- Что же вы предлагаете? Посадить свободную и самостоятельную женщину под замок? – король посмотрел из окна каюты на голубое небо.
- Я предлагаю отказать донне Анне в разводе и обязать ее жить с мужем, если же она откажется, то вынудить ее уйти в монастырь. Но на свободе она опасней и тысячи демонов. Я не ручаюсь за духовное спокойствие вашего воинства, если среди него будет эта женщина. Посмотрите, о ней уже все говорят: она путешествует не с мужем, а на корабле герцога Бургундского! Они ведь были знакомы еще до ее замужества! Разве это не оскорбляет ваш слух, сир? А как она говорит с мужчинами? Как с равными, без смирения в голосе, не опуская глаз! Она посмела противоречить даже мне! Все вы находитесь под влиянием ее чар, поэтому воспринимаете ее не так, как должно, но меня, слава Богу, ими не обмануть, не прельстить. Эта женщина лицемерна и лжива, и уверен, это настоящий ящик Пандоры в нашем походе. Мы еще погорюем по ее милости. Сир, прошу вас, вмешайтесь в это дело сейчас, пока не поздно!
- Хорошо, - вздохнув, ответил король. – Я разберусь в этом, как только у меня появится свободное время. Но сейчас, Ваше Преосвященство, я хотел бы, чтобы вы поговорили с ее духовным отцом и испросили его мнения об этой женщине. Думаю, что такой уважаемый человек, как отец Джакомо, ничего от нас не скроет, и вы еще раз понаблюдаете за донной Анной.
- Хорошо, сир, я исполню вашу просьбу, - архиепископ недовольно сжал кулаки: он надеялся на более быстрый исход дела.
На второй день плавания Николетте сделалось только хуже. Она ничего не ела и лежала на кровати, не в силах подняться, ее мутило и укачивало. Мы с Катей предоставили служанке возможность отдыха и очень повеселились, обучаясь искусству одеваться без помощи прислуги. Наряды дам были довольно просты по сравнению с теми корсажами и широкими юбками, что ждали их в будущем, но с непривычки одеваться было непросто.
Особое место в жизни средневекового человека занимала нательная рубашка. В XIII веке вошло в моду расшивать рубашки золотыми и серебряными нитями, жемчугом. Иногда из тщеславия сорочку, расшитую итальянским шелком и жемчугом, выставляли на всеобщее обозрение: проймы углубляли, открывали декольте, делали дополнительные разрезы в одежде. Церковь осуждала подобные наряды, но рубашка все же проглядывала в костюмах, и скрытые узоры невольно разжигали воображение. Женская сорочка имела небольшие отверстия по бокам, на уровне талии, в которые вставлялась шнуровка, — с её помощью рубашку затягивали, делая фигуру более стройной. В мужском костюме рубаха прикрывала колени, а в женском — доходила до щиколоток. Сорочкам приписывалось большое значение в жизни владельца. Считалось, что через рубаху можно околдовать и приворожить человека, во время болезни в рубашке не ложились спать из страха заразить ее, расставались с рубахой неохотно, предпочитая до бесконечности латать ее и перешивать. Рубашками обменивались в знак побратимства и любви.
Преданность сорочке невольно порождала вопрос о гигиене и чистоте. Увы, вынуждена признать, что люди в Средние века мылись очень даже нечасто. Это приносило больше всего неприятностей нам, привыкшим к чистоте и приятным запахам. Мы с Катей старались мыться чаще и чаще менять сорочки, заставляя Николетту привыкать к тому, что наши нательные рубашки должны пахнуть свежестью, а не потом.
Под сорочку надевались тонкие штаны, доходившие до щиколоток, а к ним подвязывались чулки. На ноги надевались либо туфельки, либо деревянные сандалии на высокой платформе, в которых было очень удобно ходить по грязи.
На сорочку надевали верхнее платье, котту. В меру широкая и длинная, котта шилась из яркой материи: в XIII веке предпочитали зеленый, голубой и красный цвета; если мужская котта могла быть длиной до щиколоток или до середины икр, то женская не только полностью закрывала ноги, но и имела небольшой шлейф. У любой котты были длинные узкие рукава, которые шнуровались от локтя до кисти или же пристегивались на множество мелких пуговиц, что было практичнее и, учитывая красоту и изящество исполнения пуговиц, декоративнее. Пуговицы переливались светом драгоценных камней, эмали, блеском благородных металлов. Были и такие фасоны, в которых рукава надевались и пристегивались отдельно у плеча, это давало возможность к одной котте надевать разные рукава, по настроению.
Мы с Катей ни разу не были этому свидетелями, но Герцог д'Эсте рассказывал, что, поскольку фасоны и покрой рукавов для мужской и женской одежды были одинаковы, ими охотно обменивались влюбленные, а на турнирах, постепенно превращавшихся в увлекательный спектакль, восторженные зрительницы прилюдно срывали с себя рукава и дарили их вместе с лентами и кошельками особо приглянувшимся бойцам. Увидеть это у нас возможности не было, так как во Франции рыцарские турниры находились под строжайшим запретом короля.
Поверх котты обычно надевали сюрко. Их шили из наиболее ценной материи: тафты, драпа, тисненого бархата и чистейшего китайского шелка. По покрою сюрко было похоже на котту, но имело больший объем, иногда за счет клиньев, которые вставлялись в юбку. Оно деликатно обрисовывало только плечи и руки, а к низу постепенно расширялось и ложилось ровными складками. Женское сюрко могло шиться со шлейфом, в который плавно переходила спинка и который приходилось придерживать рукой. Шлейф и удлиненную по бокам юбку часто подбирали и закалывали на бедрах, показывая нижнее шелковое платье. Имея дело с однообразными покроями и формами, женщина могла проявить свою фантазию и изобретательность благодаря разнохарактерности самих драпировок. Тут не было равных Николетте, которая иногда так ловко драпировала меня, что даже самая неуклюжая походка становилась летящей и плавной, а разнообразие драпировок, подчас преображавших самые обыденные платья, вызывало зависть у дам.
Ткань была либо однотонной, либо украшена типичным европейским орнаментом - в виде ритмично повторяющихся мелких, незамысловатых рисунков. Россыпи квадратиков, звездочек, кружков, стилизованных цветков покрывали как плотные, так и самые тонкие материи. Тело, со всеми его индивидуальными особенностями, выявляло себя в движении, поскольку мягкая ткань обволакивала его, реагируя на каждый жест и даже вздох. Также в моде были сквозные детали – своеобразные окошки, разрезы на платье, куда вставлялась цветная подкладка.
Потратив целое утро на пристегивание рукавов и прически, мы с Катей вышли на палубу только к одиннадцати часам. Вадик уже вовсю тренировался с герцогом Бургундским, который вяло отбивался от прытких нападок Вадика, напоминая огромного льва, лениво гоняющего хвостом муху. Вадик уже весь взмок, прыгая вокруг рыцаря, а тот так и не сдвинулся с места, лишь изредка поворачиваясь то вправо, то влево. Приблизившись к де ла Маршу, который рядом с остальными рыцарями, смеясь, наблюдал за сражением, я заметила:
- Похоже, мой друг не слишком знаком с искусством битвы.
- Ну, что вы, донна Анна, - приветствуя меня, поклонился граф, - он очень даже неплох, вот только герцог очень сильный воин. Вашему другу повезло, он многому научится.
- Герцог невесел, - заметила я, - разве плохие новости омрачили его?
Де ла Марш очень странно посмотрел на меня, в его взгляде мелькнул на мгновение холодок.
- Вы не можете не знать, почему мой друг так грустен, донна Анна, разве может он веселиться после вчерашнего?
Я задумалась: что могло огорчить герцога? Его давняя любовь к донне и моя холодность? Но этот диалог происходит каждый день и тут нечему обижаться… Разве что… Закусив губу, я вдруг испугалась: а если герцог узнал, что мне доставили письмо с другого корабля? Это было ужасно, ведь я скомпрометировала честь донны! Неизвестно, что думает обо мне сейчас этот сумрачный рыцарь, измученный ревностью и догадками. Но я не представляла, как можно изменить ситуацию – признать, что мне доставили письмо, было выше меня. Ах, если бы Герцог был здесь! Уж он бы подсказал, как уладить это дело! Но ведь не только герцог Бургундский, но и де ла Марш знает о письме! И еще неизвестно скольким людям разболтал об этом оруженосец! Проклятый мальчишка! Болтун и сплетник! И как я могла симпатизировать ему?
Я сжала кулаки. Что они все сейчас думают об мне? Позор какой! Ну и влетит мне сегодня от отца Джакомо! Я с ужасом приготовилась выслушать длинную лекцию о том, как нужно вести себя благородной даме. «Ваша несдержанность удивляет меня, дочь моя, - уже звенело в ушах, - вы ставите себя в крайне невыгодное положение. Что подумают о замужней женщине, которая не только отказалась путешествовать рядом со своим супругом, но и принимает письма от других мужчин? Распущенность вам не к лицу, донна. Такой вы раньше не были».
Понуро направилась я к священнику, готовая принять на себя весь удар религиозной стихии. Но, вопреки моим ожиданиям, отец Джакомо ни словом не упомянул о письме. Мы разговаривали о совершенно других вещах, и тут меня начало мучить желание самой рассказать о том, что я получила письмо от Анвуайе и разорвала его. Мне хотелось услышать мнение священника, чтобы понять, насколько тяжек в глазах окружающих мой поступок. Отец Джакомо выслушал меня, скорбно качая головой.
- Очень хорошо, что ты рассказала мне об этом, дочь моя. Впредь будь осторожнее, не подвергай опасности свое доброе имя. Честь женщины легко замарать одним только словом, а чтобы смыть это пятно, потребуется много сил. Не рискуй понапрасну.
Я пообещала быть умнее и внимательнее, но утаила от священника, что все знают о полученном письме. То, что он не стал осуждать меня, придало мне сил. Я на миг забыла, насколько либеральнее, по сравнению с иными служителями церкви, был мой духовный отец. Мне казалось, что все поймут, что я невиновна, а герцог со временем успокоится и забудет об этом происшествии.
Второй день плавания прошел мучительно: герцог, хоть и пытался казаться веселым, был задумчив, но остальные ближе к вечеру уже спокойно смотрели на меня, я не чувствовала осуждения во взглядах. Вечер мы встречали вчетвером, стоя с де ла Маршем на носу корабля, несясь вперед между волнами и небом, испытывая чувство головокружительного полета. Мы весело болтали, вспоминая события накануне отъезда, как граф Пуатьерский вернулся во Францию и должен был приехать к нам уже в Египет, потом Вадик вдруг прервал графа и сказал, как видел сегодня герцога с лютней, и немного иронично описал, какой испуганной и маленькой выглядела лютня в огромных руках сильного герцога. Де ла Марш вдруг резко оборвал его:
- Вы, сир Уилфрид, возможно, не знаете, но герцог Бургундский прекрасно играет на музыкальных инструментах. Когда-то очень давно он еще и пел, и ему не было подобных среди певцов Юга.
- Так это его вчера назвал мастером оруженосец? – спросила я и осеклась, увидев, как злится граф.
- Вам ли этого не знать, донна Анна? – сухо бросил он. Я умолкла.
Катя задала вопрос, который не осмелилась задать я:
- А почему же он перестал петь?
Я, осмелев, подняла глаза на графа и увидела, что он все так же гневно смотрит на меня.
- Он был лучшим из лучших, мадам, песни любви лились из его уст, но он посвящал их только одной… только ей он пел и играл. Музыка спасала его от боли безответной любви, и он служил своей Прекрасной Даме, не смея коснуться и шлейфа ее платья, прося лишь разрешения воспевать ее в своих песнях, - граф говорил отрывисто, словно бросая мне в лицо сухие слова. – Но эта бессердечная Дама не ценила красоты песен, не понимала стремления творить, которое владело этим человеком. Она стала невестой другого и из тщеславия взяла с герцога слово никогда больше не петь любовных песен, наступила на горло самому лучшему трубадуру нашего времени!
- Как жестоко! – воскликнула Катя. – Она же не имела права!
Я почувствовала, что ненавижу донну Анну, ненавижу всей душой, и самым ужасным было то, что я ощущала ее вину, как свою. Не отрываясь, словно желая быть наказанной вполне, я смотрела в лицо де ла Маршу, принимая на себя весь поток его гнева. Это была мощная волна, от нее, казалось, дрожал воздух вокруг.
- Да, вы правы, та женщина не имела права лишать человека единственной радости в жизни. Она лишила его всего: любви, дружбы, творчества, песен. Она заставила его поклясться, он послушно умолк навеки и стал легендой еще до своей смерти. Он всегда поклонялся ей и не мог предположить, что расставание с музыкой окажется таким тяжелым. Но она уехала, и он остался в пустоте и безмолвии.
Катя быстро взглянула на меня и все поняла. Мне казалось, что от стыда за Анну и от жалости к герцогу горят щеки, но все, что оставалось, это смирно принимать на себя праведный гнев де ла Марша. Никогда еще я не видела его таким злым и агрессивным, особенно по отношению к даме. Наверно, он действительно был хорошим другом герцога и не понаслышке знал, как тот мучается. Как же больно было вчера герцогу выслушивать оруженосца! Как жаль, что я не знала об этом раньше!
Да так ли безгрешна и невинна была донна Анна, как рассказывал Герцог д`Эсте? Сотворить такое с любящим тебя человеком казалось мне жестоким и бессердечным поступком.
Чуть позже совсем другая мысль озарила меня: никто не знал о письме Анвуайе – это страдания герцога заставляли всех с осуждением смотреть на донну! Я избегала герцога Бургундского, считая, что мое отсутствие поможет ему успокоиться, и отважилась выползти на палубу только к закату. Герцог встретил меня, как всегда приветливо.
- Донна Анна, вы плохо переносите плавание? – спросил он, целуя мне руку.
- Моей служанке нездоровится, - ответила я, улыбнувшись как можно более тепло и сердечно. Мне казалось, что если я буду с ним мягче и любезнее, то как-то смягчу урон, нанесенный ему донной Анной.
На руках у меня спал Синтаксис, герцог взял его руками, одетыми в перчатки с огромными отворотами. Котенок от удовольствия выпустил маленькие коготочки, и они плавно впились в кожаную перчатку.
- Какое красивое, грациозное, беззащитное существо! – гладя малыша, произнес задумчиво герцог. – Но он может причинить боль, даже не задумываясь об этом. Для него это выражение привязанности, любви, это заложено в его природе: жестокость – часть его существования…
Я молчала, перед этим высоким и нежным человеком я чувствовала себя маленькой девочкой. Вдруг захотелось, чтобы герцог погладил по голове меня, а не Синтаксиса, нагло хрюкающего у него на ладони.
- Герцог, вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное? – к нам подбежал запыхавшийся рыцарь-блондин, тот, что разговаривал накануне с Катей. Оказалось, что он прибыл к нам на лодке, чтобы показать необычный улов. На палубе, в круге сбежавшихся людей: рыцарей, дам, слуг (матросы смотрели на добычу сверху, повиснув на реях и канатах) - лежало причудливое существо. Оно одинаково пугало и завораживало, не верилось, что такое чудовище существует на самом деле.
Трехметровое матовое тело с огромной раной на брюхе казалось мягким. Хвост рыбы был длинным и узким, тело бледно-розового цвета, с серыми плавниками. Морда была отвратительной: ее венчал устремленный вперед приплюснутый рог над огромной раскрытой пастью, украшенной тоненькими и очень длинными зубами.
- Я предлагаю отказать донне Анне в разводе и обязать ее жить с мужем, если же она откажется, то вынудить ее уйти в монастырь. Но на свободе она опасней и тысячи демонов. Я не ручаюсь за духовное спокойствие вашего воинства, если среди него будет эта женщина. Посмотрите, о ней уже все говорят: она путешествует не с мужем, а на корабле герцога Бургундского! Они ведь были знакомы еще до ее замужества! Разве это не оскорбляет ваш слух, сир? А как она говорит с мужчинами? Как с равными, без смирения в голосе, не опуская глаз! Она посмела противоречить даже мне! Все вы находитесь под влиянием ее чар, поэтому воспринимаете ее не так, как должно, но меня, слава Богу, ими не обмануть, не прельстить. Эта женщина лицемерна и лжива, и уверен, это настоящий ящик Пандоры в нашем походе. Мы еще погорюем по ее милости. Сир, прошу вас, вмешайтесь в это дело сейчас, пока не поздно!
- Хорошо, - вздохнув, ответил король. – Я разберусь в этом, как только у меня появится свободное время. Но сейчас, Ваше Преосвященство, я хотел бы, чтобы вы поговорили с ее духовным отцом и испросили его мнения об этой женщине. Думаю, что такой уважаемый человек, как отец Джакомо, ничего от нас не скроет, и вы еще раз понаблюдаете за донной Анной.
- Хорошо, сир, я исполню вашу просьбу, - архиепископ недовольно сжал кулаки: он надеялся на более быстрый исход дела.
ГЛАВА 14.
На второй день плавания Николетте сделалось только хуже. Она ничего не ела и лежала на кровати, не в силах подняться, ее мутило и укачивало. Мы с Катей предоставили служанке возможность отдыха и очень повеселились, обучаясь искусству одеваться без помощи прислуги. Наряды дам были довольно просты по сравнению с теми корсажами и широкими юбками, что ждали их в будущем, но с непривычки одеваться было непросто.
Особое место в жизни средневекового человека занимала нательная рубашка. В XIII веке вошло в моду расшивать рубашки золотыми и серебряными нитями, жемчугом. Иногда из тщеславия сорочку, расшитую итальянским шелком и жемчугом, выставляли на всеобщее обозрение: проймы углубляли, открывали декольте, делали дополнительные разрезы в одежде. Церковь осуждала подобные наряды, но рубашка все же проглядывала в костюмах, и скрытые узоры невольно разжигали воображение. Женская сорочка имела небольшие отверстия по бокам, на уровне талии, в которые вставлялась шнуровка, — с её помощью рубашку затягивали, делая фигуру более стройной. В мужском костюме рубаха прикрывала колени, а в женском — доходила до щиколоток. Сорочкам приписывалось большое значение в жизни владельца. Считалось, что через рубаху можно околдовать и приворожить человека, во время болезни в рубашке не ложились спать из страха заразить ее, расставались с рубахой неохотно, предпочитая до бесконечности латать ее и перешивать. Рубашками обменивались в знак побратимства и любви.
Преданность сорочке невольно порождала вопрос о гигиене и чистоте. Увы, вынуждена признать, что люди в Средние века мылись очень даже нечасто. Это приносило больше всего неприятностей нам, привыкшим к чистоте и приятным запахам. Мы с Катей старались мыться чаще и чаще менять сорочки, заставляя Николетту привыкать к тому, что наши нательные рубашки должны пахнуть свежестью, а не потом.
Под сорочку надевались тонкие штаны, доходившие до щиколоток, а к ним подвязывались чулки. На ноги надевались либо туфельки, либо деревянные сандалии на высокой платформе, в которых было очень удобно ходить по грязи.
На сорочку надевали верхнее платье, котту. В меру широкая и длинная, котта шилась из яркой материи: в XIII веке предпочитали зеленый, голубой и красный цвета; если мужская котта могла быть длиной до щиколоток или до середины икр, то женская не только полностью закрывала ноги, но и имела небольшой шлейф. У любой котты были длинные узкие рукава, которые шнуровались от локтя до кисти или же пристегивались на множество мелких пуговиц, что было практичнее и, учитывая красоту и изящество исполнения пуговиц, декоративнее. Пуговицы переливались светом драгоценных камней, эмали, блеском благородных металлов. Были и такие фасоны, в которых рукава надевались и пристегивались отдельно у плеча, это давало возможность к одной котте надевать разные рукава, по настроению.
Мы с Катей ни разу не были этому свидетелями, но Герцог д'Эсте рассказывал, что, поскольку фасоны и покрой рукавов для мужской и женской одежды были одинаковы, ими охотно обменивались влюбленные, а на турнирах, постепенно превращавшихся в увлекательный спектакль, восторженные зрительницы прилюдно срывали с себя рукава и дарили их вместе с лентами и кошельками особо приглянувшимся бойцам. Увидеть это у нас возможности не было, так как во Франции рыцарские турниры находились под строжайшим запретом короля.
Поверх котты обычно надевали сюрко. Их шили из наиболее ценной материи: тафты, драпа, тисненого бархата и чистейшего китайского шелка. По покрою сюрко было похоже на котту, но имело больший объем, иногда за счет клиньев, которые вставлялись в юбку. Оно деликатно обрисовывало только плечи и руки, а к низу постепенно расширялось и ложилось ровными складками. Женское сюрко могло шиться со шлейфом, в который плавно переходила спинка и который приходилось придерживать рукой. Шлейф и удлиненную по бокам юбку часто подбирали и закалывали на бедрах, показывая нижнее шелковое платье. Имея дело с однообразными покроями и формами, женщина могла проявить свою фантазию и изобретательность благодаря разнохарактерности самих драпировок. Тут не было равных Николетте, которая иногда так ловко драпировала меня, что даже самая неуклюжая походка становилась летящей и плавной, а разнообразие драпировок, подчас преображавших самые обыденные платья, вызывало зависть у дам.
Ткань была либо однотонной, либо украшена типичным европейским орнаментом - в виде ритмично повторяющихся мелких, незамысловатых рисунков. Россыпи квадратиков, звездочек, кружков, стилизованных цветков покрывали как плотные, так и самые тонкие материи. Тело, со всеми его индивидуальными особенностями, выявляло себя в движении, поскольку мягкая ткань обволакивала его, реагируя на каждый жест и даже вздох. Также в моде были сквозные детали – своеобразные окошки, разрезы на платье, куда вставлялась цветная подкладка.
Потратив целое утро на пристегивание рукавов и прически, мы с Катей вышли на палубу только к одиннадцати часам. Вадик уже вовсю тренировался с герцогом Бургундским, который вяло отбивался от прытких нападок Вадика, напоминая огромного льва, лениво гоняющего хвостом муху. Вадик уже весь взмок, прыгая вокруг рыцаря, а тот так и не сдвинулся с места, лишь изредка поворачиваясь то вправо, то влево. Приблизившись к де ла Маршу, который рядом с остальными рыцарями, смеясь, наблюдал за сражением, я заметила:
- Похоже, мой друг не слишком знаком с искусством битвы.
- Ну, что вы, донна Анна, - приветствуя меня, поклонился граф, - он очень даже неплох, вот только герцог очень сильный воин. Вашему другу повезло, он многому научится.
- Герцог невесел, - заметила я, - разве плохие новости омрачили его?
Де ла Марш очень странно посмотрел на меня, в его взгляде мелькнул на мгновение холодок.
- Вы не можете не знать, почему мой друг так грустен, донна Анна, разве может он веселиться после вчерашнего?
Я задумалась: что могло огорчить герцога? Его давняя любовь к донне и моя холодность? Но этот диалог происходит каждый день и тут нечему обижаться… Разве что… Закусив губу, я вдруг испугалась: а если герцог узнал, что мне доставили письмо с другого корабля? Это было ужасно, ведь я скомпрометировала честь донны! Неизвестно, что думает обо мне сейчас этот сумрачный рыцарь, измученный ревностью и догадками. Но я не представляла, как можно изменить ситуацию – признать, что мне доставили письмо, было выше меня. Ах, если бы Герцог был здесь! Уж он бы подсказал, как уладить это дело! Но ведь не только герцог Бургундский, но и де ла Марш знает о письме! И еще неизвестно скольким людям разболтал об этом оруженосец! Проклятый мальчишка! Болтун и сплетник! И как я могла симпатизировать ему?
Я сжала кулаки. Что они все сейчас думают об мне? Позор какой! Ну и влетит мне сегодня от отца Джакомо! Я с ужасом приготовилась выслушать длинную лекцию о том, как нужно вести себя благородной даме. «Ваша несдержанность удивляет меня, дочь моя, - уже звенело в ушах, - вы ставите себя в крайне невыгодное положение. Что подумают о замужней женщине, которая не только отказалась путешествовать рядом со своим супругом, но и принимает письма от других мужчин? Распущенность вам не к лицу, донна. Такой вы раньше не были».
Понуро направилась я к священнику, готовая принять на себя весь удар религиозной стихии. Но, вопреки моим ожиданиям, отец Джакомо ни словом не упомянул о письме. Мы разговаривали о совершенно других вещах, и тут меня начало мучить желание самой рассказать о том, что я получила письмо от Анвуайе и разорвала его. Мне хотелось услышать мнение священника, чтобы понять, насколько тяжек в глазах окружающих мой поступок. Отец Джакомо выслушал меня, скорбно качая головой.
- Очень хорошо, что ты рассказала мне об этом, дочь моя. Впредь будь осторожнее, не подвергай опасности свое доброе имя. Честь женщины легко замарать одним только словом, а чтобы смыть это пятно, потребуется много сил. Не рискуй понапрасну.
Я пообещала быть умнее и внимательнее, но утаила от священника, что все знают о полученном письме. То, что он не стал осуждать меня, придало мне сил. Я на миг забыла, насколько либеральнее, по сравнению с иными служителями церкви, был мой духовный отец. Мне казалось, что все поймут, что я невиновна, а герцог со временем успокоится и забудет об этом происшествии.
Второй день плавания прошел мучительно: герцог, хоть и пытался казаться веселым, был задумчив, но остальные ближе к вечеру уже спокойно смотрели на меня, я не чувствовала осуждения во взглядах. Вечер мы встречали вчетвером, стоя с де ла Маршем на носу корабля, несясь вперед между волнами и небом, испытывая чувство головокружительного полета. Мы весело болтали, вспоминая события накануне отъезда, как граф Пуатьерский вернулся во Францию и должен был приехать к нам уже в Египет, потом Вадик вдруг прервал графа и сказал, как видел сегодня герцога с лютней, и немного иронично описал, какой испуганной и маленькой выглядела лютня в огромных руках сильного герцога. Де ла Марш вдруг резко оборвал его:
- Вы, сир Уилфрид, возможно, не знаете, но герцог Бургундский прекрасно играет на музыкальных инструментах. Когда-то очень давно он еще и пел, и ему не было подобных среди певцов Юга.
- Так это его вчера назвал мастером оруженосец? – спросила я и осеклась, увидев, как злится граф.
- Вам ли этого не знать, донна Анна? – сухо бросил он. Я умолкла.
Катя задала вопрос, который не осмелилась задать я:
- А почему же он перестал петь?
Я, осмелев, подняла глаза на графа и увидела, что он все так же гневно смотрит на меня.
- Он был лучшим из лучших, мадам, песни любви лились из его уст, но он посвящал их только одной… только ей он пел и играл. Музыка спасала его от боли безответной любви, и он служил своей Прекрасной Даме, не смея коснуться и шлейфа ее платья, прося лишь разрешения воспевать ее в своих песнях, - граф говорил отрывисто, словно бросая мне в лицо сухие слова. – Но эта бессердечная Дама не ценила красоты песен, не понимала стремления творить, которое владело этим человеком. Она стала невестой другого и из тщеславия взяла с герцога слово никогда больше не петь любовных песен, наступила на горло самому лучшему трубадуру нашего времени!
- Как жестоко! – воскликнула Катя. – Она же не имела права!
Я почувствовала, что ненавижу донну Анну, ненавижу всей душой, и самым ужасным было то, что я ощущала ее вину, как свою. Не отрываясь, словно желая быть наказанной вполне, я смотрела в лицо де ла Маршу, принимая на себя весь поток его гнева. Это была мощная волна, от нее, казалось, дрожал воздух вокруг.
- Да, вы правы, та женщина не имела права лишать человека единственной радости в жизни. Она лишила его всего: любви, дружбы, творчества, песен. Она заставила его поклясться, он послушно умолк навеки и стал легендой еще до своей смерти. Он всегда поклонялся ей и не мог предположить, что расставание с музыкой окажется таким тяжелым. Но она уехала, и он остался в пустоте и безмолвии.
Катя быстро взглянула на меня и все поняла. Мне казалось, что от стыда за Анну и от жалости к герцогу горят щеки, но все, что оставалось, это смирно принимать на себя праведный гнев де ла Марша. Никогда еще я не видела его таким злым и агрессивным, особенно по отношению к даме. Наверно, он действительно был хорошим другом герцога и не понаслышке знал, как тот мучается. Как же больно было вчера герцогу выслушивать оруженосца! Как жаль, что я не знала об этом раньше!
Да так ли безгрешна и невинна была донна Анна, как рассказывал Герцог д`Эсте? Сотворить такое с любящим тебя человеком казалось мне жестоким и бессердечным поступком.
Чуть позже совсем другая мысль озарила меня: никто не знал о письме Анвуайе – это страдания герцога заставляли всех с осуждением смотреть на донну! Я избегала герцога Бургундского, считая, что мое отсутствие поможет ему успокоиться, и отважилась выползти на палубу только к закату. Герцог встретил меня, как всегда приветливо.
- Донна Анна, вы плохо переносите плавание? – спросил он, целуя мне руку.
- Моей служанке нездоровится, - ответила я, улыбнувшись как можно более тепло и сердечно. Мне казалось, что если я буду с ним мягче и любезнее, то как-то смягчу урон, нанесенный ему донной Анной.
На руках у меня спал Синтаксис, герцог взял его руками, одетыми в перчатки с огромными отворотами. Котенок от удовольствия выпустил маленькие коготочки, и они плавно впились в кожаную перчатку.
- Какое красивое, грациозное, беззащитное существо! – гладя малыша, произнес задумчиво герцог. – Но он может причинить боль, даже не задумываясь об этом. Для него это выражение привязанности, любви, это заложено в его природе: жестокость – часть его существования…
Я молчала, перед этим высоким и нежным человеком я чувствовала себя маленькой девочкой. Вдруг захотелось, чтобы герцог погладил по голове меня, а не Синтаксиса, нагло хрюкающего у него на ладони.
- Герцог, вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное? – к нам подбежал запыхавшийся рыцарь-блондин, тот, что разговаривал накануне с Катей. Оказалось, что он прибыл к нам на лодке, чтобы показать необычный улов. На палубе, в круге сбежавшихся людей: рыцарей, дам, слуг (матросы смотрели на добычу сверху, повиснув на реях и канатах) - лежало причудливое существо. Оно одинаково пугало и завораживало, не верилось, что такое чудовище существует на самом деле.
Трехметровое матовое тело с огромной раной на брюхе казалось мягким. Хвост рыбы был длинным и узким, тело бледно-розового цвета, с серыми плавниками. Морда была отвратительной: ее венчал устремленный вперед приплюснутый рог над огромной раскрытой пастью, украшенной тоненькими и очень длинными зубами.
