ИНДЮШКА И ГУСОЧКА
У Клавки хозяйство было не большое, что тут и говорить, тяжело женщине живущей одной, в деревне справляться, да и возраст, как говорят в деревне, – под сраку. Корову не держала давно, года с два, – руки уже не те, больные руки, а про козу, так что тут и говорить, – сено покоси, высуши, вывези её с участка, что возле самой речки, как одной справиться, а нанять человека – деньги нужны, тоже вопрос, пенсия-то копейки. Хотя дети и помогали, но попробуй, разве наездишься, да они и далеко от деревни живут. Чтобы Клавке нескучно было, да она им не стонала при их каждом приезде, что мол делать нечего, – к работе с детства приучена, а что там огород и десять курочек, так, на один зубок хлопот-то, – так дети и порешили мать подарком порадовать. То по весне привезли они ей трёх белых молодых гусочек, среди них, на радость Клавке, оказался и белый гусак, правда, немного дурковатый, как решила сама Клавка. Но со временем поняла, что это не так. И сообщат, если кто к дому идёт. Гуси что собаки – чужого ко двору не подпустят, шипят, крылья растопырят в разные стороны и несутся, отгоняя чужака от двора.
А ещё у Клавки были, кроме нескольких курей да рыжего старого петуха, индюки, тоже скажу вам, какая ещё та головная боль для неё, – как весна или осень, тем надо в поход идти, вот соберутся в кучу и айда в поле, что за домом, как будто кто там мёдом им намазал, или трава во дворе не та. То по причине их скитания в ту пору года называла она их не иначе как цыгане. Потому что разно-перьевым стаей-табором уходили те не только к соседям или в поле; так один раз пришлось идти Клавке за ними аж в соседнюю деревню, хорошо, что всего километр до той деревне был, но и его надо было пройти с больными ногами, да по разбитой дороге, и смотря какая погода ещё была, хорошо, что перед этим их походом дождя не было, но тем дурындам объясни, нет же – цыгане, что с них возьмёшь, вбили себе в голову, надо идти и ай-нанэ-нанэ и пошли. А почему разно-перьевые, да всё просто, четыре бежево-палевые индюшки, три серые и два индюка – папаша и сынок-балбес. Так вот, чёрный здоровый индюк-папаша, как барон этой стаи, собирал табор и в поход, ну и остальные за ним, только флага у них не было, а то был бы цельный (прим. бел. яз.: целый, местное наречие) боевой отряд. Потому все живущие в деревнях знают, что индюки – ох, какая боевая птица! Так и жили от весны до осени в походах, только когда индюшки садились на гнёзда, спокойнее и было, и то поглядывай.
Пока гусята были маленькие спокойно было, а вот как подросли, началась у Клавки с ними суета суетная, как не выйдет на двор – с утра были, после обеда как ветром сдуло и нет уже этих оглоедов, да кричит она соседке:
– Люська, ты мои триста рублей не видала?
Хорошо, если та сидит у себя на лавке или что во дворе с мужем по хозяйству делает или в огороде копается, огороды-то рядом, так скажут направление, куда эта компания потопала. А хуже стало, когда не только те триста рублей уходили куда-то, да ещё и цыгане куда-то сваливали, и носилась Клавка, ломая руки, причитая кто куда из этих оболтусов ушел. Думала, на черта ей это всё, злилась на себя, что проворонила, когда вылезти успели; только одну дырку в заборе закроет, как те ещё найдут как из двора выйти.
Вымотавшись, от этой канители с пернатыми, поговорила с детьми крутенько так, что приехал зять с сыном средним и поставили новый забор, но и тут ерунда вышла. Сетка Рабица оказалась не той по высоте, и индюшки её перелетали, как легкоатлеты, пришлось опять разбирать и выше поднимать, а потом опять его делать. А низ, чтобы не было большой щели, кусками шифера заложить, потому что её сразу заприметили куры и посетили огород, проверив грядки, перепахивая лук с морковью, и полакомились семенами свеклы, что Клавке пришлось, опять его тыркать, и сеять всё по-новому. Устали и те хлопцы (прим. бел. яз.: парни), да и сама Клавка, но, когда возведение чудо-строительства закончилось, все спокойно вздохнули. Ага, рано радовались!
Прошел год, окрепли гуси и стали права качать, да на индюшек нападать, устанавливать свои правила, показывая кто во дворе главный. Клавка и ругала их и почти матом крыла, а тем хоть что; правильно говорят: «Как с гуся вода». Намучилась женщина с этими войнами, между гусями и индюшками, что сил нет. Но, как говорится, беда началу.
В один из весенних дней зашла она в пуню и, всплеснув руками то ли от счастья, то ли от предчувствия, что будет ей ещё веселее, увидела сделанное гнездо на старом сене, что осталось от коровы, а в том гнезде пух, да три яйца лежат: одно большое белое, и два бежевеньких в крапочку (прим. крапинку местное наречие в разговоре).
– Ай-яй, – говорит Клавка, – ой, что делать, как гнездо поделят? – подумала Клавка, да решила обождать, посмотреть, что дальше будет.
Покачала головой, да пошла по своим делам в огород.
Время шло, яйца в гнезде прибавлялись, Клавка молча наблюдала, вроде как бы гуська с бежево-палевой индюшкой пополняли гнездо, но не ругались и не дрались. Приметив будущих мамаш, Клавка, обмазав им крылья зелёнкой стала с дамочками разговаривать. И оказалась права в своём выборе барышень, – в один из похожих (прим. бел. яз.: хороших – так говорят в местности, где проживает Клавдия) дней будущие мамаши уселись на гнездо… в одно… обе.
– Вы тут, девки, культурненько, без наездов, мне-то пополнение надо, сами понимаете. Ответственно отнеситесь к детям, разкудри вас, – говорила Клавка двум дамочкам, сидевшим рядышком дуг с дружкой и косившиеся одна на другую.
Первая гроза в споре за гнездо случилась, когда гуська, усевшись на него, не пустила индюшку пополнить кладку. Услышав, как в пуне поднялся гомон и шум, Клавка так быстро, как позволяла скорость её ног, пришла в пуню. Её взору пристала картина бьющихся индюка и гусака, при этой бойне обе мамаши уже сидели рядышком в гнезде. Гуська изредка шипела на рядом сидящую индюшку, а та после каждого её шипения своим кривым клювом стучала ей то в бок, то в шею. Разогнав бьющихся папаш, и стукнув одного и другого под зады, Клавка задумалась: «Ой, не дело это, не высадят птенцов, если будущие папаши будут да мамочкам приходить, заморят яйца и только, надо что-то делать. А что?».
Подумала и решила, что надо мамашек разделить, чтобы вышел толк и прикрыть от глазу папашек. Клавка, проделав кучу разных манипуляций, разделила индюшку и гуську, сделав наподобие перегородки из разных по ширине досок, а сверху прикрыв их длинными досками, чтобы те упирались об стену пуни, спереди закрыв фанерой и, оставив их, радостная, от такой проделанной работы, Клавка пошла в дом. На утро придя в пуню у неё глаза на лоб чуть не полезли, потому что мамаши сидели рядышком, а шипение и стуканье так и продолжалось.
Так они и сидели пока в один из дней Клавке это не надоело, и она прогнала гуську, оставив в гнезде индюшку. И тут опять беда… С гуськой стало происходить что-то не то. Утром, когда Клавка открывала сарай и птицы кто вылетал, а кто важно выходил во двор, гуська медленно и нехотя, еле волоча лапы, выходила последняя и, усевшись недалеко от пуни, так и сидела целый день, не пив, да не евши. Пока Клавка всех вечером не загоняла в сарай. «Что за хрень», – думала Клавка, – «заболела, что ли гусыня?». Так прошло два дня, пока сосед возьми да и скажи: «Помрёт твоя гуська, Клавка».
– А это… с какого, Тимофеевич, перепугу, она помереть должна?
– Как с какого, тоскует по будущим деткам. Ты же, дурная баба, её с гнезда согнала, вот от тоски и помрёт. Я когда малым был, так у нас такое было, моя бабка держала гусей, много было, не доглядела, – ответил сосед, сморщив губы.
Мысленно плюнув на соседа, и подумав, что мужик в этом понимает, женщина решила его не слушать. Но на четвёртый день, когда гуська, положив голову на траву и закрыв глаза, пролежала несколько часов, душа Клавки не выдержала, – схватила гуську под пазуху, и понесла её обратно в пуню.
Не-е-е, такое Клавку не устраивало, и она опять решила сделать в пуне революцию. Опять сделала два гнезда, разложила яйца по гнёздам и усадила мамаш, только уже по разным углам. На следующее утро, довольная собой, вышла из дома, выпустила птиц во двор, и мазнула быстрым взглядом в пуню, убедившись, что мамочки на месте, ушла домой. Каково же её было удивление, когда, придя в обед кормить курей, а по пути заодно заглянуть в пуню посмотреть, что дамочки делают. Зайдя в пуню, Клавка увидела этих дурынд рядом, рванув со скоростью ветра в другой угол, не только ошалела от увиденного, но и открыла рот от удивления, потому что в гнезде, где должна была сидеть гуська яиц не оказалось. Ругаясь на свет божий, а особенно на глупую птицу, подошла к гнезду, где сидели мамашки и, приподняв каждую из птиц, ошалела: как ни странно, в целости и сохранности нашлись все яйца и индюшки и гуськи, но мамаши теперь шипели и клевали её саму, Клавку, а не друг дружку. Плюнув на всю эту канитель, Клавка решила, да гори он лесом, пусть так и будет, свои нервы дороже.
Каждое утро, как молилась она за детей перед бабкиной иконой, или как раньше ходила на работу, ходила Клавка в пуню, беря с собой ломоть батона или хлеба, садилась на маленькую лавочку, принесённую раньше из дома, и разговаривала с мамашками, кидая каждой птице по кусочку лакомства, чтобы сидели они мирно и тихо, а то деток не будет. Дамочки уже к этому рациону стали привыкать, подношения принимали, за него не дрались, Клавку слушали да кушали. Гуська сидела наклонив слегка голову и слушала, смотрела своими карими глазами-бусинками, у Клавки было чувство, что гуська ей улыбается; индюшка же наоборот, вытянув шею и наклонив голову, глаза голубые свои вытаращивала и тоже её слушала, но чувство у Клавки было, что индюшка как бы то ли удивлена, то ли испугана, но что недовольная была, Клавка готова была побожиться, только чем и на кого было не понятно. Каждый раз Клавка сторонилась индюшки, потому что думала, что та готова Клавку стукнуть, а судить можно было по её клюву, так как клюв у индюшки всегда был скривлен в её сторону.
Сосед ржал с дурости бабы, говорил, что она умом поехала раз с птицей говорит, и крутил у своего виска. На что Клавка, однажды не выдержав, сначала сказала, что он пень дурной, а потом послала его и по матушке с батюшкой, да так крутенько, что у соседа округлились глаза и он так и остался стоять с открытым ртом, потому что каждый в деревне знал, Клавдия не очень была расположена к такому изъяснению как матерные слова, очень редко можно было услышать такие слова от неё, настолько редко, что такое событие как много-матное словесное высказывание от Клавки считалось особенным моментом, что в календаре пометить можно было красной датой. Пришло время и у мамаш, как ни странно, тихо сидящих на гнезде, появилось потомство: пять гусят и двенадцать индюшат.
Прошло три дня, надо было забирать индюшат и гусят, и куда-то их отсаживать от мамаш, потому что дети сновали кто под индюшку, а кто под гуську, как они их не передавили только богу известно и было. Первая попытка не принесла никаких положительных результатов. Мало того, что индюшка выбрала приличный кусок кожи с мясом с руки у Клавки, от чего она даже от такой неожиданности прослезилась, как больно было, так на неё ещё так шипела гуська, вытянув шею, если бы сама не видела, что это гуська, точно подумала бы, змеюка какая. Обозвав гуську сволочью, а индюшкой заразой, женщина пошла домой.
Завязав рану на руке, надела фуфайку, взяла для цыплят коробку с полотенцем, чтобы им накрыть коробку, подумав, фиг их знает оглушённых вдруг сбегут. «Хорошо, что закрыла дверь», – подумала Клавка, придя к пуне, так как перед пуней столпились куры во главе с петухом и что-то обсуждали на своём, индюк раздул грудь, которая ходила как меха в кузне, и издавал звук сдутой шины и, разложив хвост веером, топтался, крутился из стороны в сторону, пританцовывая чего-то балбоча на своём, по-видимому, ему мамаша сообщила о прибавлении в семействе. Гусак, напротив, высокомерно стоя иногда топтался на лапках, гогоча своей: «Ты там, дорогая, не переживай, я рядом», и вся это разно-перьевая, разно-породная орава смотрели на закрытую дверь пуни. Клавка, отогнав делегацию пернатых, зашла в пуню, плотно закрыв двери за собой. Только собралась к «операции» забрать индюшат с гусятами, да так и опешила, только и стояла, молча разинув рот, потому что из-под индюшки торчала голова гусёнка, а по спине самой гуськи браво вышагивали два индюшонка. Что творилось под ними и как кто там расположился, история умалчивала. Плюнув со злости, Клавка, кинув на цементный пол пуни коробку с полотенцем, тихо матюгнулась. Надежда забрать индюшат из-под мамки и проделать то, что ей посоветовали, померкла как божий день. Пошла опять в дом, чтобы взять нужное для обработки индюшат. Дома отругала себя, зачем коробку оставила в пуне, махнув рукой, в один карман засунула чашку, в другой банку с горошком чёрного перца, и опять пошла в пуню. Дойдя полдороги до чёртовой и опостылевшей ей пуни, вспомнила, что забыла взять водку со стола, что для этого случая согревала, с досады плюнула и опять пошла в дом.
Сосед, увидевший торчащую водку из кармана, поинтересовался чего это Клавка с водкой в пуню прётся?
– Бухать с мамашками буду, день рождения отпрысков отмечать буду с ними, – громко и зло гаркнула ему Клавка и пошла к пуне, даже не остановившись.
Придя в пуню села на лавку возле гнезда, только протянула руку к индюшке, как та, вытянув высоко шею и… зашипела так, что у Клавки чуть волосы дыбом не встали. Косившаяся индюшка, наклонив голову, смотрела на неё злым одним глазам и шипела как падлюка, и Клавка от шока моргнула, индюшка клюнула её, чуть не попав в глаз, женщина попятилась на лавке и чуть с неё не упала. «Не-е-е, я так и без глаз останусь», – подумала Клавка и как маневровый опять пошла домой по известной ей схеме: открыть, закрыть двери. Дома взяла очки и опять потащилась в пуню, злая и решительная, доделать начатое до конца, поставив на этом жирную точку. В сарае, возгрузив на нос очки, женщина стала осуществлять свой план, уже не обращая внимания на шипение двух мамочек, ругая их словами, что приходили ей на ум, при этом говоря с двумя злыми мамочками.
– Вот чего вы шипите, злыдни, вот, смотрите, раз ножки в водку, чтобы ноги у малых крепкие были, – обмакивала она ноги одного из индюшат в водку, налитую в чашку, – вот горошинка в клювик, чтобы животики не болели, и поноса не было, – объясняла она индюшке.
Проделав всё со всеми, вспотевшая в семь потов, довольная Клавка вышла из пуни и перекрестилась. Сосед Митька, так и сидевший на лавке возле дома, так и не понял, чего это там Клавка делала, может, точно с индюшкой и гуськой пила.
Пришло время и пора было отправлять мамаш с детьми знакомить с папашами, да и дело сидеть им в тёмной пуне, индюшкам, как известно, нужно тепло и солнце. Стала думать Клавка, как ей что делать? Но решила пока их под своим присмотром и выводить. В первый день появления мамаш с отпрысками убедилась, что правильно решила. Мамаши с детками
