— Камеры наблюдения — мои свидетели. Архивы — это не прошлое, а отпечатки выбора. Наблюдательная документалистика — это раскопки надежд, — говорит Келли в самом начале.
Эпизод 1.
2015 год. Камера № 7. Коридор.
Дверь в аппаратную приоткрывается на три сантиметра — и замирает. За ней ходят люди. Но никто не выходит.
Эпизод 2.
2020 год. Камера № 2. Тень руки над пультом неподвижна 77 секунд. Затем исчезает — как мысль, от которой отказались.
Эпизод 3.
Протокол «Стилпоинт».
6 апреля. 1983 год. 14:35. Ошибка № 417.
Эпизод 4.
Аудиозапись Всеволода Воронцова:
«Я увидел себя. В зеркале за пультом. Он смотрел с укором. Не со злостью. Как отец, который знает: ты уже всё понял — и всё равно сделаешь».
Эпизод 5.
2 июля 2033 года. Запись отчёта камеры наблюдения №12:
«Локальное охлаждение вокруг второго кольца. Система остановлена. Вокруг ядра суетятся люди».
Эпизод 6.
Дневник Мела Халвера:
«Ви-масса решения равна ви-массе удержания плюс ви-массе последствий. Мне смешно».
Эпизод 7.
Микрофон вентиляции.
Посторонний шум. Жужжание. Предположительно — шмель.
Эпизод 8.
Фото кнопки «СТОП». Макроснимок. Отпечаток пальца чёткий. Нажатие было медленным. Осознанным.
Эпизод 9.
Архив «Хронос».
Запись: «2021.11.07 — все посещения отменены. Эпидемия».
Эпизод 10.
Интервью с инженером. 2029 год.
Он очень стар. Он не помнит дат. Но, увидев «Норберт-1», плачет.
Пятнадцать лет НАЭСП восстанавливала проект по фрагментам — как тело по ДНК. И не просто восстановила, а вывела его в авангард науки. Четыре Нобелевские премии. Четыре попытки объяснить необъяснимое.
Военные возражали. Говорили о рисках. О масштабах. О невозможности социального применения. Но у Лео были ресурсы, влияние и время. Его поддержали фонды, лауреаты, интеллектуальная элита. В спор вмешались президенты — Лео Воронцов победил.
— «Норберт» должен работать не на контроль, а на будущее человека, — сказал он миру тогда.
И вот — завтра.
— Завтра мы включим машину. И кое-какие ценности придётся разрушить, — заявил Лео в своём сегодняшнем, утреннем интервью, — ведь наши юристы до сих пор не могут смиренно управлять тем, что всё ещё де-факто считается секретным оружием. Это прискорбно осознавать!
Но последние перестановки в совете директоров киностудии свидетельствовали о том, что военные остаются внутри проекта.
— Они снова зацепили нас, — с негодованием бросил Воронцов на общем собрании.
— Мы здесь, чтобы помогать. Как и все эти годы, — ответил ему представитель военного ведомства.
— Но с кем вы теперь собираетесь воевать? — резко озадачил его Лео.
Система «Норберт» в новом времени олицетворяла настоящий прорыв в технологиях, объединивших нейрофизиологию с искусством.
«Норберт» создавал полноценный кинофильм буквально в сознании зрителя — точнее, при полном взаимодействии с ним. Компьютерные мощности XXI века позволили мгновенно обрабатывать спектральные карты ритмов головного мозга в предельно высоком разрешении и молниеносно интерпретировать их с помощью новейших техник индивидуального декодирования восприятия. К этому добавлялась возможность массовой синхронизации мозговой активности людей, объединённых общим нейроинтерфейсом — доступное коллективное переживание.
НейроПлатформа сканировала сложные многомерные реакции в ранних зрительных областях мозга, связанные с эмоциями во время погружения в киносюжет, созданный на основе результатов этого же сканирования.
Эмбодиментальная обратная связь с нейрофидбэком высокого порядка — так называли этот процесс учёные. Романтики — сотворчеством с бессознательным. Проще — ви-петлёй.
Управляющая система использовала подход, называемый реконструкцией символов — некое «предугадывание мыслей» путём визуализации предполагаемого зрительного опыта. Мощные вычислительные модели обрабатывали данные магнитно-резонансной томографии, создавая сложный 4D-тензор: карты 3D-пространства мозга в моменты эмоционального реагирования, разложенные во времени.
Говоря языком режиссуры, в одно мгновение делался и сценарный план, и следующий эпизод картины, соответствующие глубинному замыслу ума.
— Сознание… Что ты теперь? Союзник или всё ещё независимая властвующая программа? — вновь и вновь спрашивал себя Келли, осознавая глубину этой технологии.
Сценарий больше не писался. Он всплывал.
Из глубин сознания — прямо в систему.
И мозг, узнавая себя, расслаблялся.
Слишком сильно. Слишком идеально.
— Безостановочное блаженство, — записал Келли, глядя на лица зрителей, учувствовавших в эксперименте.
«Паспорт мозга» стал новым документом эпохи.
“Раньше он доказывал существование. Теперь — способность выбирать”, — комментировала это событие НАЭСП.
Тысячи людей отдали свои карты сознания на хранение в специально созданный при НАЭСП департамент нейротопической регуляции и этического пластицирования (Д-НРЭП). Люди получили возможность классифицировать активность своего мозга в структуры, соответствующие личным переживаниям. Разбитые на компоненты и картированные, эти данные хранила и обрабатывала сеть медицинских лабораторий департамента.
Мозг стал ландшафтом. Мысли — геометрией. Этика — протоколом.
В рекламном ролике Д-НРЭП спрашивали:
— Кому это нужно?
— Тому, кто прошёл через травму, но не хочет, чтобы она стала его новой личностью, — отвечает женщина в белом халате.
— Тому, кто работает с чужой болью — врачи, спасатели, журналисты, — чтобы не потерять своё «я» в потоке страдания, — говорит сотрудник службы спасения.
— Тому, кто однажды не сделал свой шаг, не решился, струсил и хочет, чтобы этот момент не растворился во времени, — говорит пожилой мужчина, глядя на закат.
— Тем, кто верит, что безопасность — это возможность остановиться, — завершает полицейский.
Д-НРЭП занимался оздоровлением через всестороннее воздействие на мозговую активность, а именно — влиянием на зрительные и слуховые центры испытуемых.
«Кинематограф и музыка помогут людям обрести бессмертие», — написано на здании головного офиса департамента.
Вопреки военным, мечтавшим о монополии на чтение и управление мыслями, человеческое общество — впервые за всю историю своей цивилизации — приблизилось к невозможному: к жизни без страха перед физиологическим старением. Цена этого чуда была проста и почти унизительна — нужно было лишь регулярно смотреть и слушать кинофильмы «Норберта».
«Каждое изменение синаптической связи — это не просто адаптация.
Это перезапись ответа на вопрос: кем я был, когда сделал это?» — Устав Д-НРЭП, пункт 3.1.
Рекламный ролик НАЭСП, предшествующий официальному запуску, звучал как исповедь:
«Уже завтра новый зритель увидит своё новое кино.
Созданное именно для него. Созданное вместе с ним.
Кино, которое без посредников заговорит с его разумом. На его языке. Как истинная вторая половина. Они сольются в единое целое. Завтра».
ХРОНОС
— Катарсис… Эмоциональная разрядка… — вслух размышлял Кобаджич, шагая в направлении киностудии. — Сколько столетий человек шёл к этому. Пекинская опера. Средневековые мистерии. Ритуалы, кровь, маски, сопричастность. Теперь всё это — машине. Самое дорогое. Самое уязвимое. Священное. Завтра вечером всё свершится.
Келли приехал в киностудию «Хронос», чтобы обсудить детали грядущей премьеры и лично засвидетельствовать процесс финальной подготовки.
До запуска и первого официального сеанса оставались ровно сутки. Воронцов был уже там.
Лео Воронцов возглавил НАЭСП пятнадцать лет назад . В свои тридцать четыре он занял место отца, Всеволода Воронцова, погибшего при обстоятельствах, о которых предпочитали говорить шёпотом.
Никто из причастных к «Норберту» не сомневался: Всеволода убрали в тот самый момент, когда он предложил освободить проект от военного контроля. У НАЭСП уже тогда хватало и средств, и собственного взгляда на будущее.
Через неделю после его заявления на техническом совете «Хроноса» тело нашли в гостиничном номере.
Отравлен любовницей на почве ревности. Так, по версии СМИ.
Лео не испугался. Он слишком хорошо чувствовал время — и ещё лучше чувствовал момент. Проект так и не удалось полностью вырвать из-под надзора спецслужб, но Воронцов-младший снова и снова находил компромиссы, двигался дальше, будто знал: только не остановка.
— Меня всё это время вдохновляла твоя идея, Лео, — признался Кобаджич за завтраком. — Человек больше не останется наедине со своими разрушительными мыслями. Это… насущно. Но, как всегда, не для всех.
Лео усмехнулся.
— Мы раз и навсегда решаем проблему насилия и самоубийств. В нужный момент система войдёт в контакт с субъектом и всегда будет знать, что говорить и что делать. Конечно, Келли, это устроит не всех.
— Далеко не всех, — мрачно согласился Кобаджич. — И, боюсь, мы сами ещё не ко всему готовы. Они уже запустили свою волну?
Лео кивнул.
— Да. И они настроены серьёзно. Теперь приходится учитывать многое. Но ты не волнуйся.
Он говорил спокойно — слишком спокойно для человека, который знал цену каждому слову.
Несмотря на информационную открытость и почти наивную добрую волю «Паспорта мозга», накануне первого запуска стало ясно: «Норберт» расколол общество надвое, как молния, бьющая в сухое дерево. С началом активной кампании НАЭСП город будто вспыхнул — загорелся призывами к протесту, тревожными сообщениями, нервной пульсацией толп.
— Они теперь везде демонстрируют свою концепцию. На каждом эмергене, в каждом переулке. Можно лишь догадываться, кто за этим стоит… и главное — зачем? — продолжил размышлять Кобаджич, когда друзья возвращались в студию.
— Путь «Норберта» не определён, пока общество не признает совместное творчество будущим, а не угрозой, — спокойно ответил Лео, и в его голосе прозвучала твёрдая нота, как удар камертоном по камню.
— Их протест… Он ведь угроза нашей цивилизации, Лео, — Кобаджич посмотрел ему прямо в глаза.
— Я знаю, Келли. Но СМИ видят всё иначе. Они никогда не поймут, что здесь уже были великие цивилизации — и они исчезли… потому что оно не позволило им уйти дальше. Оно предпочло остаться неприкасаемым. Как привычка, что стала зависимостью.
— Кто они были, Лео?
— Рабами, Келли. Такими же, как и мы. Зависимыми от собственного сознания.
Этой ночью Келли шёл домой пешком. Город почти уснул — хранил влажную тишину после дождя. Кобаджич остановился у окна ресторана. Неон плавился на мокрых мостовых, стекал светящимися ручьями по стеклу.
Она сидела у окна: светлые вьющиеся волосы, короткое белое платье, — будто пятно сияния среди серых теней. Он подошёл ближе. Некоторое время они смотрели друг на друга сквозь стекло — он и отражение её глаз. Затем девушка поднялась и плавно подошла к окну.
— Вот он — обещанный рай. Здесь, передо мной. Терпкое вино, еда, которую я люблю, и женщина — по цене четырёх философских книг. И никто меня нигде не ждёт. По крайней мере — до завтрашнего вечера, — почти шёпотом произнёс Келли, наблюдая её движения.
ЗАПУСК
— Куда ты так рано?
— На работу. Я позвоню тебе завтра.
— Ты так и не сказал, чем занимаешься…
— Это долгая история, Сью. Не для одной ночи. Просто захлопни за собой дверь.
— Я запомнила, Келли.
В утренних новостях сообщили, что Всемирная организация антиглобалистов совместно с десятками движений провела объединённый форум, чтобы определить «новые формы протестной активности».
— Несколько улиц перекрыли стальными тросами, Келли. Они выдвинули какой-то ультиматум правительству, — доложила секретарь Анна.
Эмергены показывали репортажи о «новом оружии, зомбирующем людей», Экраны заполнила реклама подземных «городов спасения» — дорогостоящие подземные жилища. На трибуны выходили социалисты, коммунисты, пацифисты, анархисты и те радикалы, что давно скрываются в подполье.
— Это похоже на тень под дверью, — образно заметил Кобаджич, просматривая новости.
В этот момент на его эмергене вспыхнуло сообщение — секретная шифровка. Главный нейрофизиолог «Норберта», Артём Зацепин, прислал несколько снимков мозговых карт испытуемого. Келли замедлил шаг, увидел — и остановился. Его словно ударило невидимым током. Тут же раздался звонок — звонил Лео Воронцов.
— Келли, я пришлю тебе охрану.
— Спасибо. Надеюсь, не Танка?
— Предупреди всех, чтобы не отвечали, пока не дойдут до студии. Вероятно, ты уже видел, — Лео говорил так, словно лишился покоя.
— Да. И… у меня нет слов.
Он снова открыл снимки. Вгляделся — и дыхание перехватило.
— Невероятно, — продолжал Воронцов. — Поэтому и звоню. Срочно всех ко мне. Встречаемся в блоке картирования.
Доктор Зацепин сидел в полумраке кабинета, уставившись на светящиеся мониторы. Обычная анатомия: желудочки, белое и серое вещества — всё в пределах нормы. Но МРТ с функциональной картой было иным.
— Сначала решил — артефакт. Ошибка. Сбой датчиков. Я уменьшил масштаб. Увеличил. Вернулся к исходной последовательности. И снова — оно. Посмотрите на эту геометрию… — едва слышно сказал Зацепин.
В глубинах лобно-височной коры вспыхивали кластеры активности с нечеловеческим ритмом. Будто кто-то постучал — чужим стуком.
— Частоты — 13,7 Гц в покое, скачок до 41,3 при стимуляции. Это не похоже ни на эпилепсию, ни на шизофрению, ни на что-либо известное.
— Кто это? — резко спросил Лео.
— Личность не установлена. Но обратите внимание на кристаллическую решётку — гексагональная симметрия с фрактальными ветвями третьего уровня. В ОРБИС таких нет. Ни у приматов, ни у дельфинов. Ни у воронов. Ни у кого.
— Вызываю безопасность! Всем сюда! — приказал Лео.
Тишина сжала кабинет. Вбежал начальник охраны с блестящим золотым жетоном на груди.
— Всех испытуемых — проверить! Мне нужно знать, кто они, — распорядился Лео.
Пальцы начальника безопасности быстро перелистывали данные в эмергене.
Собрались другие специалисты. Глянули на экран — и лица у всех стали серыми.
— Это… не человеческий паттерн, — первым произнёс биоинженер.
— Я не утверждаю, но… — начал радиолог и смолк.
— Мы не можем отменить запуск! — крикнул Лео. — Но я хочу знать, чем мы рискуем!
Никто не осмелился произнести очевидное.
— Что бы оно ни было, — продолжил Воронцов уже спокойнее, — это ничего не меняет.
Начальник безопасности закончил проверку.
— Никого лишнего. Все прошли контроль. Танк подтверждает.
В этот момент напряжение стало почти осязаемым — точно холодный ветер прошёл по комнате.
Лео медленно произнёс:
— Он способен обойти любой контроль. Он способен быть кем угодно.
— Значит, он хочет чего-то от нас, — тихо уточнил Кобаджич.
— И мы должны рискнуть, — сказал Лео. — Возможно, он… или они… хотят нам что-то показать.
Тишина стала плотной, как дым.
— Они хотят говорить, — задумчиво продолжил Воронцов.
Келли почувствовал, как по позвоночнику прокатился холод.
— И к чему нам готовиться? — спросил начальник охраны.
— К неизбежному, — выдохнул Лео. — И к тому, что, возможно, мы — не первые.
Эпизод 1.
2015 год. Камера № 7. Коридор.
Дверь в аппаратную приоткрывается на три сантиметра — и замирает. За ней ходят люди. Но никто не выходит.
Эпизод 2.
2020 год. Камера № 2. Тень руки над пультом неподвижна 77 секунд. Затем исчезает — как мысль, от которой отказались.
Эпизод 3.
Протокол «Стилпоинт».
6 апреля. 1983 год. 14:35. Ошибка № 417.
Эпизод 4.
Аудиозапись Всеволода Воронцова:
«Я увидел себя. В зеркале за пультом. Он смотрел с укором. Не со злостью. Как отец, который знает: ты уже всё понял — и всё равно сделаешь».
Эпизод 5.
2 июля 2033 года. Запись отчёта камеры наблюдения №12:
«Локальное охлаждение вокруг второго кольца. Система остановлена. Вокруг ядра суетятся люди».
Эпизод 6.
Дневник Мела Халвера:
«Ви-масса решения равна ви-массе удержания плюс ви-массе последствий. Мне смешно».
Эпизод 7.
Микрофон вентиляции.
Посторонний шум. Жужжание. Предположительно — шмель.
Эпизод 8.
Фото кнопки «СТОП». Макроснимок. Отпечаток пальца чёткий. Нажатие было медленным. Осознанным.
Эпизод 9.
Архив «Хронос».
Запись: «2021.11.07 — все посещения отменены. Эпидемия».
Эпизод 10.
Интервью с инженером. 2029 год.
Он очень стар. Он не помнит дат. Но, увидев «Норберт-1», плачет.
Пятнадцать лет НАЭСП восстанавливала проект по фрагментам — как тело по ДНК. И не просто восстановила, а вывела его в авангард науки. Четыре Нобелевские премии. Четыре попытки объяснить необъяснимое.
Военные возражали. Говорили о рисках. О масштабах. О невозможности социального применения. Но у Лео были ресурсы, влияние и время. Его поддержали фонды, лауреаты, интеллектуальная элита. В спор вмешались президенты — Лео Воронцов победил.
— «Норберт» должен работать не на контроль, а на будущее человека, — сказал он миру тогда.
И вот — завтра.
— Завтра мы включим машину. И кое-какие ценности придётся разрушить, — заявил Лео в своём сегодняшнем, утреннем интервью, — ведь наши юристы до сих пор не могут смиренно управлять тем, что всё ещё де-факто считается секретным оружием. Это прискорбно осознавать!
Но последние перестановки в совете директоров киностудии свидетельствовали о том, что военные остаются внутри проекта.
— Они снова зацепили нас, — с негодованием бросил Воронцов на общем собрании.
— Мы здесь, чтобы помогать. Как и все эти годы, — ответил ему представитель военного ведомства.
— Но с кем вы теперь собираетесь воевать? — резко озадачил его Лео.
Система «Норберт» в новом времени олицетворяла настоящий прорыв в технологиях, объединивших нейрофизиологию с искусством.
«Норберт» создавал полноценный кинофильм буквально в сознании зрителя — точнее, при полном взаимодействии с ним. Компьютерные мощности XXI века позволили мгновенно обрабатывать спектральные карты ритмов головного мозга в предельно высоком разрешении и молниеносно интерпретировать их с помощью новейших техник индивидуального декодирования восприятия. К этому добавлялась возможность массовой синхронизации мозговой активности людей, объединённых общим нейроинтерфейсом — доступное коллективное переживание.
НейроПлатформа сканировала сложные многомерные реакции в ранних зрительных областях мозга, связанные с эмоциями во время погружения в киносюжет, созданный на основе результатов этого же сканирования.
Эмбодиментальная обратная связь с нейрофидбэком высокого порядка — так называли этот процесс учёные. Романтики — сотворчеством с бессознательным. Проще — ви-петлёй.
Управляющая система использовала подход, называемый реконструкцией символов — некое «предугадывание мыслей» путём визуализации предполагаемого зрительного опыта. Мощные вычислительные модели обрабатывали данные магнитно-резонансной томографии, создавая сложный 4D-тензор: карты 3D-пространства мозга в моменты эмоционального реагирования, разложенные во времени.
Говоря языком режиссуры, в одно мгновение делался и сценарный план, и следующий эпизод картины, соответствующие глубинному замыслу ума.
— Сознание… Что ты теперь? Союзник или всё ещё независимая властвующая программа? — вновь и вновь спрашивал себя Келли, осознавая глубину этой технологии.
Сценарий больше не писался. Он всплывал.
Из глубин сознания — прямо в систему.
И мозг, узнавая себя, расслаблялся.
Слишком сильно. Слишком идеально.
— Безостановочное блаженство, — записал Келли, глядя на лица зрителей, учувствовавших в эксперименте.
«Паспорт мозга» стал новым документом эпохи.
“Раньше он доказывал существование. Теперь — способность выбирать”, — комментировала это событие НАЭСП.
Тысячи людей отдали свои карты сознания на хранение в специально созданный при НАЭСП департамент нейротопической регуляции и этического пластицирования (Д-НРЭП). Люди получили возможность классифицировать активность своего мозга в структуры, соответствующие личным переживаниям. Разбитые на компоненты и картированные, эти данные хранила и обрабатывала сеть медицинских лабораторий департамента.
Мозг стал ландшафтом. Мысли — геометрией. Этика — протоколом.
В рекламном ролике Д-НРЭП спрашивали:
— Кому это нужно?
— Тому, кто прошёл через травму, но не хочет, чтобы она стала его новой личностью, — отвечает женщина в белом халате.
— Тому, кто работает с чужой болью — врачи, спасатели, журналисты, — чтобы не потерять своё «я» в потоке страдания, — говорит сотрудник службы спасения.
— Тому, кто однажды не сделал свой шаг, не решился, струсил и хочет, чтобы этот момент не растворился во времени, — говорит пожилой мужчина, глядя на закат.
— Тем, кто верит, что безопасность — это возможность остановиться, — завершает полицейский.
Д-НРЭП занимался оздоровлением через всестороннее воздействие на мозговую активность, а именно — влиянием на зрительные и слуховые центры испытуемых.
«Кинематограф и музыка помогут людям обрести бессмертие», — написано на здании головного офиса департамента.
Вопреки военным, мечтавшим о монополии на чтение и управление мыслями, человеческое общество — впервые за всю историю своей цивилизации — приблизилось к невозможному: к жизни без страха перед физиологическим старением. Цена этого чуда была проста и почти унизительна — нужно было лишь регулярно смотреть и слушать кинофильмы «Норберта».
«Каждое изменение синаптической связи — это не просто адаптация.
Это перезапись ответа на вопрос: кем я был, когда сделал это?» — Устав Д-НРЭП, пункт 3.1.
Рекламный ролик НАЭСП, предшествующий официальному запуску, звучал как исповедь:
«Уже завтра новый зритель увидит своё новое кино.
Созданное именно для него. Созданное вместе с ним.
Кино, которое без посредников заговорит с его разумом. На его языке. Как истинная вторая половина. Они сольются в единое целое. Завтра».
ХРОНОС
— Катарсис… Эмоциональная разрядка… — вслух размышлял Кобаджич, шагая в направлении киностудии. — Сколько столетий человек шёл к этому. Пекинская опера. Средневековые мистерии. Ритуалы, кровь, маски, сопричастность. Теперь всё это — машине. Самое дорогое. Самое уязвимое. Священное. Завтра вечером всё свершится.
Келли приехал в киностудию «Хронос», чтобы обсудить детали грядущей премьеры и лично засвидетельствовать процесс финальной подготовки.
До запуска и первого официального сеанса оставались ровно сутки. Воронцов был уже там.
Лео Воронцов возглавил НАЭСП пятнадцать лет назад . В свои тридцать четыре он занял место отца, Всеволода Воронцова, погибшего при обстоятельствах, о которых предпочитали говорить шёпотом.
Никто из причастных к «Норберту» не сомневался: Всеволода убрали в тот самый момент, когда он предложил освободить проект от военного контроля. У НАЭСП уже тогда хватало и средств, и собственного взгляда на будущее.
Через неделю после его заявления на техническом совете «Хроноса» тело нашли в гостиничном номере.
Отравлен любовницей на почве ревности. Так, по версии СМИ.
Лео не испугался. Он слишком хорошо чувствовал время — и ещё лучше чувствовал момент. Проект так и не удалось полностью вырвать из-под надзора спецслужб, но Воронцов-младший снова и снова находил компромиссы, двигался дальше, будто знал: только не остановка.
— Меня всё это время вдохновляла твоя идея, Лео, — признался Кобаджич за завтраком. — Человек больше не останется наедине со своими разрушительными мыслями. Это… насущно. Но, как всегда, не для всех.
Лео усмехнулся.
— Мы раз и навсегда решаем проблему насилия и самоубийств. В нужный момент система войдёт в контакт с субъектом и всегда будет знать, что говорить и что делать. Конечно, Келли, это устроит не всех.
— Далеко не всех, — мрачно согласился Кобаджич. — И, боюсь, мы сами ещё не ко всему готовы. Они уже запустили свою волну?
Лео кивнул.
— Да. И они настроены серьёзно. Теперь приходится учитывать многое. Но ты не волнуйся.
Он говорил спокойно — слишком спокойно для человека, который знал цену каждому слову.
Несмотря на информационную открытость и почти наивную добрую волю «Паспорта мозга», накануне первого запуска стало ясно: «Норберт» расколол общество надвое, как молния, бьющая в сухое дерево. С началом активной кампании НАЭСП город будто вспыхнул — загорелся призывами к протесту, тревожными сообщениями, нервной пульсацией толп.
— Они теперь везде демонстрируют свою концепцию. На каждом эмергене, в каждом переулке. Можно лишь догадываться, кто за этим стоит… и главное — зачем? — продолжил размышлять Кобаджич, когда друзья возвращались в студию.
— Путь «Норберта» не определён, пока общество не признает совместное творчество будущим, а не угрозой, — спокойно ответил Лео, и в его голосе прозвучала твёрдая нота, как удар камертоном по камню.
— Их протест… Он ведь угроза нашей цивилизации, Лео, — Кобаджич посмотрел ему прямо в глаза.
— Я знаю, Келли. Но СМИ видят всё иначе. Они никогда не поймут, что здесь уже были великие цивилизации — и они исчезли… потому что оно не позволило им уйти дальше. Оно предпочло остаться неприкасаемым. Как привычка, что стала зависимостью.
— Кто они были, Лео?
— Рабами, Келли. Такими же, как и мы. Зависимыми от собственного сознания.
Этой ночью Келли шёл домой пешком. Город почти уснул — хранил влажную тишину после дождя. Кобаджич остановился у окна ресторана. Неон плавился на мокрых мостовых, стекал светящимися ручьями по стеклу.
Она сидела у окна: светлые вьющиеся волосы, короткое белое платье, — будто пятно сияния среди серых теней. Он подошёл ближе. Некоторое время они смотрели друг на друга сквозь стекло — он и отражение её глаз. Затем девушка поднялась и плавно подошла к окну.
— Вот он — обещанный рай. Здесь, передо мной. Терпкое вино, еда, которую я люблю, и женщина — по цене четырёх философских книг. И никто меня нигде не ждёт. По крайней мере — до завтрашнего вечера, — почти шёпотом произнёс Келли, наблюдая её движения.
ЗАПУСК
— Куда ты так рано?
— На работу. Я позвоню тебе завтра.
— Ты так и не сказал, чем занимаешься…
— Это долгая история, Сью. Не для одной ночи. Просто захлопни за собой дверь.
— Я запомнила, Келли.
В утренних новостях сообщили, что Всемирная организация антиглобалистов совместно с десятками движений провела объединённый форум, чтобы определить «новые формы протестной активности».
— Несколько улиц перекрыли стальными тросами, Келли. Они выдвинули какой-то ультиматум правительству, — доложила секретарь Анна.
Эмергены показывали репортажи о «новом оружии, зомбирующем людей», Экраны заполнила реклама подземных «городов спасения» — дорогостоящие подземные жилища. На трибуны выходили социалисты, коммунисты, пацифисты, анархисты и те радикалы, что давно скрываются в подполье.
— Это похоже на тень под дверью, — образно заметил Кобаджич, просматривая новости.
В этот момент на его эмергене вспыхнуло сообщение — секретная шифровка. Главный нейрофизиолог «Норберта», Артём Зацепин, прислал несколько снимков мозговых карт испытуемого. Келли замедлил шаг, увидел — и остановился. Его словно ударило невидимым током. Тут же раздался звонок — звонил Лео Воронцов.
— Келли, я пришлю тебе охрану.
— Спасибо. Надеюсь, не Танка?
— Предупреди всех, чтобы не отвечали, пока не дойдут до студии. Вероятно, ты уже видел, — Лео говорил так, словно лишился покоя.
— Да. И… у меня нет слов.
Он снова открыл снимки. Вгляделся — и дыхание перехватило.
— Невероятно, — продолжал Воронцов. — Поэтому и звоню. Срочно всех ко мне. Встречаемся в блоке картирования.
Доктор Зацепин сидел в полумраке кабинета, уставившись на светящиеся мониторы. Обычная анатомия: желудочки, белое и серое вещества — всё в пределах нормы. Но МРТ с функциональной картой было иным.
— Сначала решил — артефакт. Ошибка. Сбой датчиков. Я уменьшил масштаб. Увеличил. Вернулся к исходной последовательности. И снова — оно. Посмотрите на эту геометрию… — едва слышно сказал Зацепин.
В глубинах лобно-височной коры вспыхивали кластеры активности с нечеловеческим ритмом. Будто кто-то постучал — чужим стуком.
— Частоты — 13,7 Гц в покое, скачок до 41,3 при стимуляции. Это не похоже ни на эпилепсию, ни на шизофрению, ни на что-либо известное.
— Кто это? — резко спросил Лео.
— Личность не установлена. Но обратите внимание на кристаллическую решётку — гексагональная симметрия с фрактальными ветвями третьего уровня. В ОРБИС таких нет. Ни у приматов, ни у дельфинов. Ни у воронов. Ни у кого.
— Вызываю безопасность! Всем сюда! — приказал Лео.
Тишина сжала кабинет. Вбежал начальник охраны с блестящим золотым жетоном на груди.
— Всех испытуемых — проверить! Мне нужно знать, кто они, — распорядился Лео.
Пальцы начальника безопасности быстро перелистывали данные в эмергене.
Собрались другие специалисты. Глянули на экран — и лица у всех стали серыми.
— Это… не человеческий паттерн, — первым произнёс биоинженер.
— Я не утверждаю, но… — начал радиолог и смолк.
— Мы не можем отменить запуск! — крикнул Лео. — Но я хочу знать, чем мы рискуем!
Никто не осмелился произнести очевидное.
— Что бы оно ни было, — продолжил Воронцов уже спокойнее, — это ничего не меняет.
Начальник безопасности закончил проверку.
— Никого лишнего. Все прошли контроль. Танк подтверждает.
В этот момент напряжение стало почти осязаемым — точно холодный ветер прошёл по комнате.
Лео медленно произнёс:
— Он способен обойти любой контроль. Он способен быть кем угодно.
— Значит, он хочет чего-то от нас, — тихо уточнил Кобаджич.
— И мы должны рискнуть, — сказал Лео. — Возможно, он… или они… хотят нам что-то показать.
Тишина стала плотной, как дым.
— Они хотят говорить, — задумчиво продолжил Воронцов.
Келли почувствовал, как по позвоночнику прокатился холод.
— И к чему нам готовиться? — спросил начальник охраны.
— К неизбежному, — выдохнул Лео. — И к тому, что, возможно, мы — не первые.
