- Это седьмой день рождения Алисы, - с ласковой улыбкой Громов протянул мне фотографию. – Я тогда ей двадцать пять книг подарил…
- Ух! – только и могла сказать я, рассматривая фотографию. Девочка на ней действительно была похожа на моего начальника как две капли воды.
- Да, она была очень рада. Лика, моя старшая дочь, не любит читать, как и жена. Алису же от книг за уши не оттащишь. Я тоже был таким в её возрасте, радовался только, когда мне книжки дарили.
Я отдала фотографию Громову и, улыбнувшись, сказала, посмотрев ему в глаза:
- У вас прекрасная семья, Максим Петрович. Я вам даже немного завидую.
- Завидуете? – он удивился. – Чему же?
- Это замечательно, когда есть дети. И заботливые родители… - добавила я еле слышно.
Несколько секунд Громов молчал, разглядывая меня. А затем спросил:
- Наташа, вы на самом деле не жалеете, что отказались от должности?
- Нет, Максим Петрович, - я покачала головой. – И в конце концов, это не должность красит человека, а человек – должность.
- Хорошо сказано…
- А то. Так говорил мой отец.
Громов, кажется, хотел что-то спросить, но мы начали взлетать. И меня, и его припечатало к креслу. Гудел двигатель, мы набирали скорость, уши закладывало… И наконец я заметила, что земля отдаляется от нас. Всё мельче и мельче становились деревья, дороги, дома…
- Сколько нам лететь? – спросила я.
- Чуть больше трёх часов.
- Тогда я немного посплю, если вы не возражаете.
- Нет, конечно, - улыбнулся мне Громов. Я опустила своё кресло и, откинув голову, закрыла глаза.
Сон не шёл. Пришла лишь полудрёма – странное состояние, когда ты и не спишь, и не бодрствуешь… В таком состоянии я всегда вижу много картин – то из недавно просмотренных фильмов или прочитанных книг, то из прошлого…
В этот раз меня посетило моё далёкое прошлое. Я увидела свою маму и себя.
Мы сидим на одуванчиковой поляне, залитой солнцем. Мама плетёт мне венок и, надев его мне на голову, смеётся.
Мою маму звали Лизой. И чем старше я становлюсь, тем больше делаюсь похожей на неё. Особенно с тех пор, как похудела… Я стараюсь меньше смотреться в зеркало, чтобы не видеть там своё отражение с её лицом. Те же кудрявые тёмные волосы до середины спины, те же пухлые губы, тонкий нос, большие голубые глаза… Только мои – печальные, а у мамы они были весёлыми.
Её серебристый смех, не утихая, звучит у меня в ушах. Я почувствовала, как сжалось сердце. Мама, милая моя, как же я по тебе соскучилась…
Следующая картина. Я, заплаканная, сижу у неё на коленях. Мне пять лет, пару недель назад я начала ходить в детский сад. Мама берёт моё лицо в ладони и, смотря в глаза, спрашивает:
- Что случилось, цветочек?
И я, с разрывающимся от обиды сердцем, рассказываю, как меня обижают в детском саду. Как мальчики называют толстой коровой и дёргают за косички, а я плачу и прячусь от них в туалете…
Все эти детские проблемы некоторым взрослым кажутся нелепыми и смешными. Мои проблемы никогда не казались ерундой моей маме. И она права – может быть, они и маленькие, если взглянуть на них с высоты взрослого человека, но любому ребёнку эти проблемы причиняют невыносимую боль. Они разрывают душу на части.
- Цветочек, - говорит мама, смотря мне в глаза, - почему ты не ответишь своим обидчикам тем же? Если я, скажи, толстая, то ты – очкарик, рыжий или глупый…
- Я не могу, - я мотаю головой, - им же будет больно!
Я даже тогда наглядно следовала известной заповеди и подставляла вторую щёку. Мысль о том, что я могу кого-то обидеть, причиняла мне не меньшую боль, чем насмешки сверстников.
- Тогда послушай, - мама очень серьёзна, - они обижают тебя, потому что ждут твоей реакции – обиды и слёз. Если ты будешь показывать им, что тебе безразличны их слова, они отстанут. Просто улыбайся, Наташа. И никогда, никогда не плачь при чужих людях! Твои слёзы могут видеть родные, но чужие – никогда. Запомни это, держи голову прямо и улыбайся. Помни, у некоторых людей оружие – это колкие слова, а у тебя этим оружием будет улыбка.
Я слушаю и запоминаю. И с тех пор всегда следую совету мамы…
Постепенно меня перестали дразнить в детском саду, а затем и в школе. Я научилась улыбаться и держать голову прямо, даже когда в груди бушует пламя обиды, а в глазах закипают слёзы.
- Эти слова отскакивают от тебя и ударяют в твоих обидчиков, доченька. Они не приносят вреда тебе, но ложатся камнем на души тех, кто пытается тебя обидеть. Помни об этом и пожалей их – они не ведают, что творят.
Только благодаря маме я поняла всю глубину бескорыстной жертвенности – когда я, улыбаясь, не отвечала на злые слова, мне казалось, что на мою душу в этот момент проливается чудодейственный бальзам. И когда позже я не отказывала в помощи своим обидчикам, то понимала, что поступаю правильно, и чувствовала себя… чистой.
Но всё это было сложно. Сложно в пять лет научиться прятать слёзы и улыбаться, когда тебе хочется убежать и забиться в угол.
- Ты должна быть сильной, девочка моя, - твердит мне мама, прижимая к себе. Я повторяла это позже миллионы раз, как заповедь…
Быть сильной, быть сильной… Что мне ещё оставалось?
Теперь я вижу себя в шестнадцать лет. Я в шикарном синем платье получаю школьный аттестат. И среди моря лиц я различаю только два – лица моих родителей. Их широкие, радостные улыбки, полные гордости глаза…
Получив аттестат, я бросаюсь к ним и, подбежав, обнимаю обоих. От мамы пахнет персиками, её кудрявые волосы щекочут мне нос, а папа, как всегда, надушился своим любимым одеколоном, который я так ненавидела тогда и по которому так скучала теперь.
- Мы так гордимся тобой, дочка, - слышу я его голос у меня над ухом. Радость искрится во мне, как хорошее шампанское. Подобных чувств я не испытывала очень давно…
Мне двадцать, мы с родителями отдыхаем на море. Отец быстро-быстро плывёт вперёд, к буйкам, а мы с мамой, раскинув руки, качаемся на волнах… Ласковое солнышко греет моё лицо и плечи, и кажется, что этот покой никогда не кончится.
Если бы я знала тогда, что спустя несколько месяцев у меня не будет больше родителей…
- Наташа, - услышала я тихий голос Громова, - что с вами?
Открыв глаза, я осознала, что одновременно улыбаюсь и плачу. Маленькая слезинка прочертила влажную линию на моей щеке и, спустившись к шее, затерялась в кудрявых волосах.
- Ничего, - я улыбнулась и смахнула остатки влаги с ресниц, - дурной сон.
Максим Петрович обеспокоенно смотрел на меня. Но, к моему удивлению, не стал расспрашивать.
- К нам приближаются стюардессы с тележками. Вы будете что-нибудь пить?
- Да, - я откинула столик, - и есть тоже.
Кормили в этом самолёте вполне сносно. А уж по сравнению с моим обычным завтраком всё было вообще почти как в ресторане.
- Может, вина? – предложил Громов.
- Нет, спасибо. Иначе я усну и не смогу выйти из самолёта в Болонье. Кстати, вы мне так и не рассказали, с кем мы будем встречаться на выставке. Должна же я подготовиться!
- А-а-а, - махнул рукой Максим Петрович, - на месте расскажу, не хочу сейчас забивать голову себе и вам. Всё равно от этого ничего не изменится. Вы, кстати, взяли с собой мазь от синяков?
- Ой… - я хлопнула ладонью по лбу. Н-да, это называется: а слона-то я и не приметил! Как можно было забыть такую важную вещь…
- Не волнуйтесь, - Громов ухмыльнулся. – Я взял на всякий случай. Подумал – вдруг вы забудете…
От удивления я раскрыла рот. Вот теперь я позавидовала его жене и дочкам…
- Максим Петрович, спасибо огромное. Я ваша должница.
- Посмотрим после выставки, кто чей должник, - пробормотал Громов. Что-то в тоне его голоса мне совсем не понравилось…
Ещё через полтора часа мы наконец приземлились. Включив телефон, я обнаружила на нём 10 пропущенных вызовов от Антона. Да-а-а… И как мне ему перезванивать? Так все деньги улетят к чертям… Разговор вряд ли будет коротким.
- Максим Петрович, а в гостинице есть бесплатный вай-фай?
Я ничуть не удивилась, когда Громов кивнул – всё-таки пять звёзд, не сарай какой-нибудь.
- Может, они ещё и компьютеры напрокат дают… - размечталась я.
- Зачем? – с удивлением в голосе спросил мой начальник.
- Мне позвонить нужно… С телефона дорого, я хотела через скайп.
- Приедем в гостиницу, возьмёте мой планшет.
Нет, мне положительно нравилось «путешествовать» с Громовым. Какой предусмотрительный мужчина! И мазь от синяков, и планшет…
- Максим Петрович… А у вас, случайно, нет с собой зелёнки? – я решила проверить Громова на степень предусмотрительности.
- Есть, конечно.
Всё. Я покорена!
Наша гостиница располагалась в самом центре Болоньи, около вокзала. Она была поистине шикарной. Светлый холл, лаконичный дизайн, бесплатный бассейн, платный бильярд и боулинг, ресторан и пиццерия… А уж когда я увидела номер!
Светлый ковёр с мягким ворсом на полу, лампы в стиле Тиффани, огромная кровать, большой гардероб, картины на стенах, зеркало в полстены, душ и ванная с джакузи!
Я хочу здесь жить.
Только я начала распаковывать свои вещи, как в дверь постучали. Это оказался Громов.
- Держите мой планшет. А это пароль от бесплатного вай-фая, - он протянул мне планшет и бумажку с каракулями. – Если вдруг не разберётесь с настройками, приходите, я покажу. Только через полчасика, сейчас я в душ.
Я кивнула, поблагодарила Максима Петровича, закрыла за ним дверь и, сев с ногами на кровать, включила планшет. Пару минут – и я вошла в скайп. Слава небесам, мой любимый блондинистый охламон был в сети. И тут же стал мне названивать.
На экране планшета появилось его усталое лицо с синяками под глазами, как будто он не спал уже несколько дней.
- Антош, - я вздрогнула, увидев его, - ты… почему ты такой помятый?
Несколько секунд он молчал, разглядывая меня. Потом усмехнулся:
- Пил.
- Сильно? – я нахмурилась.
- Достаточно.
Я вздохнула.
- Ты сердишься?
- Нет, пчёлка, - тихо ответил Антон. Его «пчёлка» порадовала меня – значит, не всё ещё потеряно.
- Обижаешься?
- На правду не обижаются.
- Антош… - как жаль, что я не могу сейчас его обнять… - прости меня. Давай забудем всё это, а? Ты же знаешь, что я тебя очень люблю, со всеми твоими недостатками. Ты не был бы собой без них…
- Я всё понимаю, пчёлка. Тебе не нужно извиняться. Ты права во всём. Да, я эгоист, я потребитель, я ни разу в жизни не совершал бескорыстных поступков. И… прости, что я в этот раз так бессовестно тебя домогался. Признаю, я действительно просто надеялся, что ты отдашься мне по причине своей доброты и безотказности… Ну и, само собой, я всегда считал себя неотразимым, - друг усмехнулся.
- Ты такой и есть, Антош.
- Для всех, кроме тебя. Ты всегда – была и будешь – исключением. Ты не такая, как остальные, Наташ. И я, наверное, никогда не смогу постичь всей глубины твоей души.
- Послушай, - я вздохнула, - перестань. Ты так говоришь, будто произошла какая-то трагедия, и я спасла чью-то жизнь. Пойми же – у всех есть недостатки, и их наличие совершенно не значит, что ты не заслуживаешь любви и уважения. Я люблю тебя, ты мой лучший друг, я всегда радуюсь, когда ты приезжаешь – разве этого мало?
Антон смотрел на меня с какой-то непонятной горечью. Я никогда не видела такого выражения в его глазах.
- Это очень много, пчёлка. Но я хочу большего.
- Не поняла? – я нахмурилась.
- Я объясню. За прошедшие годы, Наташ, я начал считать тебя своей. Ты права, я эгоист и собственник, я всегда только беру… а ты отдаёшь. Ты для меня – неиссякаемый источник сил. И в этот раз я… переступил некую черту. Я вдруг увидел тебя в другом свете. Увидел силу твоей души и твоих убеждений, понял, что ты не хочешь меня. А я ведь считал, что это невозможно, Наташ. Я заранее называл тебя своей – во всех отношениях, для меня это был просто вопрос времени… И вдруг – ты отказываешь. А потом этот твой Громов… подожди, не перебивай меня. Я знаю, что у вас ничего нет, ты для этого слишком… порядочная. Но я заревновал! Ты говорила о нём с таким уважением и восхищением… Пчёлка, у меня от ревности даже в глазах помутилось.
Я засмеялась.
- Не смейся, Наташ, это плохо. И после того, как ты на меня накричала, я понял… Я отношусь к тебе, как к своей собственности, к своей вещи. И это неправильно, так не должно быть… Ты… не презираешь меня после всего сказанного?
- Нет, - я покачала головой и улыбнулась. – Я люблю тебя, в который раз повторяю.
К моему удивлению, Антон закрыл лицо ладонями и застонал.
- Пчёлка, ты невозможна… Любая другая женщина оскорбилась бы после всего этого, а ты… говоришь, что любишь!
- Почему я должна оскорбляться, Антош? «Каждый ошибается в меру своих способностей», как говорила моя мама. Ты считаешь меня своей собственностью – ничего, это со временем пройдёт. Кстати, в каком-то смысле я действительно твоя. Люди ведь принадлежат друг другу, особенно близкие люди.
Улыбаясь, я смотрела, как Антон поднял глаза. Он изучал моё лицо и улыбку несколько секунд, а затем выдохнул:
- Как же я соскучился.
- Я тоже соскучилась. Слушай, прекращай пить и заниматься самобичеванием, хорошо? Ничего страшного не случилось, я по-прежнему жду тебя в гости любой день в году.
Антон вздохнул. Кажется, ему стало легче.
- Ты уже в Италии?
- Да, в гостинице. Хочешь, я буду тебе каждый день писать, как у меня здесь дела?
- Конечно, хочу.
Мы распрощались. Антон пообещал, что прекратит свой запой и будет больше спать. Я же, выключив скайп, вздохнула с облегчением. Этот разговор был трудным… Я всегда чувствую состояние близких людей, особенно их боль, и в этот раз боль Антона чуть было не выбила меня из колеи…
Он хочет большего… Может быть, стоило объяснить, что я бы дала ему больше, если бы у меня было, что дать?
Ведь когда ничего нет – нечего и давать…
Приняв душ и разобрав вещи, я постучалась в номер к Громову. Он открыл мне, одетый в белый гостиничный халат. Я смутилась.
- Извините, Максим Петрович, я просто хотела отдать планшет…
- А-а, вы уже поговорили? Я тогда тоже сейчас своим позвоню… - сказал он, забирая планшет.
- Максим Петрович, а вы не хотите пообедать и погулять по городу? Я немного проголодалась, да и Болонью хотела бы посмотреть…
- Конечно, - Громов кивнул. – Я буду готов через пятнадцать минут. Одну я вас не отпущу, мало ли что.
- Здесь вроде нет агентов Марины Ивановны, - я рассмеялась.
- Ну, придурков везде хватает. Идите пока к себе, я зайду за вами, хорошо?
Я согласно кивнула и вернулась в свой номер.
Ровно через пятнадцать минут мы с Максимом Петровичем выходили из гостиницы, вооружённые картой города и достаточным чувством голода.
- Куда пойдём? – спросила я, рассматривая карту.
- Я бы сначала поел. На той стороне улицы я вижу симпатичный ресторан… или можем вернуться в гостиницу, там тоже можно покушать.
Мы решили, что в гостинице поесть всегда успеем, перешли дорогу и зашли в ресторан. Цены там были не маленькие, но чувство голода пересилило желание сэкономить. Тем более, что весь этот банкет всё равно оплачивает издательство.
Громов настоял на бутылке красного итальянского вина и сырной тарелке. Мы оба заказали лазанью, а на десерт я соблазнила Максима Петровича своим любимым тирамису.
- Сравню его с московским, - улыбнулась я, отдавая меню официанту.
Откинувшись в кресле, я осознала, как устала. Дорога не была длинной, но почему-то очень утомила меня. Да и эта ссора с Антоном… такие вещи всегда выбивали меня из колеи.
- Ух! – только и могла сказать я, рассматривая фотографию. Девочка на ней действительно была похожа на моего начальника как две капли воды.
- Да, она была очень рада. Лика, моя старшая дочь, не любит читать, как и жена. Алису же от книг за уши не оттащишь. Я тоже был таким в её возрасте, радовался только, когда мне книжки дарили.
Я отдала фотографию Громову и, улыбнувшись, сказала, посмотрев ему в глаза:
- У вас прекрасная семья, Максим Петрович. Я вам даже немного завидую.
- Завидуете? – он удивился. – Чему же?
- Это замечательно, когда есть дети. И заботливые родители… - добавила я еле слышно.
Несколько секунд Громов молчал, разглядывая меня. А затем спросил:
- Наташа, вы на самом деле не жалеете, что отказались от должности?
- Нет, Максим Петрович, - я покачала головой. – И в конце концов, это не должность красит человека, а человек – должность.
- Хорошо сказано…
- А то. Так говорил мой отец.
Громов, кажется, хотел что-то спросить, но мы начали взлетать. И меня, и его припечатало к креслу. Гудел двигатель, мы набирали скорость, уши закладывало… И наконец я заметила, что земля отдаляется от нас. Всё мельче и мельче становились деревья, дороги, дома…
- Сколько нам лететь? – спросила я.
- Чуть больше трёх часов.
- Тогда я немного посплю, если вы не возражаете.
- Нет, конечно, - улыбнулся мне Громов. Я опустила своё кресло и, откинув голову, закрыла глаза.
Сон не шёл. Пришла лишь полудрёма – странное состояние, когда ты и не спишь, и не бодрствуешь… В таком состоянии я всегда вижу много картин – то из недавно просмотренных фильмов или прочитанных книг, то из прошлого…
В этот раз меня посетило моё далёкое прошлое. Я увидела свою маму и себя.
Мы сидим на одуванчиковой поляне, залитой солнцем. Мама плетёт мне венок и, надев его мне на голову, смеётся.
Мою маму звали Лизой. И чем старше я становлюсь, тем больше делаюсь похожей на неё. Особенно с тех пор, как похудела… Я стараюсь меньше смотреться в зеркало, чтобы не видеть там своё отражение с её лицом. Те же кудрявые тёмные волосы до середины спины, те же пухлые губы, тонкий нос, большие голубые глаза… Только мои – печальные, а у мамы они были весёлыми.
Её серебристый смех, не утихая, звучит у меня в ушах. Я почувствовала, как сжалось сердце. Мама, милая моя, как же я по тебе соскучилась…
Следующая картина. Я, заплаканная, сижу у неё на коленях. Мне пять лет, пару недель назад я начала ходить в детский сад. Мама берёт моё лицо в ладони и, смотря в глаза, спрашивает:
- Что случилось, цветочек?
И я, с разрывающимся от обиды сердцем, рассказываю, как меня обижают в детском саду. Как мальчики называют толстой коровой и дёргают за косички, а я плачу и прячусь от них в туалете…
Все эти детские проблемы некоторым взрослым кажутся нелепыми и смешными. Мои проблемы никогда не казались ерундой моей маме. И она права – может быть, они и маленькие, если взглянуть на них с высоты взрослого человека, но любому ребёнку эти проблемы причиняют невыносимую боль. Они разрывают душу на части.
- Цветочек, - говорит мама, смотря мне в глаза, - почему ты не ответишь своим обидчикам тем же? Если я, скажи, толстая, то ты – очкарик, рыжий или глупый…
- Я не могу, - я мотаю головой, - им же будет больно!
Я даже тогда наглядно следовала известной заповеди и подставляла вторую щёку. Мысль о том, что я могу кого-то обидеть, причиняла мне не меньшую боль, чем насмешки сверстников.
- Тогда послушай, - мама очень серьёзна, - они обижают тебя, потому что ждут твоей реакции – обиды и слёз. Если ты будешь показывать им, что тебе безразличны их слова, они отстанут. Просто улыбайся, Наташа. И никогда, никогда не плачь при чужих людях! Твои слёзы могут видеть родные, но чужие – никогда. Запомни это, держи голову прямо и улыбайся. Помни, у некоторых людей оружие – это колкие слова, а у тебя этим оружием будет улыбка.
Я слушаю и запоминаю. И с тех пор всегда следую совету мамы…
Постепенно меня перестали дразнить в детском саду, а затем и в школе. Я научилась улыбаться и держать голову прямо, даже когда в груди бушует пламя обиды, а в глазах закипают слёзы.
- Эти слова отскакивают от тебя и ударяют в твоих обидчиков, доченька. Они не приносят вреда тебе, но ложатся камнем на души тех, кто пытается тебя обидеть. Помни об этом и пожалей их – они не ведают, что творят.
Только благодаря маме я поняла всю глубину бескорыстной жертвенности – когда я, улыбаясь, не отвечала на злые слова, мне казалось, что на мою душу в этот момент проливается чудодейственный бальзам. И когда позже я не отказывала в помощи своим обидчикам, то понимала, что поступаю правильно, и чувствовала себя… чистой.
Но всё это было сложно. Сложно в пять лет научиться прятать слёзы и улыбаться, когда тебе хочется убежать и забиться в угол.
- Ты должна быть сильной, девочка моя, - твердит мне мама, прижимая к себе. Я повторяла это позже миллионы раз, как заповедь…
Быть сильной, быть сильной… Что мне ещё оставалось?
Теперь я вижу себя в шестнадцать лет. Я в шикарном синем платье получаю школьный аттестат. И среди моря лиц я различаю только два – лица моих родителей. Их широкие, радостные улыбки, полные гордости глаза…
Получив аттестат, я бросаюсь к ним и, подбежав, обнимаю обоих. От мамы пахнет персиками, её кудрявые волосы щекочут мне нос, а папа, как всегда, надушился своим любимым одеколоном, который я так ненавидела тогда и по которому так скучала теперь.
- Мы так гордимся тобой, дочка, - слышу я его голос у меня над ухом. Радость искрится во мне, как хорошее шампанское. Подобных чувств я не испытывала очень давно…
Мне двадцать, мы с родителями отдыхаем на море. Отец быстро-быстро плывёт вперёд, к буйкам, а мы с мамой, раскинув руки, качаемся на волнах… Ласковое солнышко греет моё лицо и плечи, и кажется, что этот покой никогда не кончится.
Если бы я знала тогда, что спустя несколько месяцев у меня не будет больше родителей…
- Наташа, - услышала я тихий голос Громова, - что с вами?
Открыв глаза, я осознала, что одновременно улыбаюсь и плачу. Маленькая слезинка прочертила влажную линию на моей щеке и, спустившись к шее, затерялась в кудрявых волосах.
- Ничего, - я улыбнулась и смахнула остатки влаги с ресниц, - дурной сон.
Максим Петрович обеспокоенно смотрел на меня. Но, к моему удивлению, не стал расспрашивать.
- К нам приближаются стюардессы с тележками. Вы будете что-нибудь пить?
- Да, - я откинула столик, - и есть тоже.
Кормили в этом самолёте вполне сносно. А уж по сравнению с моим обычным завтраком всё было вообще почти как в ресторане.
- Может, вина? – предложил Громов.
- Нет, спасибо. Иначе я усну и не смогу выйти из самолёта в Болонье. Кстати, вы мне так и не рассказали, с кем мы будем встречаться на выставке. Должна же я подготовиться!
- А-а-а, - махнул рукой Максим Петрович, - на месте расскажу, не хочу сейчас забивать голову себе и вам. Всё равно от этого ничего не изменится. Вы, кстати, взяли с собой мазь от синяков?
- Ой… - я хлопнула ладонью по лбу. Н-да, это называется: а слона-то я и не приметил! Как можно было забыть такую важную вещь…
- Не волнуйтесь, - Громов ухмыльнулся. – Я взял на всякий случай. Подумал – вдруг вы забудете…
От удивления я раскрыла рот. Вот теперь я позавидовала его жене и дочкам…
- Максим Петрович, спасибо огромное. Я ваша должница.
- Посмотрим после выставки, кто чей должник, - пробормотал Громов. Что-то в тоне его голоса мне совсем не понравилось…
Ещё через полтора часа мы наконец приземлились. Включив телефон, я обнаружила на нём 10 пропущенных вызовов от Антона. Да-а-а… И как мне ему перезванивать? Так все деньги улетят к чертям… Разговор вряд ли будет коротким.
- Максим Петрович, а в гостинице есть бесплатный вай-фай?
Я ничуть не удивилась, когда Громов кивнул – всё-таки пять звёзд, не сарай какой-нибудь.
- Может, они ещё и компьютеры напрокат дают… - размечталась я.
- Зачем? – с удивлением в голосе спросил мой начальник.
- Мне позвонить нужно… С телефона дорого, я хотела через скайп.
- Приедем в гостиницу, возьмёте мой планшет.
Нет, мне положительно нравилось «путешествовать» с Громовым. Какой предусмотрительный мужчина! И мазь от синяков, и планшет…
- Максим Петрович… А у вас, случайно, нет с собой зелёнки? – я решила проверить Громова на степень предусмотрительности.
- Есть, конечно.
Всё. Я покорена!
Наша гостиница располагалась в самом центре Болоньи, около вокзала. Она была поистине шикарной. Светлый холл, лаконичный дизайн, бесплатный бассейн, платный бильярд и боулинг, ресторан и пиццерия… А уж когда я увидела номер!
Светлый ковёр с мягким ворсом на полу, лампы в стиле Тиффани, огромная кровать, большой гардероб, картины на стенах, зеркало в полстены, душ и ванная с джакузи!
Я хочу здесь жить.
Только я начала распаковывать свои вещи, как в дверь постучали. Это оказался Громов.
- Держите мой планшет. А это пароль от бесплатного вай-фая, - он протянул мне планшет и бумажку с каракулями. – Если вдруг не разберётесь с настройками, приходите, я покажу. Только через полчасика, сейчас я в душ.
Я кивнула, поблагодарила Максима Петровича, закрыла за ним дверь и, сев с ногами на кровать, включила планшет. Пару минут – и я вошла в скайп. Слава небесам, мой любимый блондинистый охламон был в сети. И тут же стал мне названивать.
На экране планшета появилось его усталое лицо с синяками под глазами, как будто он не спал уже несколько дней.
- Антош, - я вздрогнула, увидев его, - ты… почему ты такой помятый?
Несколько секунд он молчал, разглядывая меня. Потом усмехнулся:
- Пил.
- Сильно? – я нахмурилась.
- Достаточно.
Я вздохнула.
- Ты сердишься?
- Нет, пчёлка, - тихо ответил Антон. Его «пчёлка» порадовала меня – значит, не всё ещё потеряно.
- Обижаешься?
- На правду не обижаются.
- Антош… - как жаль, что я не могу сейчас его обнять… - прости меня. Давай забудем всё это, а? Ты же знаешь, что я тебя очень люблю, со всеми твоими недостатками. Ты не был бы собой без них…
- Я всё понимаю, пчёлка. Тебе не нужно извиняться. Ты права во всём. Да, я эгоист, я потребитель, я ни разу в жизни не совершал бескорыстных поступков. И… прости, что я в этот раз так бессовестно тебя домогался. Признаю, я действительно просто надеялся, что ты отдашься мне по причине своей доброты и безотказности… Ну и, само собой, я всегда считал себя неотразимым, - друг усмехнулся.
- Ты такой и есть, Антош.
- Для всех, кроме тебя. Ты всегда – была и будешь – исключением. Ты не такая, как остальные, Наташ. И я, наверное, никогда не смогу постичь всей глубины твоей души.
- Послушай, - я вздохнула, - перестань. Ты так говоришь, будто произошла какая-то трагедия, и я спасла чью-то жизнь. Пойми же – у всех есть недостатки, и их наличие совершенно не значит, что ты не заслуживаешь любви и уважения. Я люблю тебя, ты мой лучший друг, я всегда радуюсь, когда ты приезжаешь – разве этого мало?
Антон смотрел на меня с какой-то непонятной горечью. Я никогда не видела такого выражения в его глазах.
- Это очень много, пчёлка. Но я хочу большего.
- Не поняла? – я нахмурилась.
- Я объясню. За прошедшие годы, Наташ, я начал считать тебя своей. Ты права, я эгоист и собственник, я всегда только беру… а ты отдаёшь. Ты для меня – неиссякаемый источник сил. И в этот раз я… переступил некую черту. Я вдруг увидел тебя в другом свете. Увидел силу твоей души и твоих убеждений, понял, что ты не хочешь меня. А я ведь считал, что это невозможно, Наташ. Я заранее называл тебя своей – во всех отношениях, для меня это был просто вопрос времени… И вдруг – ты отказываешь. А потом этот твой Громов… подожди, не перебивай меня. Я знаю, что у вас ничего нет, ты для этого слишком… порядочная. Но я заревновал! Ты говорила о нём с таким уважением и восхищением… Пчёлка, у меня от ревности даже в глазах помутилось.
Я засмеялась.
- Не смейся, Наташ, это плохо. И после того, как ты на меня накричала, я понял… Я отношусь к тебе, как к своей собственности, к своей вещи. И это неправильно, так не должно быть… Ты… не презираешь меня после всего сказанного?
- Нет, - я покачала головой и улыбнулась. – Я люблю тебя, в который раз повторяю.
К моему удивлению, Антон закрыл лицо ладонями и застонал.
- Пчёлка, ты невозможна… Любая другая женщина оскорбилась бы после всего этого, а ты… говоришь, что любишь!
- Почему я должна оскорбляться, Антош? «Каждый ошибается в меру своих способностей», как говорила моя мама. Ты считаешь меня своей собственностью – ничего, это со временем пройдёт. Кстати, в каком-то смысле я действительно твоя. Люди ведь принадлежат друг другу, особенно близкие люди.
Улыбаясь, я смотрела, как Антон поднял глаза. Он изучал моё лицо и улыбку несколько секунд, а затем выдохнул:
- Как же я соскучился.
- Я тоже соскучилась. Слушай, прекращай пить и заниматься самобичеванием, хорошо? Ничего страшного не случилось, я по-прежнему жду тебя в гости любой день в году.
Антон вздохнул. Кажется, ему стало легче.
- Ты уже в Италии?
- Да, в гостинице. Хочешь, я буду тебе каждый день писать, как у меня здесь дела?
- Конечно, хочу.
Мы распрощались. Антон пообещал, что прекратит свой запой и будет больше спать. Я же, выключив скайп, вздохнула с облегчением. Этот разговор был трудным… Я всегда чувствую состояние близких людей, особенно их боль, и в этот раз боль Антона чуть было не выбила меня из колеи…
Он хочет большего… Может быть, стоило объяснить, что я бы дала ему больше, если бы у меня было, что дать?
Ведь когда ничего нет – нечего и давать…
Приняв душ и разобрав вещи, я постучалась в номер к Громову. Он открыл мне, одетый в белый гостиничный халат. Я смутилась.
- Извините, Максим Петрович, я просто хотела отдать планшет…
- А-а, вы уже поговорили? Я тогда тоже сейчас своим позвоню… - сказал он, забирая планшет.
- Максим Петрович, а вы не хотите пообедать и погулять по городу? Я немного проголодалась, да и Болонью хотела бы посмотреть…
- Конечно, - Громов кивнул. – Я буду готов через пятнадцать минут. Одну я вас не отпущу, мало ли что.
- Здесь вроде нет агентов Марины Ивановны, - я рассмеялась.
- Ну, придурков везде хватает. Идите пока к себе, я зайду за вами, хорошо?
Я согласно кивнула и вернулась в свой номер.
Ровно через пятнадцать минут мы с Максимом Петровичем выходили из гостиницы, вооружённые картой города и достаточным чувством голода.
- Куда пойдём? – спросила я, рассматривая карту.
- Я бы сначала поел. На той стороне улицы я вижу симпатичный ресторан… или можем вернуться в гостиницу, там тоже можно покушать.
Мы решили, что в гостинице поесть всегда успеем, перешли дорогу и зашли в ресторан. Цены там были не маленькие, но чувство голода пересилило желание сэкономить. Тем более, что весь этот банкет всё равно оплачивает издательство.
Громов настоял на бутылке красного итальянского вина и сырной тарелке. Мы оба заказали лазанью, а на десерт я соблазнила Максима Петровича своим любимым тирамису.
- Сравню его с московским, - улыбнулась я, отдавая меню официанту.
Откинувшись в кресле, я осознала, как устала. Дорога не была длинной, но почему-то очень утомила меня. Да и эта ссора с Антоном… такие вещи всегда выбивали меня из колеи.
