Хорошо же выглядела тогда донна Анна, прохаживаясь с набитым ртом по роще! Но не успела я разжевать этот коварный мандарин, как откуда ни возьмись появился герцог Бургундский. Я застыла, молясь про себя, чтобы он миновал меня, приняв за дерево… но нет, он шел ко мне. Вздохнув и сделав умное выражение лица, я приготовилась к позорной встрече. Выплюнуть мандарин я не могла – герцог шел прямо на меня, а за апельсиновыми деревьями не спрячешься. Изнывая оттого, что рот у меня был набит, я уставилась на герцога строгим взглядом, давая ему понять, что не намерена разговаривать с ним, еще до того, как он осмелится заговорить.
- Вы сердитесь, донна Анна? – робко начал он. Я молчала, ибо ничего не могла ответить, потому как, разомкни я губы, на свет бы появился очищенный мандарин.
- Вы не хотите говорить со мной? – я отвернулась, всем видом показывая, что не хочу. И тут герцог сделал то, что еще долго смущало, когда я вспоминала об этом: он опустился позади меня на колено и, нежно дотронувшись до кончиков моих пальцев рукой, нерешительно коснулся их губами. Это был жест, полный нежности и смущения, нерешительности и страха, и я замерла, не смея отнять руку, не смея промычать ничего в ответ. Молчание убивало, потому что казалось, я поступаю несправедливо и невежливо.
- Вы молчите, - дрогнувшим голосом произнес он, - не знаю чем, но, видимо, я заслужил подобную жестокость…
Я закрыла глаза. «Вы ничего не заслужили, герцог, просто это мандарин, будь он проклят!»
- Ваши руки пахнут апельсинами, - произнес он задумчиво. – Такой сладкий запах, что хочется целовать их снова и снова…
Я испуганно отняла руку и прижала к груди. «Конечно, пахнут, идиот, - сердито подумала я, - понюхай еще у кого-нибудь, мы же все объелись апельсинами!» Мысль об апельсинах вернула меня к коварному фрукту. Я сделала попытку разжевать его, но она закончилась неудачно, и я снова зажала его во рту. Я чувствовала, что герцог Бургундский все еще находится позади.
- Ваше молчание уничтожает меня, Анна, - услышала я шепот, удивительно напоминавший нежный шелест наполненной соками листвы в жаркий день, когда легкий ветерок овевает сады. – Вы так холодны ко мне, как добры по отношению к остальным. Вы простираете руки, готовая помочь даже последнему нищему и прокаженному на земле, но на меня вы даже не хотите посмотреть. А между тем один ваш взгляд для измученного сердца явился бы целебным эликсиром, вы смогли бы облегчить мои мучения, как облегчаете муку голодающего, протягивая кусок хлеба. Только этого я прошу у вас, донна, только взгляда.
«Да как я могу на тебя посмотреть! – отчаянно пытаясь прожевать незаметно мандарин, думала я. – Отстань от меня! Ты выбрал неподходящий момент!»
Наконец, понимая, что даже взгляда он не дождется, герцог ушел, наверно, проклиная меня в душе за черствость. Я облегченно вздохнула. Наконец-то я оказалась одна и могла спокойно разжевать сей сочный плод. Но не тут-то было! Едва я начала с усилием работать челюстями, как, повернувшись, заметила приближающегося Висконти.
«Да что вы все, сговорились, что ли!» – подумала я с досадой и снова зажала мандарин во рту, приняв еще более разгневанный вид, чем прежде. Но Висконти мой горящий гневом взгляд не смутил. Быстро оглянувшись вокруг, он схватил меня и, с силой прижав к себе, начал целовать. Я вовремя запрокинула лицо, чтобы он не достал губы, и он впился в шею, да так, что холодок пробежал по спине. Руками я пыталась оттолкнуть его, но упорно молчала, потом в процессе безмолвной борьбы опустила голову и быстренько начала дожевывать мандарин. Он так крепко держал меня, что после на моих руках долго красовались поставленные им маленькие синячки.
- Что же ты упираешься? – шептал он, торопливо и грубо целуя, встряхивая меня всякий раз, как я делала попытки сопротивления. Я прекратила жевать, боясь, что поперхнусь от этих его встряхиваний, и молчала, моля небо лишь о том, чтобы хоть кто-нибудь появился поблизости. Его руки мяли мои волосы, он, целуя шею, с шумом вдыхал их запах, ему, похоже, нравилось, что я сопротивляюсь беззвучно, словно разрешая целовать себя. Когда я уже всерьез решила послать ко всем чертям воспитание Анны и плюнуть ему в лицо, небеса вняли моим молитвам, и крепкая хватка внезапно ослабла. Взгляд его, брошенный через мое плечо, горел недовольством и… страхом или испугом. Я оглянулась, увидев бегущую к нам Клементину. Пока она приближалась, я успела проглотить мандарин. Повернувшись к Николо, я сухо сказала:
- Больше никогда, сударь, не приближайтесь ко мне. Иначе, клянусь, я на вас подам жалобу.
- Вам лучше быть помягче и покорнее, милая донна, - схватив меня за локоть и развернув к себе, зашептал торопливо дон Висконти. – Без меня вы никто, эти ваши дяди обкрадут вас и выбросят на улицу. Советую подумать хорошенько, прежде чем подавать прошение о разводе. Не стоит портить со мной отношения.
В это время к нам приблизилась Клементина, и дон Висконти умолк, отпустив меня. Я бросилась к девушке. Мне показалось, что в ее глазах была тревога и еле сдерживаемая ярость. Судя по всему, она испугалась за Анну, увидев ее в руках Висконти.
- Я повсюду ищу тебя, Анна, - пропела Клементина, быстро оглядывая нас своими жгуче-черными глазами. От бега хищные крылья ее носа раздувались, губы дрожали, хватая воздух. – Вы помирились? – порывисто спросила она, не успев отдышаться.
Я отрицательно покачала головой, с вызовом глядя на Висконти. Тот смутился и опустил глаза. Надо же, умеет в нужную минуту казаться скромным! Совершенно ничего не понимая, я потянула Клементину за руку, чтобы вернуться вместе к остальным. Клементина пошла было, но задержалась, чтобы сказать пару слов Висконти. Наверно, она хотела его обнадежить и приободрить, чтобы он не слишком расстраивался из-за строптивости ее сестры. Но старания Клементины были напрасны: никогда больше донна не вернется к мужу. Этот вариант был исключен, а после происшествия в мандариновой роще я и вовсе стала побаиваться Висконти.
Вся эта история с мандарином потом долго веселила меня, особенно когда я видела кислые лица Висконти и герцога, пострадавших от моего молчания.
Однажды, направляясь из мрачной столовой в солнечный кабинет, я узнала причину Катиной мечтательности и меланхолии. Я задумчиво листала книжку с миниатюрами, когда услышала смех Герцога и его быстрые шаги. Не знаю почему, но я мгновенно спряталась за дверью, словно меня помимо моего желания толкнула туда какая-то сила.
- Вы действительно думаете, что я настолько коварен? – спрашивал Герцог, влетая в столовую из коридора и резко оборачиваясь к следующему за ним человеку. Он тряхнул головой, и черные волосы упали на лоб, глаза блестели, рот кривился в насмешливой улыбке.
- Да, - услышала я тихий голос Кати и вскоре увидела ее медленно входящей в комнату. Она остановилась напротив Герцога, нерешительно поглядывая на него. Герцог снова хрипло засмеялся, и я увидела, как Катя вздрогнула.
- И вы действительно думаете, что я дьявол? – лукаво спросил он, подходя к ней и ласково дотрагиваясь руками до ее плеч.
- Сам Сатана не может быть изощреннее вас, - тихо сказала Катя, стараясь не смотреть на него.
- Вы обвиняете меня черт знает в чем из-за того, что я всего лишь ироничен? Или из-за того… - и Герцог приподнял Катино лицо за подбородок так, чтобы она смотрела на него, - что вы влюбились в меня?
Я застыла как вкопанная. Неужели Катя способна влюбиться в Герцога? Неужели все это время она мучилась именно из-за своей симпатии к нему - а я-то думала, она скучает по дому!
Я прислушалась. Катя помолчала, потом, словно собравшись с силами, спросила:
- Что вам до меня? Ведь вы привыкли только делать мне замечания, а хвалить Ольгу… Да и Ольгой-то ее уже не назовешь… - Катя ухмыльнулась. – Она вошла в свою роль так, что не может из нее выйти. А вы поощряете это! Вы строите преграды между нами!
- Вы злитесь, потому что ваш муж стал поклоняться иной даме?
- Вадик ведет себя, как ребенок, - устало проговорила Катя, – но меня больше беспокоит Ольга.
- Или то, что я, как вы выразились, поощряю и хвалю ее, а не вас? – глаза Герцога пытливо всматривались в Катино лицо, и он насмешливо щурился.
- Оставим эту тему, - вырвавшись из его рук, сказала Катя.
- Мне кажется, я совершил ошибку и увлекся, - печально сказал Герцог. – Мне нравилось играть с вами, но я, видно, зашел слишком далеко. Скажите мне сейчас, Катя, скажите честно, вы влюблены в меня? Поэтому вы так сердитесь на всех?
- Какое самомнение! – засмеялась Катя, но мне показалось, что она сейчас разрыдается. – Любить вас! Вы изощренный и лукавый тип, вас нужно бояться!
- Да, совершенно верно, - расплывшись в улыбке, заметил Герцог. – Но именно потому, что я такой плохой, вы и смотрите на меня? Вам же неинтересно общаться с моим святым братцем, вы тянетесь ко мне, Катя, Катя, Катенька…
- Замолчите! Я должна передохнуть! Вы мне всю душу перевернули! Чудовище! – она поспешила прочь от него, но он ее поймал. Я хотела крикнуть, но звуки застряли в горле.
- Вы не простите меня за это никогда, - поворачивая к себе Катю, сказал Герцог, - но только так я смогу помочь вам.
Он прижал ее к себе и, крепко держа ее голову, запустив свои белые пальцы в темные волосы Кати, поцеловал. Я, наверно, в тот момент была похожа на крабика Себастьяна из мультфильма «Русалочка»: у меня от удивления отвалилась челюсть. Их поцелуй продолжался довольно долго, и Катя поначалу пыталась сопротивляться, но вскоре крепко обняла Герцога за плечи.
«Лукавый! Лукавый змей!» - гневно полыхая от стыда, думала я. Но самым невероятным казалось то, что я чувствовала ужасную, колючую зависть к Кате, словно в глубине души хотела оказаться на ее месте, в крепких и нежных руках Герцога. Наконец он отпустил ее. Катя тихонько отступила в сторону.
- Идите к себе, - приказал тихо Герцог. – Поспите, вам станет легче.
Катя развернулась и убежала прочь. Свет из кабинета озарял профиль Герцога, который смотрел ей вслед, задумчиво крутя на пальце темный перстень.
- Я само совершенство, не правда ли? – спросил он то ли самого себя, то ли меня, потому что я почему-то не сомневалась, что он знал о моем присутствии. – Я спас бедную девочку. Мне стоит поставить памятник, - и он засмеялся тихим хриплым смехом, зловещим и таинственным.
Я постояла еще некоторое время в своем убежище, когда он ушел, потом тихонько вышла. Подниматься к Кате в комнату не решилась. Меня мучила совесть за ту зависть и ревность, что я испытала несколько мгновений назад.
Я переживала только за Катю, за то, как она будет теперь вести себя с Герцогом. Впоследствии, когда Катя нашла в себе силы рассказать мне о том происшествии (ох, как непросто мне было делать вид, что я о нем не знала), она сказала, что после того, как поднялась к себе в спальню, она упала на кровать и уснула необыкновенно счастливой. Когда же она проснулась, то исчезло чувство тревожной и мучительной любви к Герцогу, страх, смешанный с удовольствием при звуках его голоса, больше не терзал ее, она словно забыла о своем увлечении. Она помнила про поцелуй, но для нее он стал означать не начало романа (как она надеялась до сна), а его счастливое завершение. Так что впоследствии Катя общалась с Герцогом спокойно, даже шутила и так же участвовала в словесных дуэлях, но больше не испытывала страсти. И была ему за это благодарна.
Не знаю, как ему удалось привести Катю в чувство таким способом, но Герцог после этого стал казаться еще более странным типом, чем раньше…
Пока Катя безмятежно излечивалась от любви во сне, ко мне пришла Клементина. С ней я не стала обсуждать происшедшее, хоть она и спросила, в чем причина моей странной задумчивости. Как она часто это делала, Клементина, болтая, разбирала шкатулку с моими украшениями. Маленькое колечко с лунным камнем выпало, зацепившись за бусы, и закатилось под кровать. Клементина сняла с колен шкатулку и, поставив на постель, где сидела, полезла доставать кольцо.
- Посмотри, что лежит у тебя под кроватью! – испуганно воскликнула она, показав лежащий на ладони катышек из светлых волос, слепленных воском. – Это твои волосы?
- Наверно, - пожав плечами, ответила я. – Что с того?
- А то, что кто-то пытается навредить тебе! – Клементина обеспокоенно нахмурилась. – Ведь это же магия! Колдовство!
- Да просто капнуло со свечи, может, ветер замел под кровать... – беспечно предположила я.
- Нет, нет, это порча! Посмотри, как слеплены волосы! Просто свеча так капнуть не может, да и потом, их надо снять с расчески.
- Ты права, - задумавшись, сказала я. – Кому понадобилось делать это?
Мне было неприятно, но не более того. Я не слишком верю в магию, чтобы принимать все близко к сердцу, зато Клементина была всерьез обеспокоена. Поразмышляв над тем, кто бы мог это сделать, мы решили, что возможность была только у Николетты.
Но зачем девушке наводить на меня порчу? Не понимаю… Я долго колебалась: может, показать ей этот пучок с волосами и прямо спросить? Но Клементина отговорила: лучше, если Николетта будет думать, что он еще на месте, ведь не могу же я сейчас вернуть ее в Италию. Я согласилась, но после этого неприятного открытия больше не могла доверять девушке и уже не общалась с ней так открыто и часто, как прежде. Этим я лишь усугубила свое положение, оставшись совершенно одинокой. Наша троица по разным причинам распалась, и теперь кроме Клементины меня редко кто сопровождал на приемы и прогулки.
Как-то раз мы договорились, что она придет ко мне на ужин. Герцог увез Катю смотреть представления, которые давались в честь праздника по всему острову в тех местах, где сохранились древние амфитеатры, а Вадик то ли тренировался с рыцарями, то ли ухлестывал за графиней.
Я велела Николетте накрыть стол в гостиной и отпустила к подруге в соседний дом. Там де ла Марш, похоже, собирал праздник, так как приглашал и нас, но у всех были свои планы на вечер, и мы вежливо отклонили приглашение. Николетта отправилась помогать подруге, пообещав прийти вскоре, чтобы убрать со стола после нашего тихого ужина. Я была рада избавиться от нее и не могла дождаться, когда она уйдет.
Сюрпризом в тот вечер стало то, что Клементина приехала не одна, а с Висконти. Заметив мое удивление, она, целуя меня, прошептала, что тот напросился поехать, потому что хотел поговорить со мной. Итак, вечер обещал быть далеко не самым приятным в жизни.
Я пригласила их в гостиную, Висконти разлил вино по бокалам.
- А где же фрукты? - спросила Клементина, садясь за стол.
- Николетта, наверно, оставила их на столике возле камина, - улыбнулась я и пошла за блюдом. Клементина бросилась следом помогать. Смеясь, мы поставили фрукты на стол и сели.
- Я хочу поднять бокал за то, чтобы вы поскорее помирились, - возбужденно заговорила Клементина. Она мне казалась в тот вечер нервной, а Висконти, напротив, был чем-то подавлен и, вопреки моим опасениям, не спешил уговаривать меня помириться с ним. Мы осушили бокалы, Висконти снова разлил вино. Непринужденно болтая, мы ели фрукты; я почувствовала себя немного легче, когда заметила, что Висконти не рвется вести беседу.
- А ты действительно очень похожа на мою сестру, - вдруг сказала Клементина.
- Вы сердитесь, донна Анна? – робко начал он. Я молчала, ибо ничего не могла ответить, потому как, разомкни я губы, на свет бы появился очищенный мандарин.
- Вы не хотите говорить со мной? – я отвернулась, всем видом показывая, что не хочу. И тут герцог сделал то, что еще долго смущало, когда я вспоминала об этом: он опустился позади меня на колено и, нежно дотронувшись до кончиков моих пальцев рукой, нерешительно коснулся их губами. Это был жест, полный нежности и смущения, нерешительности и страха, и я замерла, не смея отнять руку, не смея промычать ничего в ответ. Молчание убивало, потому что казалось, я поступаю несправедливо и невежливо.
- Вы молчите, - дрогнувшим голосом произнес он, - не знаю чем, но, видимо, я заслужил подобную жестокость…
Я закрыла глаза. «Вы ничего не заслужили, герцог, просто это мандарин, будь он проклят!»
- Ваши руки пахнут апельсинами, - произнес он задумчиво. – Такой сладкий запах, что хочется целовать их снова и снова…
Я испуганно отняла руку и прижала к груди. «Конечно, пахнут, идиот, - сердито подумала я, - понюхай еще у кого-нибудь, мы же все объелись апельсинами!» Мысль об апельсинах вернула меня к коварному фрукту. Я сделала попытку разжевать его, но она закончилась неудачно, и я снова зажала его во рту. Я чувствовала, что герцог Бургундский все еще находится позади.
- Ваше молчание уничтожает меня, Анна, - услышала я шепот, удивительно напоминавший нежный шелест наполненной соками листвы в жаркий день, когда легкий ветерок овевает сады. – Вы так холодны ко мне, как добры по отношению к остальным. Вы простираете руки, готовая помочь даже последнему нищему и прокаженному на земле, но на меня вы даже не хотите посмотреть. А между тем один ваш взгляд для измученного сердца явился бы целебным эликсиром, вы смогли бы облегчить мои мучения, как облегчаете муку голодающего, протягивая кусок хлеба. Только этого я прошу у вас, донна, только взгляда.
«Да как я могу на тебя посмотреть! – отчаянно пытаясь прожевать незаметно мандарин, думала я. – Отстань от меня! Ты выбрал неподходящий момент!»
Наконец, понимая, что даже взгляда он не дождется, герцог ушел, наверно, проклиная меня в душе за черствость. Я облегченно вздохнула. Наконец-то я оказалась одна и могла спокойно разжевать сей сочный плод. Но не тут-то было! Едва я начала с усилием работать челюстями, как, повернувшись, заметила приближающегося Висконти.
«Да что вы все, сговорились, что ли!» – подумала я с досадой и снова зажала мандарин во рту, приняв еще более разгневанный вид, чем прежде. Но Висконти мой горящий гневом взгляд не смутил. Быстро оглянувшись вокруг, он схватил меня и, с силой прижав к себе, начал целовать. Я вовремя запрокинула лицо, чтобы он не достал губы, и он впился в шею, да так, что холодок пробежал по спине. Руками я пыталась оттолкнуть его, но упорно молчала, потом в процессе безмолвной борьбы опустила голову и быстренько начала дожевывать мандарин. Он так крепко держал меня, что после на моих руках долго красовались поставленные им маленькие синячки.
- Что же ты упираешься? – шептал он, торопливо и грубо целуя, встряхивая меня всякий раз, как я делала попытки сопротивления. Я прекратила жевать, боясь, что поперхнусь от этих его встряхиваний, и молчала, моля небо лишь о том, чтобы хоть кто-нибудь появился поблизости. Его руки мяли мои волосы, он, целуя шею, с шумом вдыхал их запах, ему, похоже, нравилось, что я сопротивляюсь беззвучно, словно разрешая целовать себя. Когда я уже всерьез решила послать ко всем чертям воспитание Анны и плюнуть ему в лицо, небеса вняли моим молитвам, и крепкая хватка внезапно ослабла. Взгляд его, брошенный через мое плечо, горел недовольством и… страхом или испугом. Я оглянулась, увидев бегущую к нам Клементину. Пока она приближалась, я успела проглотить мандарин. Повернувшись к Николо, я сухо сказала:
- Больше никогда, сударь, не приближайтесь ко мне. Иначе, клянусь, я на вас подам жалобу.
- Вам лучше быть помягче и покорнее, милая донна, - схватив меня за локоть и развернув к себе, зашептал торопливо дон Висконти. – Без меня вы никто, эти ваши дяди обкрадут вас и выбросят на улицу. Советую подумать хорошенько, прежде чем подавать прошение о разводе. Не стоит портить со мной отношения.
В это время к нам приблизилась Клементина, и дон Висконти умолк, отпустив меня. Я бросилась к девушке. Мне показалось, что в ее глазах была тревога и еле сдерживаемая ярость. Судя по всему, она испугалась за Анну, увидев ее в руках Висконти.
- Я повсюду ищу тебя, Анна, - пропела Клементина, быстро оглядывая нас своими жгуче-черными глазами. От бега хищные крылья ее носа раздувались, губы дрожали, хватая воздух. – Вы помирились? – порывисто спросила она, не успев отдышаться.
Я отрицательно покачала головой, с вызовом глядя на Висконти. Тот смутился и опустил глаза. Надо же, умеет в нужную минуту казаться скромным! Совершенно ничего не понимая, я потянула Клементину за руку, чтобы вернуться вместе к остальным. Клементина пошла было, но задержалась, чтобы сказать пару слов Висконти. Наверно, она хотела его обнадежить и приободрить, чтобы он не слишком расстраивался из-за строптивости ее сестры. Но старания Клементины были напрасны: никогда больше донна не вернется к мужу. Этот вариант был исключен, а после происшествия в мандариновой роще я и вовсе стала побаиваться Висконти.
Вся эта история с мандарином потом долго веселила меня, особенно когда я видела кислые лица Висконти и герцога, пострадавших от моего молчания.
ГЛАВА 11.
Однажды, направляясь из мрачной столовой в солнечный кабинет, я узнала причину Катиной мечтательности и меланхолии. Я задумчиво листала книжку с миниатюрами, когда услышала смех Герцога и его быстрые шаги. Не знаю почему, но я мгновенно спряталась за дверью, словно меня помимо моего желания толкнула туда какая-то сила.
- Вы действительно думаете, что я настолько коварен? – спрашивал Герцог, влетая в столовую из коридора и резко оборачиваясь к следующему за ним человеку. Он тряхнул головой, и черные волосы упали на лоб, глаза блестели, рот кривился в насмешливой улыбке.
- Да, - услышала я тихий голос Кати и вскоре увидела ее медленно входящей в комнату. Она остановилась напротив Герцога, нерешительно поглядывая на него. Герцог снова хрипло засмеялся, и я увидела, как Катя вздрогнула.
- И вы действительно думаете, что я дьявол? – лукаво спросил он, подходя к ней и ласково дотрагиваясь руками до ее плеч.
- Сам Сатана не может быть изощреннее вас, - тихо сказала Катя, стараясь не смотреть на него.
- Вы обвиняете меня черт знает в чем из-за того, что я всего лишь ироничен? Или из-за того… - и Герцог приподнял Катино лицо за подбородок так, чтобы она смотрела на него, - что вы влюбились в меня?
Я застыла как вкопанная. Неужели Катя способна влюбиться в Герцога? Неужели все это время она мучилась именно из-за своей симпатии к нему - а я-то думала, она скучает по дому!
Я прислушалась. Катя помолчала, потом, словно собравшись с силами, спросила:
- Что вам до меня? Ведь вы привыкли только делать мне замечания, а хвалить Ольгу… Да и Ольгой-то ее уже не назовешь… - Катя ухмыльнулась. – Она вошла в свою роль так, что не может из нее выйти. А вы поощряете это! Вы строите преграды между нами!
- Вы злитесь, потому что ваш муж стал поклоняться иной даме?
- Вадик ведет себя, как ребенок, - устало проговорила Катя, – но меня больше беспокоит Ольга.
- Или то, что я, как вы выразились, поощряю и хвалю ее, а не вас? – глаза Герцога пытливо всматривались в Катино лицо, и он насмешливо щурился.
- Оставим эту тему, - вырвавшись из его рук, сказала Катя.
- Мне кажется, я совершил ошибку и увлекся, - печально сказал Герцог. – Мне нравилось играть с вами, но я, видно, зашел слишком далеко. Скажите мне сейчас, Катя, скажите честно, вы влюблены в меня? Поэтому вы так сердитесь на всех?
- Какое самомнение! – засмеялась Катя, но мне показалось, что она сейчас разрыдается. – Любить вас! Вы изощренный и лукавый тип, вас нужно бояться!
- Да, совершенно верно, - расплывшись в улыбке, заметил Герцог. – Но именно потому, что я такой плохой, вы и смотрите на меня? Вам же неинтересно общаться с моим святым братцем, вы тянетесь ко мне, Катя, Катя, Катенька…
- Замолчите! Я должна передохнуть! Вы мне всю душу перевернули! Чудовище! – она поспешила прочь от него, но он ее поймал. Я хотела крикнуть, но звуки застряли в горле.
- Вы не простите меня за это никогда, - поворачивая к себе Катю, сказал Герцог, - но только так я смогу помочь вам.
Он прижал ее к себе и, крепко держа ее голову, запустив свои белые пальцы в темные волосы Кати, поцеловал. Я, наверно, в тот момент была похожа на крабика Себастьяна из мультфильма «Русалочка»: у меня от удивления отвалилась челюсть. Их поцелуй продолжался довольно долго, и Катя поначалу пыталась сопротивляться, но вскоре крепко обняла Герцога за плечи.
«Лукавый! Лукавый змей!» - гневно полыхая от стыда, думала я. Но самым невероятным казалось то, что я чувствовала ужасную, колючую зависть к Кате, словно в глубине души хотела оказаться на ее месте, в крепких и нежных руках Герцога. Наконец он отпустил ее. Катя тихонько отступила в сторону.
- Идите к себе, - приказал тихо Герцог. – Поспите, вам станет легче.
Катя развернулась и убежала прочь. Свет из кабинета озарял профиль Герцога, который смотрел ей вслед, задумчиво крутя на пальце темный перстень.
- Я само совершенство, не правда ли? – спросил он то ли самого себя, то ли меня, потому что я почему-то не сомневалась, что он знал о моем присутствии. – Я спас бедную девочку. Мне стоит поставить памятник, - и он засмеялся тихим хриплым смехом, зловещим и таинственным.
Я постояла еще некоторое время в своем убежище, когда он ушел, потом тихонько вышла. Подниматься к Кате в комнату не решилась. Меня мучила совесть за ту зависть и ревность, что я испытала несколько мгновений назад.
Я переживала только за Катю, за то, как она будет теперь вести себя с Герцогом. Впоследствии, когда Катя нашла в себе силы рассказать мне о том происшествии (ох, как непросто мне было делать вид, что я о нем не знала), она сказала, что после того, как поднялась к себе в спальню, она упала на кровать и уснула необыкновенно счастливой. Когда же она проснулась, то исчезло чувство тревожной и мучительной любви к Герцогу, страх, смешанный с удовольствием при звуках его голоса, больше не терзал ее, она словно забыла о своем увлечении. Она помнила про поцелуй, но для нее он стал означать не начало романа (как она надеялась до сна), а его счастливое завершение. Так что впоследствии Катя общалась с Герцогом спокойно, даже шутила и так же участвовала в словесных дуэлях, но больше не испытывала страсти. И была ему за это благодарна.
Не знаю, как ему удалось привести Катю в чувство таким способом, но Герцог после этого стал казаться еще более странным типом, чем раньше…
Пока Катя безмятежно излечивалась от любви во сне, ко мне пришла Клементина. С ней я не стала обсуждать происшедшее, хоть она и спросила, в чем причина моей странной задумчивости. Как она часто это делала, Клементина, болтая, разбирала шкатулку с моими украшениями. Маленькое колечко с лунным камнем выпало, зацепившись за бусы, и закатилось под кровать. Клементина сняла с колен шкатулку и, поставив на постель, где сидела, полезла доставать кольцо.
- Посмотри, что лежит у тебя под кроватью! – испуганно воскликнула она, показав лежащий на ладони катышек из светлых волос, слепленных воском. – Это твои волосы?
- Наверно, - пожав плечами, ответила я. – Что с того?
- А то, что кто-то пытается навредить тебе! – Клементина обеспокоенно нахмурилась. – Ведь это же магия! Колдовство!
- Да просто капнуло со свечи, может, ветер замел под кровать... – беспечно предположила я.
- Нет, нет, это порча! Посмотри, как слеплены волосы! Просто свеча так капнуть не может, да и потом, их надо снять с расчески.
- Ты права, - задумавшись, сказала я. – Кому понадобилось делать это?
Мне было неприятно, но не более того. Я не слишком верю в магию, чтобы принимать все близко к сердцу, зато Клементина была всерьез обеспокоена. Поразмышляв над тем, кто бы мог это сделать, мы решили, что возможность была только у Николетты.
Но зачем девушке наводить на меня порчу? Не понимаю… Я долго колебалась: может, показать ей этот пучок с волосами и прямо спросить? Но Клементина отговорила: лучше, если Николетта будет думать, что он еще на месте, ведь не могу же я сейчас вернуть ее в Италию. Я согласилась, но после этого неприятного открытия больше не могла доверять девушке и уже не общалась с ней так открыто и часто, как прежде. Этим я лишь усугубила свое положение, оставшись совершенно одинокой. Наша троица по разным причинам распалась, и теперь кроме Клементины меня редко кто сопровождал на приемы и прогулки.
Как-то раз мы договорились, что она придет ко мне на ужин. Герцог увез Катю смотреть представления, которые давались в честь праздника по всему острову в тех местах, где сохранились древние амфитеатры, а Вадик то ли тренировался с рыцарями, то ли ухлестывал за графиней.
Я велела Николетте накрыть стол в гостиной и отпустила к подруге в соседний дом. Там де ла Марш, похоже, собирал праздник, так как приглашал и нас, но у всех были свои планы на вечер, и мы вежливо отклонили приглашение. Николетта отправилась помогать подруге, пообещав прийти вскоре, чтобы убрать со стола после нашего тихого ужина. Я была рада избавиться от нее и не могла дождаться, когда она уйдет.
Сюрпризом в тот вечер стало то, что Клементина приехала не одна, а с Висконти. Заметив мое удивление, она, целуя меня, прошептала, что тот напросился поехать, потому что хотел поговорить со мной. Итак, вечер обещал быть далеко не самым приятным в жизни.
Я пригласила их в гостиную, Висконти разлил вино по бокалам.
- А где же фрукты? - спросила Клементина, садясь за стол.
- Николетта, наверно, оставила их на столике возле камина, - улыбнулась я и пошла за блюдом. Клементина бросилась следом помогать. Смеясь, мы поставили фрукты на стол и сели.
- Я хочу поднять бокал за то, чтобы вы поскорее помирились, - возбужденно заговорила Клементина. Она мне казалась в тот вечер нервной, а Висконти, напротив, был чем-то подавлен и, вопреки моим опасениям, не спешил уговаривать меня помириться с ним. Мы осушили бокалы, Висконти снова разлил вино. Непринужденно болтая, мы ели фрукты; я почувствовала себя немного легче, когда заметила, что Висконти не рвется вести беседу.
- А ты действительно очень похожа на мою сестру, - вдруг сказала Клементина.
