его общества и расположения она также не намерена. Хочет оставаться в уединении – ради бога! А изволит завести разговор – пусть прежде научится манерам и начнет тщательнее подбирать слова в общении с дамой. Грубить себе Мари более не позволит. Аннет абсолютно правильно сказала: «Нельзя мужикам давать спуску!».
Глава 6. Под звездным небом
Аннет все говорила и говорила и, казалось, могла проболтать целую вечность, но Густав уже начал клевать носом.
- Батюшки! Темень-то за окном какая! – спохватилась наконец старушка. - Вы же поди устали с дороги, а я вас тут совсем болтовней своей замучила! Густав, ты же занес вещи герцогини в ее комнату, да? Дуй тогда живее в кровать! Идем, Мари. Я покажу тебе твою спальню. Если что нужно будет, ты уж обращайся, не стесняйся: моя комнатушка рядом с кухней. И возьми мою шаль. Окна в доме старые: рассохлись уже и сквозят, так что у нас тут сквозняков немерено. И про ноги не забывай! Ноги надобно в тепле держать. Без теплых чулок тут делать нечего.
Аннет накинула на плечи Мари поношенную пуховую шаль и повела за собой по коридорам поместья. Тусклый свет масляного фонаря озарял пустые стены, выцветшие обои и растрескавшийся паркет. Удручало даже не столько само состояние старинного здания, сколько отсутствие всякого убранства в нем, словно все ковры, картины, зеркала и мебель намеренно убрали, оставив лишь голые и мрачные коридоры.
Комната Мари располагалась на втором этаже, и ступени под ногами скрипели так сильно, что девушка опасалась вот-вот провалиться сквозь лестницу. Сама же спальня на удивление выглядела нарядно, свежо и чисто, хоть и была обставлена довольно чудно и старомодно. Аннет определенно готовилась к приезду гостьи, так что едва ли во всем помещении можно было отыскать хоть крупицу пыли. А на прикроватном столике, рядом с полным графином питьевой воды, заботливо отложили пару шерстяных носков.
