Митька выхватил у Валерия ружье и на ходу стал разбирать его, чтобы спрятать под куртку. Отстегнув цевье и отделив ствол от приклада, товарищ набросил ремень на шею и болтающиеся две части ружья закрыл курткой, застегнув на ней длинный замок. Через несколько секунд друзья без оглядки неслись по направлению к дому. Они уже добрались с пашни до окраины города и вдруг вновь услышали визг раненной собаки, что все ещё слышался с того далёкого места, откуда они только что сбежали. Собачка, наверное, после долгих мучений умерла от потери крови, и Валерий помнил, что, примерно, в течение месяца каждое утро после пробуждения ему обязательно виделась та ужасная картина с беспомощной и истекающей кровью маленькой собачонкой. Он больше не ходил в ту сторону, боясь обнаружить умершее из-за его выстрела несчастное животное. Валерий не хотел найти мёртвую малютку, а не зная этого точно, он успокаивающе надеялся, что не убил беззащитную собачонку.
«Почему этот случай мне пришёл сейчас на память?.. Я должен учесть тот опыт и умертвить жертву с одного выстрела?.. Или это мне напоминает, что я уже стрелял в живое существо и это не страшно, и не впервой для меня?.. Несомненно, я должен быть хладнокровным и не допустить оплошности. Хотя одно дело говорить это, а другое — исполнить. Стрелять в собаку я мог без серьёзных последствий, а убив эту женщину, я, возможно, потеряю жизнь в тюрьме, если после разоблачения не решусь прежде застрелиться… По сути, я могу её выпустить и сесть на восемь лет, и после освобождения мне исполнится только тридцать восемь! А вдруг мне дадут больше? Теперь, как совершеннолетний рецидивист по изнасилованию, я попадаю под максимальную санкцию наказания — от восьми до пятнадцати лет. Однако теперь моя жертва взрослая женщина, и за неё судья не решится дать максимальный срок… С другой стороны, я крепко её побил. Полагаться на то, какой срок даст мне судья, — я не могу… Закон допускает назначить мне пятнадцать лет за изнасилование этой женщины, но тогда лучше убить эту бабу и сохранить шанс остаться на свободе… Самое непереносимое и унизительное — это сидеть в тюрьме второй раз за изнасилование… Все будут только презрительно смеяться надо мной, и я все равно буду вынужден повеситься… Все! Решено! Я не должен возвращаться к этой теме опять и опять. Я должен впредь обдумывать только безупречность исполнения всего намеченного…» — закончил рассуждать Бурцев и почувствовал неожиданно облегчение, будто главное он уже сделал.
Бурцев проснулся без будильника. Понедельник неожиданно для него оказался солнечным, но по-прежнему холодным. В квартире стояла тишина, а в лучах полуденного солнца, проникающих в спальню через незашторенное окно, он видел светящиеся пылинки в воздухе. Это напомнило ему кухню в детстве, освещённую таким же ярким солнечным светом с редкими пылинками, парящими в неподвижном воздухе. «Мама, наверное, ушла в магазин…» — предположил Валерий, и ему с тревогой вспомнился весь прошедший день, и все проблемы, связанные с этим днём. «Как плохо, что все, что я наметил, ещё не исполнено и только предстоит сделать… Хорошо бы успеть уйти до прихода матери. Необходимо как можно скорее все закончить», — вселяя уверенность, напомнил себе Бурцев и быстро встал с кровати. Он по привычке энергично присел несколько раз сначала на одной ноге, а потом - на другой, придерживаясь руками о стенку, затем три раза наклонился с прямыми ногами вперёд и дотянулся кончиками пальцев до пола. «Что я делаю? Зачем я сегодня занимаюсь зарядкой? Я веду себя так, словно не было вчерашнего ужасного дня, а сам боюсь и не представляю, как смогу выполнить всё, что задумал?.. Как смогу нажать на спусковой крючок?.. Если захочешь жить - нажмёшь! Нужно быстрее уходить из дома…» — мысленно говорил себе Бурцев.
Через несколько минут он уже принял душ, почистил зубы, побрился и освежился лосьоном. Этот лосьон он по высокой цене купил на барахолке и поэтому долго не решался им пользоваться. «Зачем я именно сегодня открыл этот лосьон?.. Зачем я хочу понравиться этой женщине, которую намерен лишить жизни? Какое-то безумие…» — подумал Бурцев и через минуту неосознанно выбрал в шифоньере новый серый костюм и новую белую рубашку. «Почему я надеваю новые и лучшие тряпки?.. Мне придётся копать могилу для этой женщины... Я одеваюсь так, будто сам намериваюсь лечь сегодня в гроб…» — опять подумал Валерий о нелогичности своих действий. «Она понравилась мне вчера?.. Вот в чем дело! Вот почему я надеваю все новое сегодня. Это помешательство… или выбор одежды оказался случайным?.. Да-да, я одеваюсь, как нормальный мужчина идущий к женщине… Нет, ты в большей мере хочешь усыпить её бдительность, чем просто понравиться… Удивительно, но я жажду опять близости с ней… Это так по-новому волнительно, когда жертва тебе подчиняется беспрекословно, а ты, несмотря на её послушание, груб с нею…» — подумал Бурцев, натягивая высокие чёрные носки на безволосые икры ног, стёртые жёсткими голенищами лагерных кирзовых сапог, что опять напомнило ему восьмилетний кошмар неволи. «Нужно быстрее уходить, чтобы не увидеться с мамой… Её и мои глаза не должны встретиться сегодня…» — сказал себе Валерий и спешно надел с помощью длинной обувной ложки новые чёрные туфли на тонкой кожаной подошве. Потом он вспомнил, что нужно взять деньги в спальне и тотчас прошёл туда. Бурцев раскрыл шифоньер и залез во внутренний карман нового серого плаща за деньгами, потом он подумал, что лучше надеть этот плащ. Через две минуты Валерий уже бежал прочь от дома в направлении центра города. «Все! Мама меня уже не встретит…» — с облегчением подумал Бурцев и направился в сторону магазина спортивных и охотничьих товаров. Пройдя шагов сто, он вдруг вспомнил, что забыл дома взять водку. «Возвращаться не стану — плохая примета… Хотя, куда ещё хуже. Может, это и неплохо, что я забыл её. Нужно купить армянский или грузинский коньяк — эти напитки намного приличней. А где я их куплю?.. Я уже давно в винных магазинах ничего не видел кроме двух сортов водки — «Русской» и «Пшеничной»… Нужно зайти в ресторан и попросить официантку с переплатой продать две бутылки коньяка навынос», — подумал Валерий, опять забыв, что он едет к женщине, которая является его пленницей и которая по его требованию будет пить и спирт, если он потребует.
В отделе охотничьих товаров при магазине спортивного инвентаря Бурцеву на глаза попался спальный мешок защитного цвета из брезентовой ткани.
— Девушка, этот спальный мешок непромокаемый?
— Да. Он спасает от сырости и даже, по-моему, от дождя, — ответила продавец, трогая на ощупь ткань мешка, и добавила, что на витрине это последний.
— Как в него пролазить? — спросил Бурцев, памятуя о том, что надевать его на труп будет делом хлопотным и неприятным.
— Он на «молнии» и расстёгивается на всю длину, — продавец отогнула часть ткани, что закрывала замок от попадания влаги.
— Хорошо! Я могу купить его?
— Идите в кассу и выбейте чек на двести пятьдесят шесть рублей в отдел «Охота и рыбалка».
Бурцев невольно подумал, что находясь в переполненном людьми магазине, он один покупал товар, непредназначенный его прямому назначению. Все покупатели придирчиво изучали витрины и товар закрепленный на стенах. Никто в мире сейчас не знал его планов, и никто не сможет по его виду и поведению определить его намерения, но Валерий заметил, что когда разговаривал с продавщицей, то не мог уверенно смотреть той в глаза. Ему казалось, что если он чуть подольше станет смотреть на неё, то она поймёт, что он покупает спальный мешок, чтобы положить в него труп. «Я ещё никого не убил, а мне уже кажется, что можно по моим глазам разгадать мои чёрные помыслы. Это первое ощущение… Необходимо с этим жить и стараться чувствовать себя праведником — спокойно и невозмутимо смотреть людям в глаза… Главное помнить, что ты невиновен… как солдат на войне, который вынужден убивать, чтобы не убили его», — наставлял мысленно себя Валерий, не заметив, что уже стоит на улице с плотно увязанным в круглый тюк спальным мешком. «Теперь нужно купить ей колготки и нижнее белье. Колготок нужно купить несколько, чтобы она не сомневалась, что точно сегодня будет жить…» — с удовлетворением подумал Бурцев, поражаясь своей вероломной сообразительности. Он начал невольно приучать себя все обдумывать с позиции человека, любая оплошность которого смертельна.
— Мне нужно купить жене колготки, но я не знаю её размера… Она примерно с вас ростом и похожей комплекции… — тихим голосом сказал Бурцев молодой девушке продавцу в отделе женского белья в универмаге. Работница заулыбалась понимающе на его шёпот.
— Выбейте в шестой кассе чек на двадцать пять рублей, и подходите ко мне.
— Мне необходим чёрный цвет и трое колготок… Ещё мне нужно выбрать трусы для неё… — ещё тише прошептал Бурцев, вспомнив, как в клочья разорвал вчера на жертве колготки и трусы, постепенно чувствуя, что его лицо начинает гореть.
— Выберите из этих и скажите мне, — девушка указала на стеклянный шкаф с трусами.
— Вот эти и эти, — быстро ткнул пальцем Бурцев, замечая боковым зрением, что две другие продавщицы и одна женщина покупатель смотрят на него.
— Семьдесят пять рублей за колготки и шестьдесят рублей за трусы! Итого: сто тридцать пять рублей! Это импорт, поэтому ваша жена оценит по достоинству вашу покупку, — сказала девушка с одобряющей улыбкой.
— Хорошо, — тихо ответил Бурцев и направился в толпу.
— Молодой человек! Касса нашего отдела в другой стороне! — громко сказала продавец, и Бурцеву почудилось, что все люди одновременно, как по команде, обернулись на её голос и посмотрели на него. «Господи, мало того, что неприлично и неприятно делать покупки в отделе женского белья, судя по реакции продавцов и покупателей, но ещё все эти принадлежности очень дороги... Средняя месячная зарплата рабочего человека двести пятьдесят рублей, а колготки стоят двадцать пять!» — невольно с сожалением и удивлением подумал Валерий.
Бурцев не стал заходить в продовольственный магазин, где с улицы через высокие стеклянные витрины видно было большое скопление народа. Валерий знал, что там без очереди ничего не купить. Несмотря на то, что в стране уже полгода как пришёл новый руководитель в лице завораживающего своей относительной молодостью и открытостью Горбачев, положение с продуктами в магазинах только ухудшалось. Глядя по телевизору на выход в народ с иголочки одетого и ухоженного нового генерального секретаря в сопровождении жены конвоира, Бурцева не покидало ощущение, что эти люди неискренние и некомпетентные, когда ведут разговоры в толпе. Жена Горбачева по ощущению словно не была уверена в моральной устойчивости мужа и потому везде сопровождала его. Как у многих видных во власти людей, у Горбачева в молодости, возможно, случались истории на стороне, и его некрасивой жене это было известно. Бурцеву казалось, что разговаривая с людьми, Горбачев с женой не перестают думать о том впечатлении, которое они производят на людей и на прессу по сравнению с прежними старыми генеральными секретарями, что Горбачев с женой ни на минуту не перестают думать о себе, о своей семье и не вслушиваются в задаваемые вопросы из толпы. Он, Горбачев, старался громко и увлечённо говорить с окружающими его людьми подробно о маловажных деталях какой-нибудь проблемы, пресекая тем самым возможность вставить кому-либо из толпы острый вопрос. Валерий понимал, что правители, которые в своих странах закрывают глаза на нечестность выборов, непременно недооценивают народ и считают его подверженным манипуляциям. Однако свободы с приходом Горбачева стало прибавляться, и это, очевидно, не заслуга его ума, а заслуга его неспособности управлять страной тщательно и кропотливо, вникая во все детали жизни огромной страны, что все равно внушало надежду на лучшие изменения в не очень отдалённом будущем. На долю Горбачева выпало предписание с неба, и он в силу своего ума и характера не мог не исполнить этого предписания, иногда вопреки своим партийным установкам. Как можно утверждать, что нет Бога после появления в Советском Союзе такого сомневающегося во всем и не очень решительного правителя? Видимо, все крупные страны ждёт приход подобных правителей, чтобы раздробить их и сделать управление мелких образований более продуктивным. Настолько советский эксперимент был оторван от природы человека, что самый неумелый правитель, ничего не делая, неизбежно бы улучшил жизнь после падения коммунизма. Бурцев не мог знать этого верно в силу молодости, но предчувствовал что-то неладное с теорией коммунизма, фальшь которой он чувствовал в повседневной жизни.
Перейдя площадь, Валерий оказался на территории центрального рынка, где разнообразие продуктов ошеломляло, наравне с ценами на эти самые продукты. Бурцев потратил больше часа, набирая фрукты, овощи, зелень, ветчину, домашнюю колбасу в натуральной оболочке, парную нежирную свинину и тёплый свежий хлеб. Там же на рынке в ярко-синем киоске разливного красного вина он уговорил продавца грузина в огромной фуражке с чёрной щетиной на пухлых щеках найти ему две бутылки коньяка. Валерий почти не занимался закупками продуктов, и это был один из редких случаев. Ему приходилось только в кафе покупать зажаренных цыплят табака навынос для закуски с друзьями после ночной смены перед уходом на выходные. Все покупки для дома за него проделывала мать, которая умудрялась, экономя его деньги, всегда где-нибудь накупить, несмотря на очереди, разных продуктов, никогда не заходя на дорогой рынок. С руками занятыми всевозможными пакетами и тюком со спальным мешком Бурцев опять вышел на площадь.
— Друг, до Колюшево за пятёрку довезёшь?
— Садись, — не задумываясь, ответил таксист. Валерий умышленно попросился к незнакомому водителю, хотя это было не очень сложно: машин из его парка на стоянке не оказалось.
Подъезжая к отцовскому деревенскому дому, Бурцев невольно ощутил тревогу, но беспокоиться не стоило. К дому никто не подходил и никто от него не отходил. Песочная дорожка перед воротами и вчерашние следы его машины были смыты ночным дождиком, а свежие отпечатки колес или обуви отсутствовали. Бурцев отпустил такси и подошёл к железным воротам. В конце единственной улицы в деревне он увидел согбенную старушку, которая переходила дорогу в сопровождении рыже-серо-белой кошки с поднятым трубой хвостом. Валерий прислушался, но кругом было тихо, и только верхушки высоких деревьев вдоль улицы шумели ещё зелёной листвой. «Вдруг за забором меня уже ждёт милицейская засада?.. У меня даже нет оружия. Если милиции нет, то впредь мне обязательно нужно носить с собой пистолет, несмотря на то, что он старенький и может самопроизвольно выстрелить… Необходимо его носить с собой, а обойму с патронами вынимать и хранить отдельно в другом кармане…» — подумал Бурцев, но заметил, что невзирая на то, что был совершенно уверен в отсутствии всякой засады, в рассуждениях использовал слово «если». Самоуверенность всегда опасна — это он знал по лагерному опыту. Суеверие — это всё-таки признание, что кто-то определяет нашу судьбу свыше, и Валерий часто в неволе находил этому подтверждение. Вера и неверие постоянно чередовались в рассуждениях Бурцева.
«Почему этот случай мне пришёл сейчас на память?.. Я должен учесть тот опыт и умертвить жертву с одного выстрела?.. Или это мне напоминает, что я уже стрелял в живое существо и это не страшно, и не впервой для меня?.. Несомненно, я должен быть хладнокровным и не допустить оплошности. Хотя одно дело говорить это, а другое — исполнить. Стрелять в собаку я мог без серьёзных последствий, а убив эту женщину, я, возможно, потеряю жизнь в тюрьме, если после разоблачения не решусь прежде застрелиться… По сути, я могу её выпустить и сесть на восемь лет, и после освобождения мне исполнится только тридцать восемь! А вдруг мне дадут больше? Теперь, как совершеннолетний рецидивист по изнасилованию, я попадаю под максимальную санкцию наказания — от восьми до пятнадцати лет. Однако теперь моя жертва взрослая женщина, и за неё судья не решится дать максимальный срок… С другой стороны, я крепко её побил. Полагаться на то, какой срок даст мне судья, — я не могу… Закон допускает назначить мне пятнадцать лет за изнасилование этой женщины, но тогда лучше убить эту бабу и сохранить шанс остаться на свободе… Самое непереносимое и унизительное — это сидеть в тюрьме второй раз за изнасилование… Все будут только презрительно смеяться надо мной, и я все равно буду вынужден повеситься… Все! Решено! Я не должен возвращаться к этой теме опять и опять. Я должен впредь обдумывать только безупречность исполнения всего намеченного…» — закончил рассуждать Бурцев и почувствовал неожиданно облегчение, будто главное он уже сделал.
ГЛАВА 7
Бурцев проснулся без будильника. Понедельник неожиданно для него оказался солнечным, но по-прежнему холодным. В квартире стояла тишина, а в лучах полуденного солнца, проникающих в спальню через незашторенное окно, он видел светящиеся пылинки в воздухе. Это напомнило ему кухню в детстве, освещённую таким же ярким солнечным светом с редкими пылинками, парящими в неподвижном воздухе. «Мама, наверное, ушла в магазин…» — предположил Валерий, и ему с тревогой вспомнился весь прошедший день, и все проблемы, связанные с этим днём. «Как плохо, что все, что я наметил, ещё не исполнено и только предстоит сделать… Хорошо бы успеть уйти до прихода матери. Необходимо как можно скорее все закончить», — вселяя уверенность, напомнил себе Бурцев и быстро встал с кровати. Он по привычке энергично присел несколько раз сначала на одной ноге, а потом - на другой, придерживаясь руками о стенку, затем три раза наклонился с прямыми ногами вперёд и дотянулся кончиками пальцев до пола. «Что я делаю? Зачем я сегодня занимаюсь зарядкой? Я веду себя так, словно не было вчерашнего ужасного дня, а сам боюсь и не представляю, как смогу выполнить всё, что задумал?.. Как смогу нажать на спусковой крючок?.. Если захочешь жить - нажмёшь! Нужно быстрее уходить из дома…» — мысленно говорил себе Бурцев.
Через несколько минут он уже принял душ, почистил зубы, побрился и освежился лосьоном. Этот лосьон он по высокой цене купил на барахолке и поэтому долго не решался им пользоваться. «Зачем я именно сегодня открыл этот лосьон?.. Зачем я хочу понравиться этой женщине, которую намерен лишить жизни? Какое-то безумие…» — подумал Бурцев и через минуту неосознанно выбрал в шифоньере новый серый костюм и новую белую рубашку. «Почему я надеваю новые и лучшие тряпки?.. Мне придётся копать могилу для этой женщины... Я одеваюсь так, будто сам намериваюсь лечь сегодня в гроб…» — опять подумал Валерий о нелогичности своих действий. «Она понравилась мне вчера?.. Вот в чем дело! Вот почему я надеваю все новое сегодня. Это помешательство… или выбор одежды оказался случайным?.. Да-да, я одеваюсь, как нормальный мужчина идущий к женщине… Нет, ты в большей мере хочешь усыпить её бдительность, чем просто понравиться… Удивительно, но я жажду опять близости с ней… Это так по-новому волнительно, когда жертва тебе подчиняется беспрекословно, а ты, несмотря на её послушание, груб с нею…» — подумал Бурцев, натягивая высокие чёрные носки на безволосые икры ног, стёртые жёсткими голенищами лагерных кирзовых сапог, что опять напомнило ему восьмилетний кошмар неволи. «Нужно быстрее уходить, чтобы не увидеться с мамой… Её и мои глаза не должны встретиться сегодня…» — сказал себе Валерий и спешно надел с помощью длинной обувной ложки новые чёрные туфли на тонкой кожаной подошве. Потом он вспомнил, что нужно взять деньги в спальне и тотчас прошёл туда. Бурцев раскрыл шифоньер и залез во внутренний карман нового серого плаща за деньгами, потом он подумал, что лучше надеть этот плащ. Через две минуты Валерий уже бежал прочь от дома в направлении центра города. «Все! Мама меня уже не встретит…» — с облегчением подумал Бурцев и направился в сторону магазина спортивных и охотничьих товаров. Пройдя шагов сто, он вдруг вспомнил, что забыл дома взять водку. «Возвращаться не стану — плохая примета… Хотя, куда ещё хуже. Может, это и неплохо, что я забыл её. Нужно купить армянский или грузинский коньяк — эти напитки намного приличней. А где я их куплю?.. Я уже давно в винных магазинах ничего не видел кроме двух сортов водки — «Русской» и «Пшеничной»… Нужно зайти в ресторан и попросить официантку с переплатой продать две бутылки коньяка навынос», — подумал Валерий, опять забыв, что он едет к женщине, которая является его пленницей и которая по его требованию будет пить и спирт, если он потребует.
В отделе охотничьих товаров при магазине спортивного инвентаря Бурцеву на глаза попался спальный мешок защитного цвета из брезентовой ткани.
— Девушка, этот спальный мешок непромокаемый?
— Да. Он спасает от сырости и даже, по-моему, от дождя, — ответила продавец, трогая на ощупь ткань мешка, и добавила, что на витрине это последний.
— Как в него пролазить? — спросил Бурцев, памятуя о том, что надевать его на труп будет делом хлопотным и неприятным.
— Он на «молнии» и расстёгивается на всю длину, — продавец отогнула часть ткани, что закрывала замок от попадания влаги.
— Хорошо! Я могу купить его?
— Идите в кассу и выбейте чек на двести пятьдесят шесть рублей в отдел «Охота и рыбалка».
Бурцев невольно подумал, что находясь в переполненном людьми магазине, он один покупал товар, непредназначенный его прямому назначению. Все покупатели придирчиво изучали витрины и товар закрепленный на стенах. Никто в мире сейчас не знал его планов, и никто не сможет по его виду и поведению определить его намерения, но Валерий заметил, что когда разговаривал с продавщицей, то не мог уверенно смотреть той в глаза. Ему казалось, что если он чуть подольше станет смотреть на неё, то она поймёт, что он покупает спальный мешок, чтобы положить в него труп. «Я ещё никого не убил, а мне уже кажется, что можно по моим глазам разгадать мои чёрные помыслы. Это первое ощущение… Необходимо с этим жить и стараться чувствовать себя праведником — спокойно и невозмутимо смотреть людям в глаза… Главное помнить, что ты невиновен… как солдат на войне, который вынужден убивать, чтобы не убили его», — наставлял мысленно себя Валерий, не заметив, что уже стоит на улице с плотно увязанным в круглый тюк спальным мешком. «Теперь нужно купить ей колготки и нижнее белье. Колготок нужно купить несколько, чтобы она не сомневалась, что точно сегодня будет жить…» — с удовлетворением подумал Бурцев, поражаясь своей вероломной сообразительности. Он начал невольно приучать себя все обдумывать с позиции человека, любая оплошность которого смертельна.
— Мне нужно купить жене колготки, но я не знаю её размера… Она примерно с вас ростом и похожей комплекции… — тихим голосом сказал Бурцев молодой девушке продавцу в отделе женского белья в универмаге. Работница заулыбалась понимающе на его шёпот.
— Выбейте в шестой кассе чек на двадцать пять рублей, и подходите ко мне.
— Мне необходим чёрный цвет и трое колготок… Ещё мне нужно выбрать трусы для неё… — ещё тише прошептал Бурцев, вспомнив, как в клочья разорвал вчера на жертве колготки и трусы, постепенно чувствуя, что его лицо начинает гореть.
— Выберите из этих и скажите мне, — девушка указала на стеклянный шкаф с трусами.
— Вот эти и эти, — быстро ткнул пальцем Бурцев, замечая боковым зрением, что две другие продавщицы и одна женщина покупатель смотрят на него.
— Семьдесят пять рублей за колготки и шестьдесят рублей за трусы! Итого: сто тридцать пять рублей! Это импорт, поэтому ваша жена оценит по достоинству вашу покупку, — сказала девушка с одобряющей улыбкой.
— Хорошо, — тихо ответил Бурцев и направился в толпу.
— Молодой человек! Касса нашего отдела в другой стороне! — громко сказала продавец, и Бурцеву почудилось, что все люди одновременно, как по команде, обернулись на её голос и посмотрели на него. «Господи, мало того, что неприлично и неприятно делать покупки в отделе женского белья, судя по реакции продавцов и покупателей, но ещё все эти принадлежности очень дороги... Средняя месячная зарплата рабочего человека двести пятьдесят рублей, а колготки стоят двадцать пять!» — невольно с сожалением и удивлением подумал Валерий.
Бурцев не стал заходить в продовольственный магазин, где с улицы через высокие стеклянные витрины видно было большое скопление народа. Валерий знал, что там без очереди ничего не купить. Несмотря на то, что в стране уже полгода как пришёл новый руководитель в лице завораживающего своей относительной молодостью и открытостью Горбачев, положение с продуктами в магазинах только ухудшалось. Глядя по телевизору на выход в народ с иголочки одетого и ухоженного нового генерального секретаря в сопровождении жены конвоира, Бурцева не покидало ощущение, что эти люди неискренние и некомпетентные, когда ведут разговоры в толпе. Жена Горбачева по ощущению словно не была уверена в моральной устойчивости мужа и потому везде сопровождала его. Как у многих видных во власти людей, у Горбачева в молодости, возможно, случались истории на стороне, и его некрасивой жене это было известно. Бурцеву казалось, что разговаривая с людьми, Горбачев с женой не перестают думать о том впечатлении, которое они производят на людей и на прессу по сравнению с прежними старыми генеральными секретарями, что Горбачев с женой ни на минуту не перестают думать о себе, о своей семье и не вслушиваются в задаваемые вопросы из толпы. Он, Горбачев, старался громко и увлечённо говорить с окружающими его людьми подробно о маловажных деталях какой-нибудь проблемы, пресекая тем самым возможность вставить кому-либо из толпы острый вопрос. Валерий понимал, что правители, которые в своих странах закрывают глаза на нечестность выборов, непременно недооценивают народ и считают его подверженным манипуляциям. Однако свободы с приходом Горбачева стало прибавляться, и это, очевидно, не заслуга его ума, а заслуга его неспособности управлять страной тщательно и кропотливо, вникая во все детали жизни огромной страны, что все равно внушало надежду на лучшие изменения в не очень отдалённом будущем. На долю Горбачева выпало предписание с неба, и он в силу своего ума и характера не мог не исполнить этого предписания, иногда вопреки своим партийным установкам. Как можно утверждать, что нет Бога после появления в Советском Союзе такого сомневающегося во всем и не очень решительного правителя? Видимо, все крупные страны ждёт приход подобных правителей, чтобы раздробить их и сделать управление мелких образований более продуктивным. Настолько советский эксперимент был оторван от природы человека, что самый неумелый правитель, ничего не делая, неизбежно бы улучшил жизнь после падения коммунизма. Бурцев не мог знать этого верно в силу молодости, но предчувствовал что-то неладное с теорией коммунизма, фальшь которой он чувствовал в повседневной жизни.
Перейдя площадь, Валерий оказался на территории центрального рынка, где разнообразие продуктов ошеломляло, наравне с ценами на эти самые продукты. Бурцев потратил больше часа, набирая фрукты, овощи, зелень, ветчину, домашнюю колбасу в натуральной оболочке, парную нежирную свинину и тёплый свежий хлеб. Там же на рынке в ярко-синем киоске разливного красного вина он уговорил продавца грузина в огромной фуражке с чёрной щетиной на пухлых щеках найти ему две бутылки коньяка. Валерий почти не занимался закупками продуктов, и это был один из редких случаев. Ему приходилось только в кафе покупать зажаренных цыплят табака навынос для закуски с друзьями после ночной смены перед уходом на выходные. Все покупки для дома за него проделывала мать, которая умудрялась, экономя его деньги, всегда где-нибудь накупить, несмотря на очереди, разных продуктов, никогда не заходя на дорогой рынок. С руками занятыми всевозможными пакетами и тюком со спальным мешком Бурцев опять вышел на площадь.
— Друг, до Колюшево за пятёрку довезёшь?
— Садись, — не задумываясь, ответил таксист. Валерий умышленно попросился к незнакомому водителю, хотя это было не очень сложно: машин из его парка на стоянке не оказалось.
Подъезжая к отцовскому деревенскому дому, Бурцев невольно ощутил тревогу, но беспокоиться не стоило. К дому никто не подходил и никто от него не отходил. Песочная дорожка перед воротами и вчерашние следы его машины были смыты ночным дождиком, а свежие отпечатки колес или обуви отсутствовали. Бурцев отпустил такси и подошёл к железным воротам. В конце единственной улицы в деревне он увидел согбенную старушку, которая переходила дорогу в сопровождении рыже-серо-белой кошки с поднятым трубой хвостом. Валерий прислушался, но кругом было тихо, и только верхушки высоких деревьев вдоль улицы шумели ещё зелёной листвой. «Вдруг за забором меня уже ждёт милицейская засада?.. У меня даже нет оружия. Если милиции нет, то впредь мне обязательно нужно носить с собой пистолет, несмотря на то, что он старенький и может самопроизвольно выстрелить… Необходимо его носить с собой, а обойму с патронами вынимать и хранить отдельно в другом кармане…» — подумал Бурцев, но заметил, что невзирая на то, что был совершенно уверен в отсутствии всякой засады, в рассуждениях использовал слово «если». Самоуверенность всегда опасна — это он знал по лагерному опыту. Суеверие — это всё-таки признание, что кто-то определяет нашу судьбу свыше, и Валерий часто в неволе находил этому подтверждение. Вера и неверие постоянно чередовались в рассуждениях Бурцева.
