Майское утро выходного дня не предвещало сюрпризов. Не дослушав до конца мелодию будильника мобильного телефона, Валера вскочил с постели, принял бодрящий душ, сделал несколько приседаний и прочих телодвижений, называемых утренней гимнастикой, надел халат и устремился на кухню. Родители на отдыхе и уже целую неделю он сам себе хозяин. А раз так, то нечего лукавить и заниматься самообманом.
— Долой овсяную кашу, творог и морковку долой, — пропел Валера, свободный от рекомендованных родителями диет.
Он наскоро поджарил яичницу с жирным беконом и быстро умял её с мягкой булочкой, обильно смазанной сливочным маслом. Запил всё это чашкой кофе с двумя ложками сахара, оделся и вышел на балкон, чтобы убедиться в правильном выборе одежды для предстоящего мероприятия. Порядок, гидрометцентр сегодня угадал. До выхода из дома оставалось минут пятнадцать, и молодой человек уселся в удобное, но ветхое кресло, с которого открывался вид на далёкий лес, проглядывающий между высокими домами. Вдохнул полной грудью чистый, немного одурманивающий воздух, наполненный запахами весны и от наслаждения прикрыл глаза. А когда их открыл…
На ограждении балкона сидела крупная птица. Ворон. Его сложно спутать с городской вороной по величине и однородному оперению насыщенного чёрного цвета с металлическим отливом. В здешних лесах на окраине города они появились недавно и об этом когда-то активно писали в интернете и газетах. Валера их тоже изредка видел.
Между тем ворон наклонил голову на бок и издал гортанное «крух».
— Чего тебе надо? — спросил человек у птицы и попытался согнать её резким движением руки: — Кыш!
«Никак предки не решатся застеклить балкон и сделать из него лоджию, а то гадят здесь всякие».
Прогнать наглую птицу не получилось, та лишь сверкнула в ответ тёмно-бурыми глазами и вторично каркнула в ответ на явную агрессию Валеры. Человек и птица находились сейчас в двух метрах и пристально изучали друг друга.
Одного из них начала веселить ситуация и он попытался мысленно раздеть птицу. Граммов восемьсот, не больше, прикинул он вес лесной дичи без перьев, мощного клюва и когтистых лап.
— Будешь дерзить, суп из тебя сварю! — пригрозил он ворону.
Конечно, ни о каком супе не могло быть и речи, поскольку через два часа у него с Иркой, Толиком и Васькой намечались шашлыки на природе — ежегодный ритуал, повторяющийся вот уже три года в их тесной студенческой компании. Пропустить его — значило буквально наплевать коллективу в душу.
«Какого чёрта он меня не боится?» — мелькнула у Валеры мысль, заставившая его повременить с выходом из дома. Ворон тоже никуда улетать не собирался.
— Карлуша хороший. Умная птичка, — ни с того, ни с сего сказал ворон, и Валера понял, что перед ним не дикий, а дрессированный зверь, домашний. Или мутант.
— Тебя зовут Карлуша? — на всякий случай спросил он.
— А ты сообразительный. Вообще-то я Карл, а Карлуша — это для своих. Хочешь поговорить?
— Давай, — Валера посмотрел на часы. Опоздание на полчаса он мог себе позволить, зато будет что рассказать друзьям в своё оправдание.
— Прелестно, только для начала позволь у тебя спросить: в доме есть коты? Нервные они очень, так и норовят вырвать у тебя пучок перьев, когда с ними играешь.
— Сейчас нет. Барсика родители с собой увезли. Сказали, что он со мной не выживет.
— Это хорошо, — ворон Карл вспорхнул со своего насеста и грациозно приземлился на балконный поручень в полуметре от Валерия.
— Меня Валерой зовут, если что, — представился человек птице, сделав вывод о неожиданно приобретённом им диагнозе. А что, ненормальным и психам неплохо живётся в этом мире, переполненном людьми с фундаментальными расстройствами восприятия. Они кое-где даже странами управляют.
— Итак, начнём, — промолвил ворон и выдал тираду, смешно при этом грассируя, что абсолютно не свойственно семейству врановых отряда воробьинообразных. — Что, если вся ваша цивилизация построена на одной из самых чудовищных моральных ошибок в истории человечества? И свою науку люди подстраивают под удобную позицию морального превосходства над другими живыми существами. Вы привыкли утешать себя мыслью, что животные — это просто сложные биологические машины, движимые инстинктами, но лишенные подлинного внутреннего мира, сознания и способности по-настоящему страдать.
Поначалу Валера ошалел от такого начала разговора, а затем насторожился. Уж больно слова, сказанные зверем, походили на рассуждения его соседа по лестничной площадке и одновременно профессора учебного заведения, в котором Валера учился. Некоторые из его идей молодой человек слышал, но в глубине души их не одобрял. Пожилой учитель часто делился ими на лекциях и с беззубыми старушками возле подъезда их дома, рассуждая о моральных аспектах употребления мяса животных. Старушки внимательно ему внимали, но нередко вступали в оживлённую полемику, ведь мясо они любили с детства, хотя с трудом могли прожевать то, что в последнее время продавалось в бюджетных магазинах.
— Вы знакомы с Аркадием Петровичем? — удивлённо спросил хозяин балкона, обратившись к ворону на «вы» по причине мимолётного стресса, вызванного ситуацией и высокой эрудированностью птицы. Нет, Валера, конечно, знал, что эти пернатые чрезвычайно умны, но чтобы вот так запросто разговаривать с первым встречным человеком, не ожидал.
— Знаком. Друг он мне. Два года назад познакомились, когда он на мою животноводческую ферму приезжал. Собственно, тогда он и взял меня к себе, чтобы подлечить.
— Говорить он тебя научил? — о пошатнувшемся здоровье птички Валера решил спросить позже.
— Да ща! До его приезда я два года жил бок о бок с бригадой лесорубов, расчищающих лес под строительство новых цехов фермы, — ответил ворон. — Словарный запас у них был небогат, но друг друга они прекрасно понимали. Однако вернёмся к изначальной теме нашей беседы: разум и мораль. Ваша самоуспокаивающая ложь трещит по всем швам под напором новых научных данных, создавая этический кризис, к которому вы совершенно не готовы. Пора посмотреть правде в глаза. Как говорится, в омут с головой.
— Ничего не понял, — растерянно признался Валера. — Какой омут?
Карлуша вновь наклонил голову и посмотрел на человека с нескрываемым чувством сарказма. Впрочем, это могло Валере только показаться.
— Хорошо, давай подойдём к вопросу по-другому: предположим, что ты знатный римлянин, имеющий роскошный дом. Рабы только что вымыли полы, а сам ты собираешься на гладиаторские бои — нормальное воскресное развлечение для нормального человека. Ты сыт и доволен своей жизнью, но тут появляется бродяга и говорит, что все люди равны, их нельзя убивать, а рабство — вообще мерзость. Что ты подумаешь о таком человеке?
Валера на минуту задумался.
— Извини, сложно влезть в шкуру римлянина, но мысль понятна. Скажу, что бродяга для окружающих ненормальный, городской сумасшедший.
— Верно. Этот человек аномалия, сбой системы и его нужно изолировать или уничтожить. Надеюсь, ты догадался о ком идёт речь?
— Неужели твой бродяга — это Петрович? — искренне удивился Валера.
— Он самый. Понимаешь, когда он приехал ко мне, я его со своими лесорубами познакомил, а они парни хлебосольные, хотя и простые, — ворон на секунду замолчал, вспоминая что-то печальное. — Короче, решили они взять его поохотиться на косулю, чтобы затем как положено угостить по законам гостеприимства. Зверя, естественно, завалили и тут Аркадия Петровича накрыло.
— Накрыло? Я не понимаю.
— Переклинило его, в голове что-то переключилось, какой-то сдвиг по фазе. Животные, начал говорить он, намного более сознательны и разумны, чем люди готовы признать. Почему люди так отчаянно цепляются за идею, что сознание — это исключительно человеческая привилегия? Наверное, потому что признание обратного создает слишком много неразрешимых противоречий с их образом жизни.
Валера задумался над словами говорливого ворона, что было тяжеловато для его ещё не полностью проснувшегося мозга.
— Карл, зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросил он.
— Ты же его сосед. Хочу найти единомышленника, чтобы вернуть друга к нормальной жизни. Представляешь, Петрович мне даже краковскую колбасу и мышей запрещает есть.
— Жестоко.
— Не то слово. Помоги. Он скоро вернётся домой, за просом в магаз пошёл. Как же оно мне опостылело!
Валера задумался и начал вспоминать слова старого учителя:
— Вдумайся, Валера, — говорил тот, — если мы признаем, что те же свиньи обладают сознанием, сравнимым с сознанием трехлетнего ребёнка, как мы можем оправдать их массовое убийство для производства бекона? Если корова способна испытывать привязанность, тоску и радость, как мы можем спокойно отнимать у нее новорождённого теленка, чтобы выкачать молоко? Понимаешь, общество выработало множество защитных механизмов, чтобы избежать неудобной правды о сознании животных. Мы создали целую культуру, которая позволяет нам одновременно обожать и убивать животных без осознания противоречия. Мы украшаем детские комнаты изображениями очаровательных свинок и коровок, читаем детям сказки о говорящих животных с человеческими чувствами, а потом кормим этих же детей мясом этих животных, не видя в этом ничего странного.
«А ведь он прав, — размышлял Валерий. — Думай, Валера, думай!»
Отказываться от сочного бифштекса, котлет и поджаренной курочки с хрустящей корочкой очень не хотелось. Думается, что и львиная часть людей сочтёт это дикостью. Да и во имя чего? Мифической морали? Чушь собачья! Все далёкие предки Валерия из глубин его сознания твердили об этом же: нельзя! О том, что не всё мясо полезно, он читал: пищеварительный тракт человека не приспособлен к его перевариванию в отличие от плотоядных животных, имеющих сравнительно короткий кишечник, позволяющий своевременно выводить из организма быстро разлагающееся и выделяющее токсины мясо. Эти токсины затрудняют у людей работу почек и способствуют развитию артритов, ревматизма, подагры и даже рака. Ко всему прочему мясо обрабатывают химикатами, чтобы уничтожить гнилостные бактерии, трупные яды и яйца паразитов. Человек изначально планировался кем-то, как травоядное существо, он не хищник. Однако борьба за выживание провоцирует людей есть всё, что только можно, даже себе подобных.
Знания, знаниями, но шашлычка Валерию очень хотелось.
— Карлуша, ты не знаешь, чем занимается в последнее время Аркадий Петрович? Скоро будет год, как он прекратил у нас преподавать, а спросить его самого об этом как-то неудобно.
— Знаю, конечно, все мозги мне своими планами прожужжал. Он же одинокий, привык сам с собой разговаривать, а здесь рядом с ним такой умный и внимательный слушатель! Знаешь, что он мне сказал после той злополучной охоты на косулю? «Я увидел её глаза, полные страданий. Именно тогда я в первый раз понял, что судьба живых существ мне не безразлична». Дальше — больше. Он посетил животноводческий комплекс, где я харчевался и увидел весь процесс умерщвления животных. После этого он быстро собрался, уехал домой и начал рассуждать.
— Многие животные, — говорил он мне, — испытывают не только примитивные эмоции, но и сложные психологические состояния — скуку, предвкушение, разочарование, отчаяние. Если это так, то каждый год на Земле происходит моральная катастрофа, по сравнению с которой бледнеют все другие этические проблемы. Представь себе, что ежегодно в мире забивают для пищи около восьмидесяти миллиардов животных. Большинство из них проводит свою короткую жизнь в условиях, которые иначе как пыточными не назовёшь. И если они действительно осознают свое существование, то масштаб страдания становится непостижимым.
— Хочешь сказать, что сам испытываешь нечто подобное? — спросил зверя Валера.
— Дружок, а это ничего, что мы обладаем одним из самых выдающихся интеллектов среди всех животных, включая дельфинов и людей?
Валера попытался оценить объем мозга у этой массивной птички. Карл догадался о его занятии:
— Хочешь прикинуть объём моего мозга? Могу тебя заверить, что количество нейронов под моей черепушкой не меньше, чем у человека и я ими умело пользуюсь, в отличие от многих твоих соплеменников, принимающих судьбоносные решения. Живи я подольше отпущенного срока, к тридцати годам защитил бы кандидатскую.
— Где ты только этой хрени нахватался?
— Из рассуждений моего профессора и из образовательных программ для слабовидящих, читать же я не умею. Зато хорошая память и незаурядное логическое мышление, выводы делать умею. И желания, главное из которых — как спасти дорогого мне человека. И его потребности. В холодильнике Петровича ничего путного нет, а есть втихаря докторскую колбасу на помойке, подобно крысам, неудобно, стесняюсь я прохожих. А он у меня без мяса осунулся, похудел. На одной травке и орехах долго не продержишься.
— Понятно. Не понимаю только, почему ты к нему так привязан и не улетишь к себе.
— Мы, вороны, способны запоминать как гадости, так и добро, сделанное по отношению к нам. И по-своему благодарить за это.
Карл задумался, вспоминая дела минувших дней.
— Два года назад он нашёл меня в тайге со сломанным крылом. Дурака я тогда свалял, когда начал давать советы профессионалам, вот меня веткой падающего дерева и зацепило. Хорошо, что Аркадий Петрович рядом оказался. Подлечил как смог и в город забрал на реабилитацию. За два года я здесь подучился малость, перестал матом выражаться.
Ворон моргнул.
— Ты спросил меня, чем занимается профессор. Отвечу: последние два года он посвятил проблеме культивирования мяса, выращивая его из стволовых клеток мышц животных без их убийства. Вкус его мяса почти неотличим от натурального. Повторяю: почти, поскольку не чувствуется в нём сочности и текстуры природного. Петрович у нас мясоед, не одно стадо коров съел за свою жизнь. Так вот, он тоже не в восторге. Людей, говорит, у меня не хватает для доведения продукта до совершенства, не может он завершить эксперименты один и без современного оборудования.
Ворон как-то странно вздохнул, совершенно неестественно для птицы.
— Ты же его лучше меня знаешь, не умеет он молчать, когда видит то, что его совесть классифицирует как зло, даже если абсолютно все вокруг считают это нормой. Это не героизм в привычном понимании — это скорее проклятие. Дар видеть то, что другие не видят, и невозможность отвести взгляд. Понимаешь, большинство соглашается с тем, что уже существует, потому что существующее — привычно, а привычное — комфортно, а комфортное — значит правильно.
Никогда Валера не встречал таких говорливых птиц, разве что слышал иногда в лесу заказанное кем-то предсказание кукушки. Между тем ворон продолжил его удивлять своей осведомлённостью о личной жизни соседа, технологии обработки мяса, экономики и вообще.
— Из своей командировки он привёз массу впечатлений и начал ими со всеми делиться. Опубликовал несколько статей в научных журналах, выступил в популярном телешоу. Сразу как животное забивают, рассказывал он людям, его туша начинает разлагаться и через несколько дней приобретает серо-зелёный цвет. На мясокомбинатах это предотвращают нитритами и другими веществами, обладающими канцерогенными свойствами.
— Долой овсяную кашу, творог и морковку долой, — пропел Валера, свободный от рекомендованных родителями диет.
Он наскоро поджарил яичницу с жирным беконом и быстро умял её с мягкой булочкой, обильно смазанной сливочным маслом. Запил всё это чашкой кофе с двумя ложками сахара, оделся и вышел на балкон, чтобы убедиться в правильном выборе одежды для предстоящего мероприятия. Порядок, гидрометцентр сегодня угадал. До выхода из дома оставалось минут пятнадцать, и молодой человек уселся в удобное, но ветхое кресло, с которого открывался вид на далёкий лес, проглядывающий между высокими домами. Вдохнул полной грудью чистый, немного одурманивающий воздух, наполненный запахами весны и от наслаждения прикрыл глаза. А когда их открыл…
На ограждении балкона сидела крупная птица. Ворон. Его сложно спутать с городской вороной по величине и однородному оперению насыщенного чёрного цвета с металлическим отливом. В здешних лесах на окраине города они появились недавно и об этом когда-то активно писали в интернете и газетах. Валера их тоже изредка видел.
Между тем ворон наклонил голову на бок и издал гортанное «крух».
— Чего тебе надо? — спросил человек у птицы и попытался согнать её резким движением руки: — Кыш!
«Никак предки не решатся застеклить балкон и сделать из него лоджию, а то гадят здесь всякие».
Прогнать наглую птицу не получилось, та лишь сверкнула в ответ тёмно-бурыми глазами и вторично каркнула в ответ на явную агрессию Валеры. Человек и птица находились сейчас в двух метрах и пристально изучали друг друга.
Одного из них начала веселить ситуация и он попытался мысленно раздеть птицу. Граммов восемьсот, не больше, прикинул он вес лесной дичи без перьев, мощного клюва и когтистых лап.
— Будешь дерзить, суп из тебя сварю! — пригрозил он ворону.
Конечно, ни о каком супе не могло быть и речи, поскольку через два часа у него с Иркой, Толиком и Васькой намечались шашлыки на природе — ежегодный ритуал, повторяющийся вот уже три года в их тесной студенческой компании. Пропустить его — значило буквально наплевать коллективу в душу.
«Какого чёрта он меня не боится?» — мелькнула у Валеры мысль, заставившая его повременить с выходом из дома. Ворон тоже никуда улетать не собирался.
— Карлуша хороший. Умная птичка, — ни с того, ни с сего сказал ворон, и Валера понял, что перед ним не дикий, а дрессированный зверь, домашний. Или мутант.
— Тебя зовут Карлуша? — на всякий случай спросил он.
— А ты сообразительный. Вообще-то я Карл, а Карлуша — это для своих. Хочешь поговорить?
— Давай, — Валера посмотрел на часы. Опоздание на полчаса он мог себе позволить, зато будет что рассказать друзьям в своё оправдание.
— Прелестно, только для начала позволь у тебя спросить: в доме есть коты? Нервные они очень, так и норовят вырвать у тебя пучок перьев, когда с ними играешь.
— Сейчас нет. Барсика родители с собой увезли. Сказали, что он со мной не выживет.
— Это хорошо, — ворон Карл вспорхнул со своего насеста и грациозно приземлился на балконный поручень в полуметре от Валерия.
— Меня Валерой зовут, если что, — представился человек птице, сделав вывод о неожиданно приобретённом им диагнозе. А что, ненормальным и психам неплохо живётся в этом мире, переполненном людьми с фундаментальными расстройствами восприятия. Они кое-где даже странами управляют.
— Итак, начнём, — промолвил ворон и выдал тираду, смешно при этом грассируя, что абсолютно не свойственно семейству врановых отряда воробьинообразных. — Что, если вся ваша цивилизация построена на одной из самых чудовищных моральных ошибок в истории человечества? И свою науку люди подстраивают под удобную позицию морального превосходства над другими живыми существами. Вы привыкли утешать себя мыслью, что животные — это просто сложные биологические машины, движимые инстинктами, но лишенные подлинного внутреннего мира, сознания и способности по-настоящему страдать.
Поначалу Валера ошалел от такого начала разговора, а затем насторожился. Уж больно слова, сказанные зверем, походили на рассуждения его соседа по лестничной площадке и одновременно профессора учебного заведения, в котором Валера учился. Некоторые из его идей молодой человек слышал, но в глубине души их не одобрял. Пожилой учитель часто делился ими на лекциях и с беззубыми старушками возле подъезда их дома, рассуждая о моральных аспектах употребления мяса животных. Старушки внимательно ему внимали, но нередко вступали в оживлённую полемику, ведь мясо они любили с детства, хотя с трудом могли прожевать то, что в последнее время продавалось в бюджетных магазинах.
— Вы знакомы с Аркадием Петровичем? — удивлённо спросил хозяин балкона, обратившись к ворону на «вы» по причине мимолётного стресса, вызванного ситуацией и высокой эрудированностью птицы. Нет, Валера, конечно, знал, что эти пернатые чрезвычайно умны, но чтобы вот так запросто разговаривать с первым встречным человеком, не ожидал.
— Знаком. Друг он мне. Два года назад познакомились, когда он на мою животноводческую ферму приезжал. Собственно, тогда он и взял меня к себе, чтобы подлечить.
— Говорить он тебя научил? — о пошатнувшемся здоровье птички Валера решил спросить позже.
— Да ща! До его приезда я два года жил бок о бок с бригадой лесорубов, расчищающих лес под строительство новых цехов фермы, — ответил ворон. — Словарный запас у них был небогат, но друг друга они прекрасно понимали. Однако вернёмся к изначальной теме нашей беседы: разум и мораль. Ваша самоуспокаивающая ложь трещит по всем швам под напором новых научных данных, создавая этический кризис, к которому вы совершенно не готовы. Пора посмотреть правде в глаза. Как говорится, в омут с головой.
— Ничего не понял, — растерянно признался Валера. — Какой омут?
Карлуша вновь наклонил голову и посмотрел на человека с нескрываемым чувством сарказма. Впрочем, это могло Валере только показаться.
— Хорошо, давай подойдём к вопросу по-другому: предположим, что ты знатный римлянин, имеющий роскошный дом. Рабы только что вымыли полы, а сам ты собираешься на гладиаторские бои — нормальное воскресное развлечение для нормального человека. Ты сыт и доволен своей жизнью, но тут появляется бродяга и говорит, что все люди равны, их нельзя убивать, а рабство — вообще мерзость. Что ты подумаешь о таком человеке?
Валера на минуту задумался.
— Извини, сложно влезть в шкуру римлянина, но мысль понятна. Скажу, что бродяга для окружающих ненормальный, городской сумасшедший.
— Верно. Этот человек аномалия, сбой системы и его нужно изолировать или уничтожить. Надеюсь, ты догадался о ком идёт речь?
— Неужели твой бродяга — это Петрович? — искренне удивился Валера.
— Он самый. Понимаешь, когда он приехал ко мне, я его со своими лесорубами познакомил, а они парни хлебосольные, хотя и простые, — ворон на секунду замолчал, вспоминая что-то печальное. — Короче, решили они взять его поохотиться на косулю, чтобы затем как положено угостить по законам гостеприимства. Зверя, естественно, завалили и тут Аркадия Петровича накрыло.
— Накрыло? Я не понимаю.
— Переклинило его, в голове что-то переключилось, какой-то сдвиг по фазе. Животные, начал говорить он, намного более сознательны и разумны, чем люди готовы признать. Почему люди так отчаянно цепляются за идею, что сознание — это исключительно человеческая привилегия? Наверное, потому что признание обратного создает слишком много неразрешимых противоречий с их образом жизни.
Валера задумался над словами говорливого ворона, что было тяжеловато для его ещё не полностью проснувшегося мозга.
— Карл, зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросил он.
— Ты же его сосед. Хочу найти единомышленника, чтобы вернуть друга к нормальной жизни. Представляешь, Петрович мне даже краковскую колбасу и мышей запрещает есть.
— Жестоко.
— Не то слово. Помоги. Он скоро вернётся домой, за просом в магаз пошёл. Как же оно мне опостылело!
Валера задумался и начал вспоминать слова старого учителя:
— Вдумайся, Валера, — говорил тот, — если мы признаем, что те же свиньи обладают сознанием, сравнимым с сознанием трехлетнего ребёнка, как мы можем оправдать их массовое убийство для производства бекона? Если корова способна испытывать привязанность, тоску и радость, как мы можем спокойно отнимать у нее новорождённого теленка, чтобы выкачать молоко? Понимаешь, общество выработало множество защитных механизмов, чтобы избежать неудобной правды о сознании животных. Мы создали целую культуру, которая позволяет нам одновременно обожать и убивать животных без осознания противоречия. Мы украшаем детские комнаты изображениями очаровательных свинок и коровок, читаем детям сказки о говорящих животных с человеческими чувствами, а потом кормим этих же детей мясом этих животных, не видя в этом ничего странного.
«А ведь он прав, — размышлял Валерий. — Думай, Валера, думай!»
Отказываться от сочного бифштекса, котлет и поджаренной курочки с хрустящей корочкой очень не хотелось. Думается, что и львиная часть людей сочтёт это дикостью. Да и во имя чего? Мифической морали? Чушь собачья! Все далёкие предки Валерия из глубин его сознания твердили об этом же: нельзя! О том, что не всё мясо полезно, он читал: пищеварительный тракт человека не приспособлен к его перевариванию в отличие от плотоядных животных, имеющих сравнительно короткий кишечник, позволяющий своевременно выводить из организма быстро разлагающееся и выделяющее токсины мясо. Эти токсины затрудняют у людей работу почек и способствуют развитию артритов, ревматизма, подагры и даже рака. Ко всему прочему мясо обрабатывают химикатами, чтобы уничтожить гнилостные бактерии, трупные яды и яйца паразитов. Человек изначально планировался кем-то, как травоядное существо, он не хищник. Однако борьба за выживание провоцирует людей есть всё, что только можно, даже себе подобных.
Знания, знаниями, но шашлычка Валерию очень хотелось.
— Карлуша, ты не знаешь, чем занимается в последнее время Аркадий Петрович? Скоро будет год, как он прекратил у нас преподавать, а спросить его самого об этом как-то неудобно.
— Знаю, конечно, все мозги мне своими планами прожужжал. Он же одинокий, привык сам с собой разговаривать, а здесь рядом с ним такой умный и внимательный слушатель! Знаешь, что он мне сказал после той злополучной охоты на косулю? «Я увидел её глаза, полные страданий. Именно тогда я в первый раз понял, что судьба живых существ мне не безразлична». Дальше — больше. Он посетил животноводческий комплекс, где я харчевался и увидел весь процесс умерщвления животных. После этого он быстро собрался, уехал домой и начал рассуждать.
— Многие животные, — говорил он мне, — испытывают не только примитивные эмоции, но и сложные психологические состояния — скуку, предвкушение, разочарование, отчаяние. Если это так, то каждый год на Земле происходит моральная катастрофа, по сравнению с которой бледнеют все другие этические проблемы. Представь себе, что ежегодно в мире забивают для пищи около восьмидесяти миллиардов животных. Большинство из них проводит свою короткую жизнь в условиях, которые иначе как пыточными не назовёшь. И если они действительно осознают свое существование, то масштаб страдания становится непостижимым.
— Хочешь сказать, что сам испытываешь нечто подобное? — спросил зверя Валера.
— Дружок, а это ничего, что мы обладаем одним из самых выдающихся интеллектов среди всех животных, включая дельфинов и людей?
Валера попытался оценить объем мозга у этой массивной птички. Карл догадался о его занятии:
— Хочешь прикинуть объём моего мозга? Могу тебя заверить, что количество нейронов под моей черепушкой не меньше, чем у человека и я ими умело пользуюсь, в отличие от многих твоих соплеменников, принимающих судьбоносные решения. Живи я подольше отпущенного срока, к тридцати годам защитил бы кандидатскую.
— Где ты только этой хрени нахватался?
— Из рассуждений моего профессора и из образовательных программ для слабовидящих, читать же я не умею. Зато хорошая память и незаурядное логическое мышление, выводы делать умею. И желания, главное из которых — как спасти дорогого мне человека. И его потребности. В холодильнике Петровича ничего путного нет, а есть втихаря докторскую колбасу на помойке, подобно крысам, неудобно, стесняюсь я прохожих. А он у меня без мяса осунулся, похудел. На одной травке и орехах долго не продержишься.
— Понятно. Не понимаю только, почему ты к нему так привязан и не улетишь к себе.
— Мы, вороны, способны запоминать как гадости, так и добро, сделанное по отношению к нам. И по-своему благодарить за это.
Карл задумался, вспоминая дела минувших дней.
— Два года назад он нашёл меня в тайге со сломанным крылом. Дурака я тогда свалял, когда начал давать советы профессионалам, вот меня веткой падающего дерева и зацепило. Хорошо, что Аркадий Петрович рядом оказался. Подлечил как смог и в город забрал на реабилитацию. За два года я здесь подучился малость, перестал матом выражаться.
Ворон моргнул.
— Ты спросил меня, чем занимается профессор. Отвечу: последние два года он посвятил проблеме культивирования мяса, выращивая его из стволовых клеток мышц животных без их убийства. Вкус его мяса почти неотличим от натурального. Повторяю: почти, поскольку не чувствуется в нём сочности и текстуры природного. Петрович у нас мясоед, не одно стадо коров съел за свою жизнь. Так вот, он тоже не в восторге. Людей, говорит, у меня не хватает для доведения продукта до совершенства, не может он завершить эксперименты один и без современного оборудования.
Ворон как-то странно вздохнул, совершенно неестественно для птицы.
— Ты же его лучше меня знаешь, не умеет он молчать, когда видит то, что его совесть классифицирует как зло, даже если абсолютно все вокруг считают это нормой. Это не героизм в привычном понимании — это скорее проклятие. Дар видеть то, что другие не видят, и невозможность отвести взгляд. Понимаешь, большинство соглашается с тем, что уже существует, потому что существующее — привычно, а привычное — комфортно, а комфортное — значит правильно.
Никогда Валера не встречал таких говорливых птиц, разве что слышал иногда в лесу заказанное кем-то предсказание кукушки. Между тем ворон продолжил его удивлять своей осведомлённостью о личной жизни соседа, технологии обработки мяса, экономики и вообще.
— Из своей командировки он привёз массу впечатлений и начал ими со всеми делиться. Опубликовал несколько статей в научных журналах, выступил в популярном телешоу. Сразу как животное забивают, рассказывал он людям, его туша начинает разлагаться и через несколько дней приобретает серо-зелёный цвет. На мясокомбинатах это предотвращают нитритами и другими веществами, обладающими канцерогенными свойствами.
