– Она на машине уехала?
– Ясно, что не верхом на осле! Ты номера ее хоть помнишь?
– Номера? Помню… – не сразу отозвался начальник охраны.
«Идиот! – чуть не вырвалось у Зебровича. – Кретин! Небось, до сих пор не дошло, что случилось!»
– Ищите ее «Тойоту»… – взяв себя в руки, добавил он. – Машина – не иголка в стоге сена. К утру не найдете, – уволю к чертовой матери!
У него начиналась истерика. Так не годится.
Он достал из бара бутылку виски и хлебнул прямо из горлышка. Потом еще и еще. Спиртное будто растворялось в скованном напряжением теле, рассасывалось без следа. Зазвонил телефон. Зебрович схватил трубку, разочарованно пробормотал:
– Это ты, Петя?
Смешно было надеться, что он услышит виноватый голос жены.
– Я уже в курсе, – сообщил его заместитель Колбин. – Не паникуй, прошу тебя. У женщин бывают заскоки! До утра что-нибудь выясним… обязательно. Если вы накануне поссорились, то…
– Мы не ссорились!
– Хорошо, хорошо… выпей водки и постарайся уснуть.
– Шутишь? Моя жена пропала… понимаешь? Она ни разу без предупреждения не уезжала на ночь!
– Все когда-нибудь происходит впервые… – философски заметил Колбин. – В любом случае психовать бесполезно. Возможно, Глория решила повеселиться, перебрала текилы и спит в гостевом номере женского клуба…
– Она не пьет текилу!
– Да знаю я, знаю…
Дурные предчувствия сбываются, – теперь Зебрович окончательно в этом убедился. Недаром у него пропали сон, аппетит и даже либидо. А какими страстными, бурными были их с женой первые ночи. Он просто с ума сходил по ней… готов был очертя голову броситься куда угодно: в самую рискованную авантюру, в бездну… в смертельную схватку…
Кажется, алкоголь все-таки подействовал, – Зебрович немного расслабился и погрузился в воспоминания молодости. Его одолела дрема, исполненная сладкой отравы прошлого. Они с Глорией были созданы, предназначены друг для друга. Разве мог он влюбиться не в нее? Его закадычный дружок Пашка Нефедов тоже души не чаял в первой красавице их двора, – длинноволосой и длинноногой Глории.
В ней все было необыкновенным: имя, лицо, прическа, не по-девичьи точеная фигурка, одежда, увлечения. Другие девчонки ходили в музыкалку, в кружки вязания, в спортивные секции… и только Глория посещала школу шахмат на Ордынке, раскладывала карточные пасьянсы и препарировала лягушек.
– Тебе их не жалко? – как-то спросил Толик.
– Жалко. Но я должна… Я буду врачом! – гордо заявила девочка. – А у каждого врача – свое кладбище.
Она с детства выглядела, вела себя и выражалась как взрослая. Это сбивало с толку и… привлекало. Ее подружки щеголяли в коротких юбках и джинсах, стриглись по-модному, покуривали. Глория же носила исключительно платья, волосы закалывала на затылке в узел, а брюки надевала по необходимости – на физкультуру или загородную прогулку. При всем том она не являлась «синим чулком», не особо прилежно училась, а в разговоре не гнушалась жаргонными словечками. Толик с Пашкой ходили за ней хвостом; раскрыв рот, слушали ее глубокомысленные рассуждения, помогали ей хоронить останки лягушек, послуживших для медицинских опытов, и тайно соперничали. Как ни странно, при этом соперничестве детская, а потом и юношеская любовь к Глории сплотила их, сделала неразлучной троицей.
Когда молодежь повально захватили компьютеры, Глория устояла. Заразная болезнь «игромания» миновала ее, и тем самым уберегла от сего наваждения и Толика с Пашкой. Глория предпочитала чтение книг, и парни невольно подражали своему кумиру. Ее родители были инженерами, жили скромно, воспитывали дочку в свободном духе, не изводили поучениями, но сумели привить ей любовь к хорошей литературе.
– Мы назвали ее в честь Глории Фуэртес , – на одном из домашних праздников признался отец. – Надеюсь, это имя принесет ей удачу!
И с чувством процитировал:
«Я мир обетованный! Я владею
Искусством счастья: как одновременно
Богатства не иметь и быть счастливой,
И не страдать, хоть я несовершенна…»
Этими поэтическими строками он выразил моральное кредо, культивируемое в их семье. Его жена украдкой смахнула слезу. На каждом дне рождения Глории Толик и Пашка были в числе приглашенных. Глория сидела за столом, потупившись, и загадочная улыбка блуждала на ее устах. О чем она думала, слушая хвалебные оды друзей и трогательные пожелания родителей? Бог весть…
Вряд ли найдется человек, который не боролся бы с внутренними противоречиями, – скрытыми или явными. Глория являлась воплощением мирного сосуществования этих противоречий. Она как будто соответствовала идеалам своей семьи, и в то же время была далека от них. Не будучи меркантильной, девушка, тем не менее, вовсе не считала богатство помехой счастью. Наоборот, – мечтала об обеспеченной жизни. Она могла забежать в ювелирный магазин полюбоваться дорогими украшениями или застыть у освещенной витрины салона модной одежды.
Оба поклонника невольно прониклись убеждением: стихи стихами, а деньги зарабатывать придется немалые, чтобы угодить Глории. После школы Толик поступил в финансовую академию, а Пашка – в политехнический. Ему прочили научную карьеру. Он еще на студенческой скамье принимал участие в разработке компьютерных программ и подавал большие надежды. Учеба стала следующим витком их необъявленного соперничества. Это подстегивало, заставляло напрягаться и брать высоту за высотой.
Глория же с головой окунулась в медицину. Первый курс дался ей легко, – она сутками с упоением зубрила латинские термины и корпела над анатомическими атласами. Постепенно ее интерес ослабевал, и на третьем году учебы Толик с Пашкой заметили у нее на столе трактаты Парацельса и Авиценны.
Пашка взял в руки почерканную фломастером брошюрку и прочитал название:
– «Лабиринт заблуждающихся медиков»…
– Подумать только! – горячо воскликнула девушка. – Это написано в середине шестнадцатого века! По-моему, они до сих пор не вышли из лабиринта…
– Да?
Друзья едва ли не впервые поспорили. Мужчины отстаивали материалистическую точку зрения на мир и человека, Глория утверждала обратное. Казалось, ей доставляло удовольствие ставить их в тупик своими вопросами. Они так и не пришли к единому мнению, хотя к спору больше не возвращались.
Получив диплом врача, Глория наотрез отказалась работать по специальности. Практика, проведенная в терапевтическом отделении районной поликлиники, вымотала ее морально. Родители, которые изо всех сил тянулись, чтобы дать дочери достойное образование, чуть не заболели. Горестное недоумение, – вот, что они испытывали, глядя, как дочь бездельничает и ничуть не тяготится этим позорным положением вещей…
– Если не собираешься лечить людей, тогда замуж выходи, что ли! – с болью и растерянностью заявил отец. – Выполни предназначение женщины!
– Какое еще предназначение? – возмутилась Глория.
Она не комплексовала и была уверена как в своей внешней неотразимости, так и в своем внутреннем совершенстве. Но идея с замужеством запала ей в голову. Она будто проснулась и посмотрела на преданного друга Толика Зебровича другими глазами. Чем не жених? И все же она почему-то медлила, не позволяя ему слишком приблизиться к себе. Глорию тянуло к Толику, – тем отчаяннее она сопротивлялась, разжигая его и без того объятое пламенем сердце. Она подвергла давнего поклонника опасному испытанию… которое подталкивало их чувства к надлому и разрыву…
Неразлучная троица к тому времени распалась самым неожиданным и трагическим образом. Пашка Нефедов, весельчак и балагур, поехал на зимнюю рыбалку и погиб. Нелепо, глупо… Лед на речке оказался слишком тонким, и Пашка провалился в воду. Хотя до берега было рукой подать, выбраться ему не удалось. Никто не пришел ему на помощь. Пашка любил удить в одиночестве, наслаждаясь тишиной и нетронутой красотой природы. Это его и погубило. Всю ночь валил снег… Хватились Нефедова не сразу. Родители забили тревогу, когда он не вернулся в понедельник домой. Тело искали целую неделю. Подводным течением его отнесло вниз, и обнаружили труп только весной, когда он всплыл совершенно в другом месте…
Потерю друга Толик и Глория переживали по-разному. Он ходил сам не свой, отвечал невпопад, перестал спать и пробовал прикладываться к бутылке. Опьянение на время глушило боль, но потом становилось еще хуже. Когда Нефедова хоронили, Толик решил не ходить на кладбище.
– Так я буду думать, что Пашка жив… просто уехал в долгую командировку, – объяснил он Глории.
Она не могла поверить в смерть Нефедова, как вообще не верится в смерть молодому и здоровому человеку. Хотя в больницах ей приходилось видеть умирающих, но то были чужие, незнакомые люди… которые росли и взрослели где-то в другой реальности, не катались с ней на санках, не смеялись над одними и теми же шутками, не сидели за одним столом, не дарили ей цветы и подарки…
Процедура похорон произвела на нее отталкивающее впечатление. Эти страшные комья земли, падающие на гроб, эта душераздирающая музыка и запах елочных венков не одну ночь мучили ее кошмарами. Глория отгородилась от смерти Пашки пеленой забвения, – гнала от себя мысли о нем, убрала на антресоли альбом с фотографиями. По обоюдному немому согласию Толик тоже старался не упоминать о друге… Они щадили себя, и этот тайный сговор объединил их прочнее клятв и обещаний.
Их осталось двое. Третий ушел, разрушив пресловутый любовный треугольник… и, по сути, освободил сопернику дорогу к сердцу Глории. Освободил ли? Анатолию продолжало казаться, что между ним и женой постоянно присутствует чья-то тень…
Зазвонил мобильный, и Зебрович вздрогнул, открыл глаза. Он уснул, сидя в кресле, одетый, на коленях – недопитая бутылка с виски. О, господи…
Он осторожно поставил бутылку на столик. В комнате стоял лиловый утренний полумрак. Пахло спиртом, – немного виски пролилось на брюки и на ковер. Телефон разрывался. Зебрович взял трубку.
– Мы нашли ее машину! – устало сообщил Колбин. – Ты как?
– Я в порядке…
Анатолий все еще не очнулся от сна.
– Она стояла на Дмитровском шоссе, за объездной… на обочине…
– Кто? Что с ней? Она жива? – Он почти кричал, боясь услышать ответ Колбина. – Вы привезли ее?
– Да… «Тойота» цела, на ней ни царапинки…
– К черту «Тойоту»! Где Глория?
– В машине ее не было…
Тело Зебровича покрылось испариной, губы онемели.
– А… какие-нибудь следы… кровь…
– Никакой крови. Личных вещей мы тоже не нашли. Ключи торчали в замке зажигания. На заднем сиденье валялась открытая аптечка… разбросаны бинты, лекарства. Как будто твоей жене стало плохо, и она пыталась оказать себе помощь…
– А кровь?! Кровь?..
– Крови нет, – повторил Колбин. – Я сам все облазил, проверил…
– Где этот кретин Лавров?
Босс недолюбливал начальника охраны, и Колбин это знал.
– Был с нами… Его знакомый из ДПС обнаружил машину Глории. Они думают, имело место дорожное ограбление…
Он чего-то недоговаривал.
– Почему Глория бросила «Тойоту»? – упавшим голосом спросил Зебрович.
Заместитель мялся…
– Да говори же! Черт тебя дери!
– Мы осмотрели окрестности… никаких следов. Собака тоже покрутилась по асфальту, и на том все. По моему мнению, машину нарочно оставили на обочине…
«Зачем Глорию понесло на Дмитровское шоссе? – недоумевал бизнесмен. – В той стороне никто из наших общих знакомых не проживает, дач не держит… »
До него постепенно доходил смысл намеков Колбина. И от этого волосы на голове зашевелились.
– Полагаешь, ее похитили?
Заместитель нервно кашлянул.
– Похоже на то… Судя по всему, Глория сама вышла из машины… и больше в нее не садилась. Автомобиль отогнали подальше от места похищения, чтобы… в общем, сам понимаешь…
– Это тебе Лавров наговорил?
– На сей раз он прав…
Зебрович застонал и запустил телефоном в стену… Тот жалобно хрустнул, на паркет со стуком посыпались детали. Супруг Глории догадывался, чего потребуют похитители. Заплатит он или нет, жену в любом случае убьют…
– Господи… – пробормотал он дрожащими губами. – За что?..
Она судорожно вздохнула и приоткрыла глаза. Веки были тяжелыми, в горле стоял запах и привкус эфира. Ее окружала тусклая белизна… вверху, по бокам… везде. Такая белизна бывает только в больницах… «Я в клинике! – осенило Глорию. – Отхожу от наркоза… Что со мной? Была операция?» Страх пробудился раньше остальных чувств и наполнил тело и разум. Она терялась в догадках, сердце забилось, по коже прокатился озноб.
«Какая операция? Я ничего не помню…»
Губы и язык не слушались, руки и ноги затекли, не шевелились. Глория не сразу сообразила, что привязана к койке. Где это связывают больных? Она что… в психушке?
Ужас застыл в груди ледяным комом, во рту пересохло. Она с трудом повернула голову, – ничего не увидела, кроме белизны. Может, позвать сестру? Ужас сковал голосовые связки, и сколько она ни напрягалась, из уст вырывалось только слабое шипение.
«Такое бывает во сне… Я сплю, мне снится кошмар… Нужно сделать усилие и проснуться…»
Набрякшие веки опустились, и сознание Глории снова погрузилось во тьму. Постепенно темнота рассеивалась, в ней возникали цвета и звуки… движения… запахи… Опять эфир! Глория вспомнила молодое, гладко выбритое лицо, чью-то руку у себя на шее… потом все обрывалось.
«Давай же! – мысленно подбадривала она себя. – Давай, Глория, начни сначала… Ты сможешь! Ты всегда была умницей…»
Она шаг за шагом восстанавливала в памяти свое недавнее прошлое. Оно дробилось на множество фрагментов, которые не желали складываться в общую картину. Но кое-что ей удалось вспомнить…
Письмо! Его доставил посыльный… Он был похож на встрепанного испуганного воробья, – маленький, юркий, с бегающим взглядом. В обычной одежде… с немытыми волосами, с хохолком на макушке. Он ждал вознаграждения, и Глория сунула ему пару мелких купюр. Парень суетливо поблагодарил и побежал вниз по лестнице. А она стояла, ощущая бешеное биение пульса в висках, и смотрела ему вслед…
Когда дела у Толика стремительно пошли в гору, они поселились в приличном доме с консьержем. Посыльный откуда-то узнал ее новый адрес. Впрочем, о чем она? Ведь человек, который прислал ей письмо… давно умер.
Глория попробовала пошевелить руками и ногами, что отозвалось болью в лодыжках и запястьях. Очень хотелось пить.
– Эй… – прохрипела она. – Воды…
У нее получилось лучше, чем в первый раз. Уже не сипение, а членораздельные слова, хоть и едва слышные. Правда, никто на ее просьбу не откликнулся…
Перед ее внутренним взором все еще стояла та тревожная картина, – прихожая их с Толиком квартиры… она с письмом в руках, с дрожью в коленках… с пустотой под ложечкой. Адрес на конверте напечатан, получателем указана Глория Зебрович, а отправителем…
У нее перехватило дыхание, потемнело в глазах, буквы расплылись, разбежались в разные стороны. Отправителем был… Павел Нефедов! Глория без сил съехала по стенке и опустилась прямо на мягкий восточный ковер…
Кажется, она потеряла сознание… на миг или несколько минут. Все смешалось в ее уме, в ушах зазвенело.
– Этого не может быть… не может быть…
Она проводила его в последний путь… бросила горсть земли на крышку его гроба… Закрытого гроба! Но ошибка исключалась. Пашку опознали родители. Ни у кого не возникло сомнений по поводу найденного в реке тела… ни у следователя, ни у близких.
– Ясно, что не верхом на осле! Ты номера ее хоть помнишь?
– Номера? Помню… – не сразу отозвался начальник охраны.
«Идиот! – чуть не вырвалось у Зебровича. – Кретин! Небось, до сих пор не дошло, что случилось!»
– Ищите ее «Тойоту»… – взяв себя в руки, добавил он. – Машина – не иголка в стоге сена. К утру не найдете, – уволю к чертовой матери!
У него начиналась истерика. Так не годится.
Он достал из бара бутылку виски и хлебнул прямо из горлышка. Потом еще и еще. Спиртное будто растворялось в скованном напряжением теле, рассасывалось без следа. Зазвонил телефон. Зебрович схватил трубку, разочарованно пробормотал:
– Это ты, Петя?
Смешно было надеться, что он услышит виноватый голос жены.
– Я уже в курсе, – сообщил его заместитель Колбин. – Не паникуй, прошу тебя. У женщин бывают заскоки! До утра что-нибудь выясним… обязательно. Если вы накануне поссорились, то…
– Мы не ссорились!
– Хорошо, хорошо… выпей водки и постарайся уснуть.
– Шутишь? Моя жена пропала… понимаешь? Она ни разу без предупреждения не уезжала на ночь!
– Все когда-нибудь происходит впервые… – философски заметил Колбин. – В любом случае психовать бесполезно. Возможно, Глория решила повеселиться, перебрала текилы и спит в гостевом номере женского клуба…
– Она не пьет текилу!
– Да знаю я, знаю…
Дурные предчувствия сбываются, – теперь Зебрович окончательно в этом убедился. Недаром у него пропали сон, аппетит и даже либидо. А какими страстными, бурными были их с женой первые ночи. Он просто с ума сходил по ней… готов был очертя голову броситься куда угодно: в самую рискованную авантюру, в бездну… в смертельную схватку…
Кажется, алкоголь все-таки подействовал, – Зебрович немного расслабился и погрузился в воспоминания молодости. Его одолела дрема, исполненная сладкой отравы прошлого. Они с Глорией были созданы, предназначены друг для друга. Разве мог он влюбиться не в нее? Его закадычный дружок Пашка Нефедов тоже души не чаял в первой красавице их двора, – длинноволосой и длинноногой Глории.
В ней все было необыкновенным: имя, лицо, прическа, не по-девичьи точеная фигурка, одежда, увлечения. Другие девчонки ходили в музыкалку, в кружки вязания, в спортивные секции… и только Глория посещала школу шахмат на Ордынке, раскладывала карточные пасьянсы и препарировала лягушек.
– Тебе их не жалко? – как-то спросил Толик.
– Жалко. Но я должна… Я буду врачом! – гордо заявила девочка. – А у каждого врача – свое кладбище.
Она с детства выглядела, вела себя и выражалась как взрослая. Это сбивало с толку и… привлекало. Ее подружки щеголяли в коротких юбках и джинсах, стриглись по-модному, покуривали. Глория же носила исключительно платья, волосы закалывала на затылке в узел, а брюки надевала по необходимости – на физкультуру или загородную прогулку. При всем том она не являлась «синим чулком», не особо прилежно училась, а в разговоре не гнушалась жаргонными словечками. Толик с Пашкой ходили за ней хвостом; раскрыв рот, слушали ее глубокомысленные рассуждения, помогали ей хоронить останки лягушек, послуживших для медицинских опытов, и тайно соперничали. Как ни странно, при этом соперничестве детская, а потом и юношеская любовь к Глории сплотила их, сделала неразлучной троицей.
Когда молодежь повально захватили компьютеры, Глория устояла. Заразная болезнь «игромания» миновала ее, и тем самым уберегла от сего наваждения и Толика с Пашкой. Глория предпочитала чтение книг, и парни невольно подражали своему кумиру. Ее родители были инженерами, жили скромно, воспитывали дочку в свободном духе, не изводили поучениями, но сумели привить ей любовь к хорошей литературе.
– Мы назвали ее в честь Глории Фуэртес , – на одном из домашних праздников признался отец. – Надеюсь, это имя принесет ей удачу!
И с чувством процитировал:
«Я мир обетованный! Я владею
Искусством счастья: как одновременно
Богатства не иметь и быть счастливой,
И не страдать, хоть я несовершенна…»
Этими поэтическими строками он выразил моральное кредо, культивируемое в их семье. Его жена украдкой смахнула слезу. На каждом дне рождения Глории Толик и Пашка были в числе приглашенных. Глория сидела за столом, потупившись, и загадочная улыбка блуждала на ее устах. О чем она думала, слушая хвалебные оды друзей и трогательные пожелания родителей? Бог весть…
Вряд ли найдется человек, который не боролся бы с внутренними противоречиями, – скрытыми или явными. Глория являлась воплощением мирного сосуществования этих противоречий. Она как будто соответствовала идеалам своей семьи, и в то же время была далека от них. Не будучи меркантильной, девушка, тем не менее, вовсе не считала богатство помехой счастью. Наоборот, – мечтала об обеспеченной жизни. Она могла забежать в ювелирный магазин полюбоваться дорогими украшениями или застыть у освещенной витрины салона модной одежды.
Оба поклонника невольно прониклись убеждением: стихи стихами, а деньги зарабатывать придется немалые, чтобы угодить Глории. После школы Толик поступил в финансовую академию, а Пашка – в политехнический. Ему прочили научную карьеру. Он еще на студенческой скамье принимал участие в разработке компьютерных программ и подавал большие надежды. Учеба стала следующим витком их необъявленного соперничества. Это подстегивало, заставляло напрягаться и брать высоту за высотой.
Глория же с головой окунулась в медицину. Первый курс дался ей легко, – она сутками с упоением зубрила латинские термины и корпела над анатомическими атласами. Постепенно ее интерес ослабевал, и на третьем году учебы Толик с Пашкой заметили у нее на столе трактаты Парацельса и Авиценны.
Пашка взял в руки почерканную фломастером брошюрку и прочитал название:
– «Лабиринт заблуждающихся медиков»…
– Подумать только! – горячо воскликнула девушка. – Это написано в середине шестнадцатого века! По-моему, они до сих пор не вышли из лабиринта…
– Да?
Друзья едва ли не впервые поспорили. Мужчины отстаивали материалистическую точку зрения на мир и человека, Глория утверждала обратное. Казалось, ей доставляло удовольствие ставить их в тупик своими вопросами. Они так и не пришли к единому мнению, хотя к спору больше не возвращались.
Получив диплом врача, Глория наотрез отказалась работать по специальности. Практика, проведенная в терапевтическом отделении районной поликлиники, вымотала ее морально. Родители, которые изо всех сил тянулись, чтобы дать дочери достойное образование, чуть не заболели. Горестное недоумение, – вот, что они испытывали, глядя, как дочь бездельничает и ничуть не тяготится этим позорным положением вещей…
– Если не собираешься лечить людей, тогда замуж выходи, что ли! – с болью и растерянностью заявил отец. – Выполни предназначение женщины!
– Какое еще предназначение? – возмутилась Глория.
Она не комплексовала и была уверена как в своей внешней неотразимости, так и в своем внутреннем совершенстве. Но идея с замужеством запала ей в голову. Она будто проснулась и посмотрела на преданного друга Толика Зебровича другими глазами. Чем не жених? И все же она почему-то медлила, не позволяя ему слишком приблизиться к себе. Глорию тянуло к Толику, – тем отчаяннее она сопротивлялась, разжигая его и без того объятое пламенем сердце. Она подвергла давнего поклонника опасному испытанию… которое подталкивало их чувства к надлому и разрыву…
Неразлучная троица к тому времени распалась самым неожиданным и трагическим образом. Пашка Нефедов, весельчак и балагур, поехал на зимнюю рыбалку и погиб. Нелепо, глупо… Лед на речке оказался слишком тонким, и Пашка провалился в воду. Хотя до берега было рукой подать, выбраться ему не удалось. Никто не пришел ему на помощь. Пашка любил удить в одиночестве, наслаждаясь тишиной и нетронутой красотой природы. Это его и погубило. Всю ночь валил снег… Хватились Нефедова не сразу. Родители забили тревогу, когда он не вернулся в понедельник домой. Тело искали целую неделю. Подводным течением его отнесло вниз, и обнаружили труп только весной, когда он всплыл совершенно в другом месте…
Потерю друга Толик и Глория переживали по-разному. Он ходил сам не свой, отвечал невпопад, перестал спать и пробовал прикладываться к бутылке. Опьянение на время глушило боль, но потом становилось еще хуже. Когда Нефедова хоронили, Толик решил не ходить на кладбище.
– Так я буду думать, что Пашка жив… просто уехал в долгую командировку, – объяснил он Глории.
Она не могла поверить в смерть Нефедова, как вообще не верится в смерть молодому и здоровому человеку. Хотя в больницах ей приходилось видеть умирающих, но то были чужие, незнакомые люди… которые росли и взрослели где-то в другой реальности, не катались с ней на санках, не смеялись над одними и теми же шутками, не сидели за одним столом, не дарили ей цветы и подарки…
Процедура похорон произвела на нее отталкивающее впечатление. Эти страшные комья земли, падающие на гроб, эта душераздирающая музыка и запах елочных венков не одну ночь мучили ее кошмарами. Глория отгородилась от смерти Пашки пеленой забвения, – гнала от себя мысли о нем, убрала на антресоли альбом с фотографиями. По обоюдному немому согласию Толик тоже старался не упоминать о друге… Они щадили себя, и этот тайный сговор объединил их прочнее клятв и обещаний.
Их осталось двое. Третий ушел, разрушив пресловутый любовный треугольник… и, по сути, освободил сопернику дорогу к сердцу Глории. Освободил ли? Анатолию продолжало казаться, что между ним и женой постоянно присутствует чья-то тень…
Зазвонил мобильный, и Зебрович вздрогнул, открыл глаза. Он уснул, сидя в кресле, одетый, на коленях – недопитая бутылка с виски. О, господи…
Он осторожно поставил бутылку на столик. В комнате стоял лиловый утренний полумрак. Пахло спиртом, – немного виски пролилось на брюки и на ковер. Телефон разрывался. Зебрович взял трубку.
– Мы нашли ее машину! – устало сообщил Колбин. – Ты как?
– Я в порядке…
Анатолий все еще не очнулся от сна.
– Она стояла на Дмитровском шоссе, за объездной… на обочине…
– Кто? Что с ней? Она жива? – Он почти кричал, боясь услышать ответ Колбина. – Вы привезли ее?
– Да… «Тойота» цела, на ней ни царапинки…
– К черту «Тойоту»! Где Глория?
– В машине ее не было…
Тело Зебровича покрылось испариной, губы онемели.
– А… какие-нибудь следы… кровь…
– Никакой крови. Личных вещей мы тоже не нашли. Ключи торчали в замке зажигания. На заднем сиденье валялась открытая аптечка… разбросаны бинты, лекарства. Как будто твоей жене стало плохо, и она пыталась оказать себе помощь…
– А кровь?! Кровь?..
– Крови нет, – повторил Колбин. – Я сам все облазил, проверил…
– Где этот кретин Лавров?
Босс недолюбливал начальника охраны, и Колбин это знал.
– Был с нами… Его знакомый из ДПС обнаружил машину Глории. Они думают, имело место дорожное ограбление…
Он чего-то недоговаривал.
– Почему Глория бросила «Тойоту»? – упавшим голосом спросил Зебрович.
Заместитель мялся…
– Да говори же! Черт тебя дери!
– Мы осмотрели окрестности… никаких следов. Собака тоже покрутилась по асфальту, и на том все. По моему мнению, машину нарочно оставили на обочине…
«Зачем Глорию понесло на Дмитровское шоссе? – недоумевал бизнесмен. – В той стороне никто из наших общих знакомых не проживает, дач не держит… »
До него постепенно доходил смысл намеков Колбина. И от этого волосы на голове зашевелились.
– Полагаешь, ее похитили?
Заместитель нервно кашлянул.
– Похоже на то… Судя по всему, Глория сама вышла из машины… и больше в нее не садилась. Автомобиль отогнали подальше от места похищения, чтобы… в общем, сам понимаешь…
– Это тебе Лавров наговорил?
– На сей раз он прав…
Зебрович застонал и запустил телефоном в стену… Тот жалобно хрустнул, на паркет со стуком посыпались детали. Супруг Глории догадывался, чего потребуют похитители. Заплатит он или нет, жену в любом случае убьют…
– Господи… – пробормотал он дрожащими губами. – За что?..
ГЛАВА 3
Она судорожно вздохнула и приоткрыла глаза. Веки были тяжелыми, в горле стоял запах и привкус эфира. Ее окружала тусклая белизна… вверху, по бокам… везде. Такая белизна бывает только в больницах… «Я в клинике! – осенило Глорию. – Отхожу от наркоза… Что со мной? Была операция?» Страх пробудился раньше остальных чувств и наполнил тело и разум. Она терялась в догадках, сердце забилось, по коже прокатился озноб.
«Какая операция? Я ничего не помню…»
Губы и язык не слушались, руки и ноги затекли, не шевелились. Глория не сразу сообразила, что привязана к койке. Где это связывают больных? Она что… в психушке?
Ужас застыл в груди ледяным комом, во рту пересохло. Она с трудом повернула голову, – ничего не увидела, кроме белизны. Может, позвать сестру? Ужас сковал голосовые связки, и сколько она ни напрягалась, из уст вырывалось только слабое шипение.
«Такое бывает во сне… Я сплю, мне снится кошмар… Нужно сделать усилие и проснуться…»
Набрякшие веки опустились, и сознание Глории снова погрузилось во тьму. Постепенно темнота рассеивалась, в ней возникали цвета и звуки… движения… запахи… Опять эфир! Глория вспомнила молодое, гладко выбритое лицо, чью-то руку у себя на шее… потом все обрывалось.
«Давай же! – мысленно подбадривала она себя. – Давай, Глория, начни сначала… Ты сможешь! Ты всегда была умницей…»
Она шаг за шагом восстанавливала в памяти свое недавнее прошлое. Оно дробилось на множество фрагментов, которые не желали складываться в общую картину. Но кое-что ей удалось вспомнить…
Письмо! Его доставил посыльный… Он был похож на встрепанного испуганного воробья, – маленький, юркий, с бегающим взглядом. В обычной одежде… с немытыми волосами, с хохолком на макушке. Он ждал вознаграждения, и Глория сунула ему пару мелких купюр. Парень суетливо поблагодарил и побежал вниз по лестнице. А она стояла, ощущая бешеное биение пульса в висках, и смотрела ему вслед…
Когда дела у Толика стремительно пошли в гору, они поселились в приличном доме с консьержем. Посыльный откуда-то узнал ее новый адрес. Впрочем, о чем она? Ведь человек, который прислал ей письмо… давно умер.
Глория попробовала пошевелить руками и ногами, что отозвалось болью в лодыжках и запястьях. Очень хотелось пить.
– Эй… – прохрипела она. – Воды…
У нее получилось лучше, чем в первый раз. Уже не сипение, а членораздельные слова, хоть и едва слышные. Правда, никто на ее просьбу не откликнулся…
Перед ее внутренним взором все еще стояла та тревожная картина, – прихожая их с Толиком квартиры… она с письмом в руках, с дрожью в коленках… с пустотой под ложечкой. Адрес на конверте напечатан, получателем указана Глория Зебрович, а отправителем…
У нее перехватило дыхание, потемнело в глазах, буквы расплылись, разбежались в разные стороны. Отправителем был… Павел Нефедов! Глория без сил съехала по стенке и опустилась прямо на мягкий восточный ковер…
Кажется, она потеряла сознание… на миг или несколько минут. Все смешалось в ее уме, в ушах зазвенело.
– Этого не может быть… не может быть…
Она проводила его в последний путь… бросила горсть земли на крышку его гроба… Закрытого гроба! Но ошибка исключалась. Пашку опознали родители. Ни у кого не возникло сомнений по поводу найденного в реке тела… ни у следователя, ни у близких.
