Ягр выбежал на улицу, сначала было бросился вслед за Соло, но через несколько шагов рявкнул и рванул вдоль бухты, на короткую дорогу через кукушкин пляж. Молчите, кукушки. Не хочу. Он мчался изо всех сил на звенящих, как колокола, ногах, проклиная себя за то, что оставил Лею, что так долго дураком сидел у бабулек и ковырял клеёнку. Перед глазами мелькала картинка с силуэтом долговязого Соло, спускающегося на пляж козьей тропкой. Полина. Термитные пули. Обгоревший собачий хвост. В голове шумела пустота, жаркий свет отуплял, у Ягра не было плана, одна только растерянная ярость. Выбежал на аллею. Впереди за гущей одичавших деревьев послышались выстрелы, сначала один, два, потом россыпями, потом взрыв, гранатные хлопки. Что это? Крики и стрельба боя впереди на дороге, Ягр бежал изо всех сил, впереди подъём, насыпь дороги — из-за неё ничего не видно, только поднимается вверх столб чёрного дыма. Аллея ещё не кончилась, а стрельба стала стихать. Ягр добежал под насыпь, когда все уже стихло, кроме кузнечиков и звона в ушах.
Поднялся мимо дорожки и залёг под густой черёмуховый куст, выглянул. На дороге горел жарким пламенем войсковой грузовик, ещё один был перевёрнут на бок и лежал в луже пролитого горючего. Кто-то нестерпимо скулил за перевёрнутой машиной. Ягр поднялся и осторожно вышел на дорогу. Повсюду валялись трупы морских десантников, десятки трупов, изуродованных термитом, голубые рубашки, синие шорты, как будто букет васильков растоптали на дороге.
Поодаль, ближе к перекрёстку, два трупа Соло. Ягр подбежал к ним. Один скорчился калачиком в луже противного алого цвета. Другой, в паре шагов, лежал на спине, с простреленной грудью, широко раскинув руки, и безмятежно глядел в чужое небо поверх съехавших на нос солнечных очков. Падаль. На обочине ещё трое туристов: один растерзан гранатой, двое посечены осколками. На другой стороне дороги из кустов торчат ноги в заморских жёлтых ботинках. За одну минуту боя Соло вдесятером перебили два взвода десантников. Но шестерых они здесь потеряли. Теперь их осталось четверо.
Ягр добежал до еловой чащи, нырнул в голубую тень — родной хвойный дух. Круто пошла в горку родная дорога — что ж ты делаешь? Великанское тело задыхается от быстрого бега, слишком быстро, лёгкие дерёт огнём, мамочкины Духи — как же мало воздуха. Только бы добежать. Добежать, а там все убиты. Выстрел! Впереди! Ещё выстрел. Заметили? Отбиваются? У Казимирова всегда с собой пистолет. Глупая привычка. Что с него толку? Бежать. Бежать! Опять стихло. Не слышно новых выстрелов. Кончено. Всех ловят по дому, как мышей, и убивают, сжигают бесшумным термитом. Он добежит — и его убьют. Уже скоро. Воздуху! Воздуху!
Лес кончился. Знойная вершина холма, родные давно не беленные стены Явроса, кузнечики пилят уши, у ворот машина Еленичей. Приехали навестить прекрасную Лею, пока Ягра нет, лукавые поклонники. Перед воротами два трупа. Оба Соло. В стороне в голубой цветочной клумбе — громадная туша, как кит в море — это кто-то из Еленичей.
Вбежал в ворота, запнулся, упал — ещё труп Соло, полголовы снесено, зубы в розовой жиже дёсен. Остался только один долговязый. Спрячьтесь где-нибудь от него. Дорожка к дому, ветки в эдемских лепестках лезут в глаза, царапаются, как чужие. Крик. Крик из башни. Это Полина. Только не в моём раю, умоляю. Задыхаясь ввалился в дом, темно со свету, коридор, башня, Машина Цветка, у стены корчится в крови Вар Гуревич, в другой стороне валяется и коптит вонючим дымом термитное ружьё, под окном Лисовская, то ли мёртвая, то ли без сознания.
За батареями Машины Цветка возня и пыхтение. С двустволкой наготове, на раскалённых ногах Ягр пошёл на шум. За блоком батарей каблуки охотничьих сапогов стучат по полу. На Мамонте-Ное сидит долговязый, похожий на богомола, он не чувствует тщетного богатырского сопротивления и душит великана. Это как будто схватка деревянного солдата и плюшевого медведя. Богомол давит шею сосредоточенно и со вкусом, Ной затихает.
Теперь вместо его хрипа позади слышится нутряное, захлёбывающееся дыхание. Долговязый сжимается, готовясь к прыжку, прочь с мушки смешного ружья. Гремит выстрел, и мелкая дробь обдирает длинную голову, оставляя на узких плечах удивлённо стонущий кусок кровящего безглазого мяса. Но богомол не падает, он выхватывает пистолет и ищет цель в бесшумной, красной комнате. Ягр берёт ружьё за тёплое дуло, размахивается и, вложив в удар всё своё брезгливое милосердие, лупит по освежёванной голове.
Ореховый приклад разлетается в щепки, долговязый плавно заваливается набок, но продолжает елозить по полу, как издыхающая змея. Мамонт-Ной сипло дыша отползает от богомола. Шарит рукой под креслом, нащупывает и достаёт оттуда свой отлетевший в схватке пистолет — охотничий коловрат. Долговязый ещё дышит. Ной наводит на него пистолет, тот щёлкает пустым барабаном. “Подожди, подожди”, — шепчет Мамонт-Ной, достаёт патроны из кармана своего охотничьего жилета и принимается заряжать. Готово. Целится и разряжает в голову богомола полный барабан, пять утяжелённых пуль на вепря и медведя. Но и от них голова не разлетелась, как можно было бы ожидать, от выстрелов она только дёргалась на шее, как на верёвке, будто внутри неё стальной шар. Всё же богомолу хватило свинца, и он затих.
Ягр опустился на корточки, привалился к стене, вытянул ноги. В ушах звенело — выстрелы коловрата в помещении с хорошей акустикой — это не шутка. Глотка горела, как будто он напился солёного кипятка. “Полина!” — крикнул он и тут же почувствовал прохладные руки у себя на шее. Он не слышал, как она подошла. Почувствовал, как горячая влага быстро сбежала ему за шиворот, Полина что-то говорила сквозь слёзы, но из-за звона в ушах он ничего не мог разобрать.
Ягр ещё не отдышался в объятиях Полины, Мамонт-Ной ушёл искать брата. Казимиров перевязывал рану Вара. Лисовская стояла перед образами триады в красном углу, пела псалом Избавление, поливала из бутылки на угольки в чашах, они вспыхивали золотым огнём, а она вскрикивала: “Воля ваша! Воля ваша!” — и жадно отпивала из горлышка. Лютовик подошёл к по виду мёртвому Соло, на его спине возвышался рюкзак, похожий на горб. Лютовик потянул его за ручку, тот, скрипнув липучками, остался у него в руке пустым чехлом.
Под ним оказался серый короб, Лютовик легонько пнул его носком туфли — по звуку стальной. Внизу у короба были петли с застёжками. Повозившись, Лютовик открыл их, и тут богомол стал приходить в себя, зашарил руками, заклокотал жалобно. Крышка открылась, под ноги Лютовику выплеснулась ароматная, как муравьиный мёд, жижа, вместе с ней в проводах и трубках выскользнуло нечто размером с младенца. Лютовик вскрикнул. Это и был младенец.
Статьи по лору вселенной и иллюстрации на сайте https://bezdezna.ru/
Глава 4.1
7.
31.12.918.
Левша почувствовал, как в ладонь ткнулось что-то горячее и мокрое. Он вздрогнул. Большая чёрная собака обнюхивала его руку, виляла хвостом и глядела на него жёлтыми глазами. Левша погладил пёсью морду. “У меня ничего нет, дружок”. Позади послышалась ещё возня. Левша обернулся и увидел, как две серые собаки обнюхивали роскошную шубу Пулева, а одна уже рвала рубаху на его высоком брюхе.
Позади на набережной стоял Негреевский дом с резными черноликими Агнешками державшими балконы на безруких плечах. На втором этаже, скрипнуло окно, появился силуэт женщины. Левше показалось, что её лицо забинтовано.
— Он мёртвый? — спросила она.
Левша встал со ступеней, развёл руками и кивнул.
— Скинь его в воду, пока вся стая не набежала.
Левша посмотрел на покойника, покачал головой — центнера на полтора туша.
— Давай, давай, у тебя получится, — подбодрила его девушка. Левша подошёл к Пулеву, собаки нехотя отбежали. От трупа исходила резкая на утреннем морозе вонь. Левша выдохнул и потёр ладони. Проверить карманы он побрезговал. Кое-как, стараясь не дышать и отворачивая голову, едва ли не задом наперёд, он стащил покойника по лестнице вниз к краю парапета. “Прощай, товарищ Пулев”, — и толкнул его в воду.
— Ой! Стой! Шуба, шуба! — прозвенел позади другой голосок. Туша Пулева кувыркнулась в море, грузно хрустнула тонким льдом, но не пошла ко дну, а медленно всплыла, распластавшись по чёрной воде дорогим мехом.
— Ну что же ты? Такую шубу утопил, — прозвенело с сожалением, голосок был очень знаком. Левша обернулся, в окне рядом с первой фигурой появился стройный девичий силуэтик.
— Ой!.. Ой мамочки!.. Левушка, живой! — снова засеребрил колокольчик. Кажется, это панночка Иванка, сестрица из “Марта”. Левша махнул ей рукой.
Иванка что-то обсудила с подругой на очень быстром задунавском языке и обратилась к Левше:
— Милый, быстро, быстро шагай в “Омут”, подожди меня там. Ты ранен? Пустяки? Быстренько, милый, простудишься.
Левша подчинился и побрёл обратно к крематорию.
“Простудишься”, — усмехнулся он — так трогательно.
— Постой, — крикнула Иванка, — лови.
Она что-то сбросила из окна. Левша поднял. Это была заячья маска, почти такая же, как та, которую он забыл в номере.
— Надень это, глупенький, тебе нельзя без маски.
Левша шёл обратно по набережной, скользя по щербатому серому льду и попинывая бутылку, погубившую Пулева. Иванка. Панночка Иванка — ласковая сестрица со смешным задунавским говорком. Память приходила в себя после пробуждения, и в ней восстанавливалось небольшое тёплое место для очаровательной сестрицы.
Случалось, Иванка была первой, кого видел Левша, приходя в себя после Проклятого Поля. Раза два или три она была старшей сестрой при его исцелении. В золотые времена она всегда оказывалась где-то рядом, но среди других сестриц он и не выделял её, хотя Иванка была очень нежна с ним. Но, кажется, и с другими тоже. Левша всегда был рад ей и так же быстро забывал. В неровной, путанной памяти Левши она запомнилась, как красивая фигурка на соседнем перроне, видимая сквозь грохот несущегося мимо поезда. И вот сейчас состав умчался, и Иванка быстро ожила в памяти Левши во всех своих нежных, бабочковых красках. Левша представил, как согреет замёрзшие пальцы на горячей и тонкой Иванкиной пояснице.
Подходя к Цапельному мосту, Левша увидел, как из-за опоры медленно выплыл труп строевой лошади. Следом — бирюзового цвета фуражка с длинными ставрийскими лентами. Послышались выстрелы. Левша прислушался — кажется, со стороны Священной рощи. Сначала стрельба была редкой, но вдруг заработали пулемёты и заухали сразу несколько орудий.
Левша зашагал быстрее. Вот у Иванки он и узнает, какого дьявола тут творится. Хотя вернее всё расскажет Полуторолицая Панна. Надо бы поскорее с ней повидаться.
Левша зашёл во двор крематория, подошёл к Аллегро, тот так и стоял с одной заправленной батареей, вторая лежала на боку под копытами. Левша поднял её и вставил в разъём. Достал из технической сумки ключи и прокрутил как следует все гайки на контактах.
Захрустело электричество, заурчало заводное нутро, теперь кадавр задышал шире, из печального рта повалил пар. Левша поправил на питомце старую поивидавшую попону. По своему обыкновению, тот отвёл белёсые глаза.
Левша поднялся по ступеням, толкнул дверь Омута и оказался в прокуренном коридоре с мигающими жёлтыми лампами. Затоптанная ковровая дорожка вела к разбитой зеркальной двери игорного зала. За ней слышалась музыка, галдёж и взрывы недоброго хохота.
Вдруг позади открылась дверь, и в глотке холодного воздуха на Левшу бросилась панночка Иванка. Левша не ожидал, что она так скоро его нагонит. Иванка подняла его маску, заглянула в глаза, обняла, стала тереться носом о щетину, приговаривая: “Левушка, Левушка”. А он, как обещал себе, запустил руки под её полушубок, и там холодные ладони нашли горячую голую поясницу.
Левша чуть отстранился, чтоб увидеть и вспомнить её лицо. Курносая красотка, наспех собранные рыжие волосы, сладкое дыхание мятной вишни, идеальная маленькая мушка в самом правильном месте над губой. Кажется, она повзрослела, черты стали острее — что ж пора — им на двоих уже почти сорок. В зелёных глазах сладкие карамельные огоньки. Чегир? Да нет. Разве сестрица опустится до дешёвого уличного дурмана?
В ее быстрых ресницах блестели маленькие замёрзшие слезинки.
— Да ты чего?
— Я думала, ты погиб. Так тебя жалко было. А ты живой. Я так обрадовалась. Такая зима долгая, так тоскливо было.
Зима только подоспела, пару дней как снег лёг, а ей уже долго.
— Скорее, милый! Покажем тебя панне. Или ты уже был у неё? — спросила она вдруг испуганно, ей явно хотелось самой предоставить живого Левшу хозяйке Марта.
Левша ответил, что еще не был у панны, Иванка взвизгнула, как будто выиграла игрушку в автомате, обвилась вокруг его руки и потянула за собой, навстречу расколотому отражению.
С порога их обдало вялым хмельным гвалтом угасающей вечеринки. В утреннем свете кисло пахло ночными фейерверками, чегировым дымом и даже немного мандаринами — с новым счастьем.
На входе гостей встречала скульптурная пара обнажённых Велиса и Лельи — допотопный стиль, точёные формы, розовый мрамор. Лелья будто летела над постаментом, воздев тонкие руки и устремив ввысь мраморный взор. Её интересные места были дочерна натёрты ладошками паломников. Была у них такая примета — если как следует потереть между ног у богини, то это к удаче.
Юный Велис гордо смотрел на солнечное утро в окнах. В одной руке медный щит, в другой — меч, принёсший ему победу в бою с червозмеем Гидроником. Мерзкая голова поверженного гада служила опорой босой стопе героя. Грубые гости взяли моду открывать бутылки о его мраморный хир. В конце концов деталь отломили и потеряли.
Главным украшением “Омута” был витражный купол, по счастью переживший все невзгоды Соловара и Исхода. “Вознесение Василиска Вием”, запечатлённое в свинце и стекле, цветными пятнами света лежало на вещах и на утренних людях, неподвижных, как вещи.
Прошли мимо сцены — на ней старинная музыкальная машина фирмы “Гудвин” играла ноктюрн “Мокрый гость” композитора Крейцера Сологуба. На сцене одинокий танцор апатично покачивался в такт тоскливой музыке и зажимал разбитый нос заскорузлым кровавым платком — вот кто точно побаловал себя сегодня хорошей мерой чегира.
За карточными столами сидело довольно много народа, на рулетке ещё шла игра — последний игрок держал себя за чуб над последними фишками.
Подошли к месту у высокого окна. Раньше никто кроме часовщиков не смел его занимать, и сейчас столик был свободен.
— Ты здесь хочешь? Ну ладно… Ты подожди здесь, милый, — сказала Иванка, прикрывая глаза от Проклятого Поля. — Я скоро. Закажи пока что-нибудь. У тебя же есть деньги?
Странный вопрос. Часовщик — это и есть деньги. Левша кивнул. Иванка улыбнулась и убежала.
Хотя. Левша проверил карманы пальто — чёрт, пусто. Только скрепка, почтовая марка с севирским мамонтом и огарок церковной свечи. По счастью, в штанах оказалась скомканная купюра. Левша разгладил её на столе — столичный четвертак с Золотым мостом Василиссы и профилем императора. На завтрак хватит, ещё и останется на хороший ужин на несколько персон.
Левша откинулся на спинку, выдохнул. Почувствовал себя почти как дома. Вид отсюда ещё лучше, чем с набережной: крыши Герники, ратуша, Яврос вдающийся в море и Бэздез на горе.
