В облаках пара, как бог из машины, на палубу вышел духовой ковчега Радуга, в длинной белой рубахе, мокрой насквозь и крепко прилипшей к пухлому, розовому, распаренному телу. Духовому поднесли его мягкие чуни, собачьим мехом внутрь. Ригард набросил на его покатые узкие плечи духового белый тулуп золотистым руном внутрь. Принесли ему квасу в большом стеклянном бокале, подали серебряную рюмку васильковой водки. Вытащили из машинного отделения любимое кресло духового и посадили Радугу в тенёк.
Отдышавшись на тихом тёплом воздухе, осушив стакан теплого кваса, ледяную рюмку водки, Радуга спросил, кого убило в последнем бою. Ригард назвал три имени, все трое — конные стрелки из роя Горвата. Если бы их не накрыло миной в самом начале утреннего боя, то сегодня впервые обошлись бы без потерь. Радуга опустил лицо в ладони и горько заплакал. Духовой — нежное сердце всякого ковчега и всякого духового полка. Чтобы духовой мог петь, в детстве ему разрубают грудину, ставят туда клин их телячьих хрящей и удаляют три ребра слева, чтоб в груди было больше места. Так что нежное сердце духового защищает только тонкая кожа. Как ему не плакать, когда каждого он знает по имени и в лицо, а эти трое погибли в последний день перед отправкой на отдых. Духовой — это рыкарь навыворот, он не любит смерти и не мечтает улететь на горящем коне к отцу Василиску. Духовой кроток, его песня — это куплеты про весенние ручьи, осеннюю паутину и вечерний свет в окне дома из крыльев — такими песнями духовые двигают сотни тонн ковчега и тысячи тонн гуляй-городов.
Поплакав вдоволь, духовой вытер рукавом своё детское лицо, шмыгнул носом-кнопкой и ласковым голосом попросил покушать. Ему уже подняли из приюта горячий паёк на серебряной подаче. Так не ест даже капитан. Старшие офицеры полка питаются отдельно за своим столом в приюте, но едят то же самое, что и рядовые: щи, мясо, крепленое вино и хлеб. А духовому повар готовит отдельно из специального припаса. Ягнятина, осетрина и морские гады, сливки и ягоды — всё это хорошо для голоса и сердца духового.
На верхнюю палубу ковчега слабым тёплым ветром нагоняло пожелтевших лепестков с дикого яблоневого сада под стенами крепости. Он слабо кружил ими и наметал на красные сапоги юного валета. Дюк сидел под лестницей духового отделения, следил за ленивым движением лепестового снега и мечтал о том, чтобы уснуть. Он сбился со счёту, сколько дней провел без сна, последний раз ему удалось выспаться вдоволь, когда их полк ещё спокойно плыл по Дунаве на Великий Простор. Сейчас самое время задремать — тихо, приказов от капитана нет, но рыкарское сердце разогнано войной и не даёт голове покоя.
Вон, людичи из их полка — все, кто выжил и свободен от работы, спят себе мертвым сном там, где застал их покой. Они умаялись войной, на многих жалко смотреть, их будто пеплом присыпало. А рыкарь не может так быстро остыть от боя, кровь ещё горяча, и колючий звон по всему телу. Дюк даже на Великом Просторе не был, первый раз шел в поход, когда их развернули на Полонну, и сразу попал в беспрерывную двухнедельную битву, каких не знали ни самые старые ветераны, ни даже сам старинный ковчег.
Мысли гоняли друг друга и путались, воспоминания как искры, череп — будто жаровня с ещё не остывшими углями. Нет сил от рыкарской силы — поспать бы. Но стоит закрыть глаза, как на тонких веках начинает крутиться бешеное немое кино. Дороги, дороги, жара, люди гибнут кругом, и самыми обыденными, и самыми невероятными способами. Гибнут на обочинах дорог, на городских улицах, в полях, лесах, балках — всюду. Гибнут солдаты и гражданские, женщины и дети, старики со старухами, целыми толпами и поодиночке, принимают смерть и без свидетелей, как что-то неважное. Тряхнешь головой — пожарища, огонь вырывается из окон и труб домов, зажмуришься — раненые кричат, вздохнешь — пули над самой головой, выдохнешь — дрожь гусеничная под ногами, на левый бок повернешься — гуляй-голова велит мчаться с приказом на левый фланг, на правый перевернешься — с правого фланга атака и капитан шлет с пакетом к гуляй-голове, а на спину ляжешь — вовсе кажется, что убит.
Сон накопился в голове Дюка и выбирался наружу неправдой. Вот прошёл и сел под мачтой роевой Трувор, подмигнул Дюку, закурил трубку и стал пускать дымные кольца, как будто не случилось ему погибнуть три дня назад, подорвавшись на мине, прямо на глазах у Дюка. Вот начальник штаба Баев подошел к старпому Ригарду, сбил на затылок шлем и стал помогать тому с письмом, подсказывать, кто еще из васильковских ребят отбыл из полка на горящем коне, продиктовал и своё имя — Иван Демьянович Баев, 875 года рождения. Погиб 30 апреля при обороне Медвежьих Бродов. Геройски…
Намучившись от полусна, Дюк достал и принялся крутить в руке вороненый коловрат — костяная рукоять, мушка в виде пегаса — красота, глаз не оторвать. Правда, обстоятельства, при которых ему досталось это оружие, а заодно и новый могучий кадавр, сидели в памяти самым горьким комком.
Три дня назад Дюк примчался на прифронтовую станцию Журавлево с пакетом для гуляй-головы от боевода Потоцкого, но командирв в этом маленьком городке на вершине пологого холма не оказалось. На выезде возле придорожной столовой с потрепанной вывеской “Самовар” он встретил только Горвата, тот был хмур, от его ударного звена свино-собак в строю оставалось шестеро из двадцати четырех удалых рыкарей. Они уже зарядили батареи кадавров от запиток на столбах электропередачи и теперь ставили их обратно в кадавровы чрева, взбирались в кресла и были готовы выдвигаться.
Горват подскакал к Дюку и забрал у него пакет с приказом.
— Я сам доставлю полковнику, — сказал он, как отрезал. Пробурчал еще, что мальчишек гоняют как взрослых рыкарей, что и так из валетов почти никого не осталось. Это было правдой: из всего отряда Дюка невредим остался только он один, несколько мальчиков были ранены, и их отправили в тыл, остальные погибли. Вообще-то валетов в их первом походе посильно держали в безопасности и в бой не пускали, сначала давали понюхать войну, посмотреть на смерть и увечья, чтобы попривыкли, и только к третьему походу допускали в боевые звенья. Но в этот раз все пошло кубарем и за молодняком не уследили. Горват дал стременам разряд, скомандовал “За мной” — и звено умчалось на север, по ковельской дороге, туда, где слышались знакомые уханья орудий ковчега.
Так Дюк впервые за последние дни остался без приказа. Он бы поехал за Горватом, но его кадавр по кличке Перекат сипел и вздрагивал, а из его чрева уже воняло паленой резиной проводных оплеток. Немудрено: последние пару суток Дюк почти всё время куда-то мчался, и ему ни разу не представилось возможности толком поесть, поспать самому или позаботиться о своём боевом питомце. И если сам Дюк чувствовал себя уже скорее бессмертным, чем усталым, то кадавр того и гляди мог сдохнуть под ним. Что ж, самое время зарядить батареи Переката и напоить его соленой водой, если еще не поздно — уж больно он задыхался. Дюк спрыгнул на землю, потянулся и огляделся.
Солнце уже припекало, начало десятого, станция Журавлёво — линия одноэтажных частных домов с синими крышами и отцветшиими яблонями в садах вдоль однопутной железной дороги, что кончалась тупиком у подножия холма. Наверху маленькая церковь с голубыми маковками и золоченым солнцем на спице колокольни, несколько двухэтажных каменных домов , пух, тополя вдоль дороги, в сторонке, на возвышении, скромная бэрская усадьба с аллеей молодых березок, а на пустыре за столовой, у тупика одноколейки несколько грузовиков и старый автобус, вокруг человек пятьдесят — женщины, старики, дети. Они грузили вещи и готовились к отъезду, им помогали несколько солдат и молодой старцин.
В тени за летней верандой столовой лежали носилки, на них ожидал погрузки раненый рыкарь, судя по синей форме из полонского полка. В стороне бродил по кругу его белый, могучий кадавр. На обочине дороги стоял серый "Буфалон" без верха, на его капоте сидел рослый, статный мужчина лет пятидесяти с могучей, как у жука, спиной, в зелено-синем сюртуке с отливом и в фуражке с белым околышем — такие носят полоннские бэры. Рядышком стояла жена, сильно моложе его, и сын лет пяти. Бэр то и дело поглядывал на часы и следил за погрузкой, иногда к нему подходили и спрашивали, он кивал или отказывал, в общем, сразу видно, кто здесь главный.
Бэр заметил мальчишку рыкаря с кадавром и подозвал к себе. Дюк подошел, ведя под уздцы задыхающегося Переката. Бэр с жалостью посмотрел на кадавра:
— Загнал ты вороного. Он уже не отдышится.
На груди бэра поблескивал кленовый орден с кровавой каплей — такой можно было добыть только на Великом Просторе за особую храбрость. Лицо у бэра медное, гладкое, пышные желтые усы и брови не хуже усов делали его похожим на большого красивого жука-бронзовика. На боку у ветерана кобура, а в ней — роскошный коловрат 870 модели с перламутровыми вставками в рукояти и мушкой в виде пегаса. Дюк попытался возразить, мол, обойдется, надо бы только батареи зарядить и воды соленой дать. Бэр махнул на него рукой и распорядился, чтобы кадавру зарядили батареи, протянули контакты и дали сладкой воды напоследок. Дюк снова запротестовал, мол, вот еще, я сам. Но бэр не слушал и велел покормить мальчишку.
Кадавра увели за столовую, а рядом появилась толстая хлопотливая старушка, она, мягко подталкивая, отвела Дюка на летнюю веранду, усадила за столик с клеенкой и через минуту подала ещё теплые щи, три куска жареной колбасы с тушеной капустой, чай в пузатой кружке и смахнула слезу:
— Остатки сладки. Ты-то у нас последний гость.
Старушка всхлипнула, высыпала на стол горсть барбарисовых леденцов и потрепала Дюка по волосам. Дюк смутился: как с ребенком возятся, как будто бы и не война, и канонада стихла, остался только тихий шум будто бы мирной жизни и столбы дыма на горизонте — это свои сжигают деревни, чтобы не достались врагу. Да еще раненый постанывал за верандой, то и дело звал своего кадавра. “Аллегро, подойди, дружок!” — слабенько кричал он, когда тот проходил мимо. Но белый кадавр Аллегро не обращал на хозяина никакого внимания и, как стрелка по циферблату, шел себе по кругу.
На середину улицы вышел бэр, за ним пожилой солдат и юный лейтенант. За плечами солдата — ранцевый огнемет, в зубах — папироса. Огнемет был старинной модели, с большими баллонами защитного цвета, сейчас таких на вооружении уже не было. Дюк предположил, что эта игрушка из боевых запасов бэра, многие ветераны Простора с ума сходили по оружию, и здешний, видно, не исключение.
— Точно умеешь? — спросил бэр.
— Имею опыт, — ответил старый солдат.
В его молодые времена как раз такие огнеметы и были, наверное.
— Ну давай тогда, с Богом. Начни с моей усадьбы и как следует запали, я гостей не жду... А потом по улице пройдись.
Солдат кивнул, выплюнул окурок и пошел к усадьбе.
Дюк только доел колбасу и еще не допил чай, а бэрское гнездо уже вовсю полыхало. Огнеметчик возвращался, он шел вверх по улице, обдавал дома налево и направо оранжевыми струями, за его спиной высоко горело Журавлево. Дюк аккуратно и благодарно отрыгнул, допил чай и сунул в рот барбариску, первым делом она намертво прилипла к зубам. Бэр так и стоял посреди улицы и, казалось, любовался пожаром; позади тихонько плакала жена, глядя на мать, всхлипывал сынок. В толпе причитали и охали, видя, как один за другим вспыхивают их родные дома, но лицо бэра как будто не выражало никакого сожаления. “То ли ему мирная жизнь наскучила?” — подумал Дюк, разглядывая красивый пистолет в его кобуре — шестизарядный, под усиленный патрон, ограниченная серия, редкая вещь, оружие Чипа Кречета — его любимого героя из приключенческих фильмов про Северные Притоки. “Что, нравится? — спросил бэр, заметив внимание мальчишки. — На посмотри”. Усмехнувшись, он подошел и протянул Дюку пистолет, тот торопливо вытер ладони о гимнастерку, скривил гримасу знатока, взял пистолет и принялся его разглядывать, а бэр стянул у него со стола леденец и продолжил задумчиво глядеть на пожар.
Станция разгоралась быстро, уже чувствовался жар надвигающегося огня. Старцин что-то сказал бэру, тот обернулся к людям и коротко скомандовал:
— Все по машинам!
Потом повернулся к жене и велел, чтоб они с сыном садились в машину и ехали позади колонны, а он догонит их минут через десять с армейским грузовиком — видно, он решил, что покинет свою станцию последним. Жена было вцепилась ему в рукав, но встретила строгий взгляд из-под косматых бровей, взяла сына за руку и пошла к машине. Заработали двигатели, люди заняли места в кузовах грузовиков и в автобусе, колонна тронулась, последним поехал серый "Буфалон", с заднего сиденья папе махал мальчик. Бэр этого не видел. К нему подошел огнеметчик.
— У меня смеси на пару залпов осталось. Запалить столовку? Только раненого надо погрузить сначала.
Солдат показал на раненого рыкаря за верандой. Дюк уже спустился с крыльца и хотел вернуть пистолет хозяину, но вдруг заметил вдали движение на опушке леса, повыше того места, где колонна беженцев поднималась на холм. Дюк присмотрелся.
Из леса слева от дороги выбежали несколько бойцов, они двигались, еле передвигая ноги, некоторые были без оружия. Тут же послышался знакомый гул вражеских моторов, но прежде противника на опушку леса высыпало не меньше сотни солдат, все они молча удирали к лесу за дорогой. Вскоре следом показались и вездеходы Соло. Дюк насчитал восемь штук, они с ходу стали поливать из пулеметов в спину бегущим, и лишь несколько человек, из тех, кто бежали первыми, смогли скрыться в лесу за дорогой. Но хуже всего было то, что колонна с беженцами не успела перевалить через вершину холма: Соло появились прямо перед ними, и колонна остановилась.
Дюк услышал возглас, который не смог бы описать. Рядом стоял бэр и смотрел, как машина с его семьей съезжает на обочину, чуть не опрокидывается, из нее выскакивает жена, хватает сына за руку и бегом тащит его к лесу. Остальные беженцы высыпали из автобуса, поспрыгивали с грузовиков и стали разбегаться. Соло не стали по ним стрелять, несколько вездеходов отрезали беглецов от леса, окружили, кто-то, крича на ломаном ройском, приказал всем возвращаться к машинам, для убедительности поверх голов пустили пару очередей, люди сбились в кучу и побрели обратно к машинам.
Тем временем, ломая перед собой деревья, на опушку выехали два тяжёлых броневика и вышла цепь стрелков Соло, перед ними кучками ковыляли пленные.
Дюк поглядел на бэра и пожалел об этом: на его глазах, с хрустом барбарисового леденца, красивого бронзового жука давил невидимый каблук. Гордое лицо бэра превращалось в жидкую кашу с поломанной хитиновой скорлупой.
Бэр вдруг порывисто тронулся с места и пошел к колонне. Дюк, не зная, что делает, вцепился ему в руку, тот остановился, с трудом навелся на него пустыми глазами. Дюку нечего было сказать, он протянул бэру его коловрат. Бэр слабо оттолкнул руку и поплелся к колонне. Когда его заметили, он вытянул в небо ладони с растопыренными пальцами и закричал, что сдается.
Дюк быстро сообразил, что не хочет досматривать эту сцену до конца. Он побежал за угол столовой, к своему кадавру, и обнаружил того лежащим на боку без признаков жизни.
Отдышавшись на тихом тёплом воздухе, осушив стакан теплого кваса, ледяную рюмку водки, Радуга спросил, кого убило в последнем бою. Ригард назвал три имени, все трое — конные стрелки из роя Горвата. Если бы их не накрыло миной в самом начале утреннего боя, то сегодня впервые обошлись бы без потерь. Радуга опустил лицо в ладони и горько заплакал. Духовой — нежное сердце всякого ковчега и всякого духового полка. Чтобы духовой мог петь, в детстве ему разрубают грудину, ставят туда клин их телячьих хрящей и удаляют три ребра слева, чтоб в груди было больше места. Так что нежное сердце духового защищает только тонкая кожа. Как ему не плакать, когда каждого он знает по имени и в лицо, а эти трое погибли в последний день перед отправкой на отдых. Духовой — это рыкарь навыворот, он не любит смерти и не мечтает улететь на горящем коне к отцу Василиску. Духовой кроток, его песня — это куплеты про весенние ручьи, осеннюю паутину и вечерний свет в окне дома из крыльев — такими песнями духовые двигают сотни тонн ковчега и тысячи тонн гуляй-городов.
Поплакав вдоволь, духовой вытер рукавом своё детское лицо, шмыгнул носом-кнопкой и ласковым голосом попросил покушать. Ему уже подняли из приюта горячий паёк на серебряной подаче. Так не ест даже капитан. Старшие офицеры полка питаются отдельно за своим столом в приюте, но едят то же самое, что и рядовые: щи, мясо, крепленое вино и хлеб. А духовому повар готовит отдельно из специального припаса. Ягнятина, осетрина и морские гады, сливки и ягоды — всё это хорошо для голоса и сердца духового.
На верхнюю палубу ковчега слабым тёплым ветром нагоняло пожелтевших лепестков с дикого яблоневого сада под стенами крепости. Он слабо кружил ими и наметал на красные сапоги юного валета. Дюк сидел под лестницей духового отделения, следил за ленивым движением лепестового снега и мечтал о том, чтобы уснуть. Он сбился со счёту, сколько дней провел без сна, последний раз ему удалось выспаться вдоволь, когда их полк ещё спокойно плыл по Дунаве на Великий Простор. Сейчас самое время задремать — тихо, приказов от капитана нет, но рыкарское сердце разогнано войной и не даёт голове покоя.
Вон, людичи из их полка — все, кто выжил и свободен от работы, спят себе мертвым сном там, где застал их покой. Они умаялись войной, на многих жалко смотреть, их будто пеплом присыпало. А рыкарь не может так быстро остыть от боя, кровь ещё горяча, и колючий звон по всему телу. Дюк даже на Великом Просторе не был, первый раз шел в поход, когда их развернули на Полонну, и сразу попал в беспрерывную двухнедельную битву, каких не знали ни самые старые ветераны, ни даже сам старинный ковчег.
Мысли гоняли друг друга и путались, воспоминания как искры, череп — будто жаровня с ещё не остывшими углями. Нет сил от рыкарской силы — поспать бы. Но стоит закрыть глаза, как на тонких веках начинает крутиться бешеное немое кино. Дороги, дороги, жара, люди гибнут кругом, и самыми обыденными, и самыми невероятными способами. Гибнут на обочинах дорог, на городских улицах, в полях, лесах, балках — всюду. Гибнут солдаты и гражданские, женщины и дети, старики со старухами, целыми толпами и поодиночке, принимают смерть и без свидетелей, как что-то неважное. Тряхнешь головой — пожарища, огонь вырывается из окон и труб домов, зажмуришься — раненые кричат, вздохнешь — пули над самой головой, выдохнешь — дрожь гусеничная под ногами, на левый бок повернешься — гуляй-голова велит мчаться с приказом на левый фланг, на правый перевернешься — с правого фланга атака и капитан шлет с пакетом к гуляй-голове, а на спину ляжешь — вовсе кажется, что убит.
Сон накопился в голове Дюка и выбирался наружу неправдой. Вот прошёл и сел под мачтой роевой Трувор, подмигнул Дюку, закурил трубку и стал пускать дымные кольца, как будто не случилось ему погибнуть три дня назад, подорвавшись на мине, прямо на глазах у Дюка. Вот начальник штаба Баев подошел к старпому Ригарду, сбил на затылок шлем и стал помогать тому с письмом, подсказывать, кто еще из васильковских ребят отбыл из полка на горящем коне, продиктовал и своё имя — Иван Демьянович Баев, 875 года рождения. Погиб 30 апреля при обороне Медвежьих Бродов. Геройски…
Намучившись от полусна, Дюк достал и принялся крутить в руке вороненый коловрат — костяная рукоять, мушка в виде пегаса — красота, глаз не оторвать. Правда, обстоятельства, при которых ему досталось это оружие, а заодно и новый могучий кадавр, сидели в памяти самым горьким комком.
Три дня назад Дюк примчался на прифронтовую станцию Журавлево с пакетом для гуляй-головы от боевода Потоцкого, но командирв в этом маленьком городке на вершине пологого холма не оказалось. На выезде возле придорожной столовой с потрепанной вывеской “Самовар” он встретил только Горвата, тот был хмур, от его ударного звена свино-собак в строю оставалось шестеро из двадцати четырех удалых рыкарей. Они уже зарядили батареи кадавров от запиток на столбах электропередачи и теперь ставили их обратно в кадавровы чрева, взбирались в кресла и были готовы выдвигаться.
Горват подскакал к Дюку и забрал у него пакет с приказом.
— Я сам доставлю полковнику, — сказал он, как отрезал. Пробурчал еще, что мальчишек гоняют как взрослых рыкарей, что и так из валетов почти никого не осталось. Это было правдой: из всего отряда Дюка невредим остался только он один, несколько мальчиков были ранены, и их отправили в тыл, остальные погибли. Вообще-то валетов в их первом походе посильно держали в безопасности и в бой не пускали, сначала давали понюхать войну, посмотреть на смерть и увечья, чтобы попривыкли, и только к третьему походу допускали в боевые звенья. Но в этот раз все пошло кубарем и за молодняком не уследили. Горват дал стременам разряд, скомандовал “За мной” — и звено умчалось на север, по ковельской дороге, туда, где слышались знакомые уханья орудий ковчега.
Так Дюк впервые за последние дни остался без приказа. Он бы поехал за Горватом, но его кадавр по кличке Перекат сипел и вздрагивал, а из его чрева уже воняло паленой резиной проводных оплеток. Немудрено: последние пару суток Дюк почти всё время куда-то мчался, и ему ни разу не представилось возможности толком поесть, поспать самому или позаботиться о своём боевом питомце. И если сам Дюк чувствовал себя уже скорее бессмертным, чем усталым, то кадавр того и гляди мог сдохнуть под ним. Что ж, самое время зарядить батареи Переката и напоить его соленой водой, если еще не поздно — уж больно он задыхался. Дюк спрыгнул на землю, потянулся и огляделся.
Солнце уже припекало, начало десятого, станция Журавлёво — линия одноэтажных частных домов с синими крышами и отцветшиими яблонями в садах вдоль однопутной железной дороги, что кончалась тупиком у подножия холма. Наверху маленькая церковь с голубыми маковками и золоченым солнцем на спице колокольни, несколько двухэтажных каменных домов , пух, тополя вдоль дороги, в сторонке, на возвышении, скромная бэрская усадьба с аллеей молодых березок, а на пустыре за столовой, у тупика одноколейки несколько грузовиков и старый автобус, вокруг человек пятьдесят — женщины, старики, дети. Они грузили вещи и готовились к отъезду, им помогали несколько солдат и молодой старцин.
В тени за летней верандой столовой лежали носилки, на них ожидал погрузки раненый рыкарь, судя по синей форме из полонского полка. В стороне бродил по кругу его белый, могучий кадавр. На обочине дороги стоял серый "Буфалон" без верха, на его капоте сидел рослый, статный мужчина лет пятидесяти с могучей, как у жука, спиной, в зелено-синем сюртуке с отливом и в фуражке с белым околышем — такие носят полоннские бэры. Рядышком стояла жена, сильно моложе его, и сын лет пяти. Бэр то и дело поглядывал на часы и следил за погрузкой, иногда к нему подходили и спрашивали, он кивал или отказывал, в общем, сразу видно, кто здесь главный.
Бэр заметил мальчишку рыкаря с кадавром и подозвал к себе. Дюк подошел, ведя под уздцы задыхающегося Переката. Бэр с жалостью посмотрел на кадавра:
— Загнал ты вороного. Он уже не отдышится.
На груди бэра поблескивал кленовый орден с кровавой каплей — такой можно было добыть только на Великом Просторе за особую храбрость. Лицо у бэра медное, гладкое, пышные желтые усы и брови не хуже усов делали его похожим на большого красивого жука-бронзовика. На боку у ветерана кобура, а в ней — роскошный коловрат 870 модели с перламутровыми вставками в рукояти и мушкой в виде пегаса. Дюк попытался возразить, мол, обойдется, надо бы только батареи зарядить и воды соленой дать. Бэр махнул на него рукой и распорядился, чтобы кадавру зарядили батареи, протянули контакты и дали сладкой воды напоследок. Дюк снова запротестовал, мол, вот еще, я сам. Но бэр не слушал и велел покормить мальчишку.
Кадавра увели за столовую, а рядом появилась толстая хлопотливая старушка, она, мягко подталкивая, отвела Дюка на летнюю веранду, усадила за столик с клеенкой и через минуту подала ещё теплые щи, три куска жареной колбасы с тушеной капустой, чай в пузатой кружке и смахнула слезу:
— Остатки сладки. Ты-то у нас последний гость.
Старушка всхлипнула, высыпала на стол горсть барбарисовых леденцов и потрепала Дюка по волосам. Дюк смутился: как с ребенком возятся, как будто бы и не война, и канонада стихла, остался только тихий шум будто бы мирной жизни и столбы дыма на горизонте — это свои сжигают деревни, чтобы не достались врагу. Да еще раненый постанывал за верандой, то и дело звал своего кадавра. “Аллегро, подойди, дружок!” — слабенько кричал он, когда тот проходил мимо. Но белый кадавр Аллегро не обращал на хозяина никакого внимания и, как стрелка по циферблату, шел себе по кругу.
На середину улицы вышел бэр, за ним пожилой солдат и юный лейтенант. За плечами солдата — ранцевый огнемет, в зубах — папироса. Огнемет был старинной модели, с большими баллонами защитного цвета, сейчас таких на вооружении уже не было. Дюк предположил, что эта игрушка из боевых запасов бэра, многие ветераны Простора с ума сходили по оружию, и здешний, видно, не исключение.
— Точно умеешь? — спросил бэр.
— Имею опыт, — ответил старый солдат.
В его молодые времена как раз такие огнеметы и были, наверное.
— Ну давай тогда, с Богом. Начни с моей усадьбы и как следует запали, я гостей не жду... А потом по улице пройдись.
Солдат кивнул, выплюнул окурок и пошел к усадьбе.
Дюк только доел колбасу и еще не допил чай, а бэрское гнездо уже вовсю полыхало. Огнеметчик возвращался, он шел вверх по улице, обдавал дома налево и направо оранжевыми струями, за его спиной высоко горело Журавлево. Дюк аккуратно и благодарно отрыгнул, допил чай и сунул в рот барбариску, первым делом она намертво прилипла к зубам. Бэр так и стоял посреди улицы и, казалось, любовался пожаром; позади тихонько плакала жена, глядя на мать, всхлипывал сынок. В толпе причитали и охали, видя, как один за другим вспыхивают их родные дома, но лицо бэра как будто не выражало никакого сожаления. “То ли ему мирная жизнь наскучила?” — подумал Дюк, разглядывая красивый пистолет в его кобуре — шестизарядный, под усиленный патрон, ограниченная серия, редкая вещь, оружие Чипа Кречета — его любимого героя из приключенческих фильмов про Северные Притоки. “Что, нравится? — спросил бэр, заметив внимание мальчишки. — На посмотри”. Усмехнувшись, он подошел и протянул Дюку пистолет, тот торопливо вытер ладони о гимнастерку, скривил гримасу знатока, взял пистолет и принялся его разглядывать, а бэр стянул у него со стола леденец и продолжил задумчиво глядеть на пожар.
Станция разгоралась быстро, уже чувствовался жар надвигающегося огня. Старцин что-то сказал бэру, тот обернулся к людям и коротко скомандовал:
— Все по машинам!
Потом повернулся к жене и велел, чтоб они с сыном садились в машину и ехали позади колонны, а он догонит их минут через десять с армейским грузовиком — видно, он решил, что покинет свою станцию последним. Жена было вцепилась ему в рукав, но встретила строгий взгляд из-под косматых бровей, взяла сына за руку и пошла к машине. Заработали двигатели, люди заняли места в кузовах грузовиков и в автобусе, колонна тронулась, последним поехал серый "Буфалон", с заднего сиденья папе махал мальчик. Бэр этого не видел. К нему подошел огнеметчик.
— У меня смеси на пару залпов осталось. Запалить столовку? Только раненого надо погрузить сначала.
Солдат показал на раненого рыкаря за верандой. Дюк уже спустился с крыльца и хотел вернуть пистолет хозяину, но вдруг заметил вдали движение на опушке леса, повыше того места, где колонна беженцев поднималась на холм. Дюк присмотрелся.
Из леса слева от дороги выбежали несколько бойцов, они двигались, еле передвигая ноги, некоторые были без оружия. Тут же послышался знакомый гул вражеских моторов, но прежде противника на опушку леса высыпало не меньше сотни солдат, все они молча удирали к лесу за дорогой. Вскоре следом показались и вездеходы Соло. Дюк насчитал восемь штук, они с ходу стали поливать из пулеметов в спину бегущим, и лишь несколько человек, из тех, кто бежали первыми, смогли скрыться в лесу за дорогой. Но хуже всего было то, что колонна с беженцами не успела перевалить через вершину холма: Соло появились прямо перед ними, и колонна остановилась.
Дюк услышал возглас, который не смог бы описать. Рядом стоял бэр и смотрел, как машина с его семьей съезжает на обочину, чуть не опрокидывается, из нее выскакивает жена, хватает сына за руку и бегом тащит его к лесу. Остальные беженцы высыпали из автобуса, поспрыгивали с грузовиков и стали разбегаться. Соло не стали по ним стрелять, несколько вездеходов отрезали беглецов от леса, окружили, кто-то, крича на ломаном ройском, приказал всем возвращаться к машинам, для убедительности поверх голов пустили пару очередей, люди сбились в кучу и побрели обратно к машинам.
Тем временем, ломая перед собой деревья, на опушку выехали два тяжёлых броневика и вышла цепь стрелков Соло, перед ними кучками ковыляли пленные.
Дюк поглядел на бэра и пожалел об этом: на его глазах, с хрустом барбарисового леденца, красивого бронзового жука давил невидимый каблук. Гордое лицо бэра превращалось в жидкую кашу с поломанной хитиновой скорлупой.
Бэр вдруг порывисто тронулся с места и пошел к колонне. Дюк, не зная, что делает, вцепился ему в руку, тот остановился, с трудом навелся на него пустыми глазами. Дюку нечего было сказать, он протянул бэру его коловрат. Бэр слабо оттолкнул руку и поплелся к колонне. Когда его заметили, он вытянул в небо ладони с растопыренными пальцами и закричал, что сдается.
Дюк быстро сообразил, что не хочет досматривать эту сцену до конца. Он побежал за угол столовой, к своему кадавру, и обнаружил того лежащим на боку без признаков жизни.
