Я ТАК ХОТЕЛА
Спит строгий дом над скованной Невой,
Одетый в камень, в правильность линий.
Я по ступеням крадусь, как чужой,
Скрывая шаг в рассветной сизой стыни.
Мой кофе выпит, брошено пальто,
Мне тесно в стенах любящего плена.
Я ухожу, чтоб не узнал никто,
Как просит воли кровь моя и вена.
Они — остались там, в краю оград,
Где спят мосты и стынут изваянья.
А я — лечу сквозь хвойный снегопад
У беларускую глуш, на пакаянне*.
Там, за чертой, где крошится асфальт,
Где русский север сменится туманом,
Звучит лесов тысячелетний альт,
И дышит пуща вереском медвяным.
Здесь можно выть, сорвавшись на фальцет,
Смывая боль в озёрах синеоких.
Здесь мой алтарь, мой тайный лазарет
Для раненых, упрямых, одиноких.
Я обниму стволы седых дубов,
Я сброшу маски, сброшу все пределы.
Разрежу грудь от городских оков,
Лишь потому, что я сама хотела.
Но знаю я: в оставленном краю,
Где три птенца и мой надёжный воин,
Они не спят. Они хранят мою
Свободу так, как только Бог достоин.
Муж смотрит в ночь, не зажигая свет,
Сын хмурит бровь, но не шагнёт к порогу.
Они дают мне выписать билет
На эту сумасшедшую дорогу.
Они играют в этот сладкий сон,
Чтоб я могла поверить в тайну бегства.
Чтоб я ушла за синий горизонт,
В своё неисцелившееся детство.
Их высший дар — не удержать в горсти,
Не заковать в кольцо заботы смелой,
А дать мне шанс по-волчьи лес пройти,
Поверить в то, что я так захотела.
Я накричусь ветрам Полесья всласть,
Умою душу в ледяной купели.
И возвращусь под их святую власть,
В тепло семьи, к заждавшейся постели.
Никто не спросит, где я пропадала.
Нальют мне чай, скрывая нежный взгляд.
Я так хотела. Я от них бежала,
Чтоб с радостью бежать к ним всем назад.
* «У беларускую глуш, на пакаянне» — (бел.) В белорусскую глушь, на покаяние.
Спит строгий дом над скованной Невой,
Одетый в камень, в правильность линий.
Я по ступеням крадусь, как чужой,
Скрывая шаг в рассветной сизой стыни.
Мой кофе выпит, брошено пальто,
Мне тесно в стенах любящего плена.
Я ухожу, чтоб не узнал никто,
Как просит воли кровь моя и вена.
Они — остались там, в краю оград,
Где спят мосты и стынут изваянья.
А я — лечу сквозь хвойный снегопад
У беларускую глуш, на пакаянне*.
Там, за чертой, где крошится асфальт,
Где русский север сменится туманом,
Звучит лесов тысячелетний альт,
И дышит пуща вереском медвяным.
Здесь можно выть, сорвавшись на фальцет,
Смывая боль в озёрах синеоких.
Здесь мой алтарь, мой тайный лазарет
Для раненых, упрямых, одиноких.
Я обниму стволы седых дубов,
Я сброшу маски, сброшу все пределы.
Разрежу грудь от городских оков,
Лишь потому, что я сама хотела.
Но знаю я: в оставленном краю,
Где три птенца и мой надёжный воин,
Они не спят. Они хранят мою
Свободу так, как только Бог достоин.
Муж смотрит в ночь, не зажигая свет,
Сын хмурит бровь, но не шагнёт к порогу.
Они дают мне выписать билет
На эту сумасшедшую дорогу.
Они играют в этот сладкий сон,
Чтоб я могла поверить в тайну бегства.
Чтоб я ушла за синий горизонт,
В своё неисцелившееся детство.
Их высший дар — не удержать в горсти,
Не заковать в кольцо заботы смелой,
А дать мне шанс по-волчьи лес пройти,
Поверить в то, что я так захотела.
Я накричусь ветрам Полесья всласть,
Умою душу в ледяной купели.
И возвращусь под их святую власть,
В тепло семьи, к заждавшейся постели.
Никто не спросит, где я пропадала.
Нальют мне чай, скрывая нежный взгляд.
Я так хотела. Я от них бежала,
Чтоб с радостью бежать к ним всем назад.
* «У беларускую глуш, на пакаянне» — (бел.) В белорусскую глушь, на покаяние.
