этой каменной клетки и он, освободившись на границе края от провожатых, сможет незаметно вернуться и выяснить в чем дело, что за темные дела творились этой ночью, отзвук которых не давал ему даже сейчас свободно дышать.
Два дюжих парня в кожаных латах стражей, с головами покрытыми тесными круглыми шапочками из такой же как латы толстой дубленой кожи, с оттиснутыми на них знаками городского охранного отряда, не особенно церемонясь связали ему позади руки, крепко-накрепко затянув узлы, и повели наружу. Здесь их ждали два оседланных коня, нетерпеливо перебиравших лохматыми ногами с большими черными копытами, подковы которых глухо звякали о мощеную неровным, белым камнем мостовую. Стражники, привязав длинный конец веревки, стянувшей руки Реми, к стремени, вскочили в седла, и один из них небрежно ткнул его в спину острием копья, безмолвно приказывая двигаться вперед. Его провожатые были молчаливы и угрюмы, с лицами, заросшими неопрятной, лохматой порослью, где гнездились подсохшие хлебные крошки. Время от времени они шумно зевали, и до Реми долетал ядреный аромат вчерашней попойки сдобренной острой луковой закуской.
На городских улицах, несмотря на ранний рассветный час было уже оживленно, торговый люд поднимался чуть свет, чтобы встретить первых покупателей в полной готовности. Зеленщики раскладывали «по холодку» свой товар на обширных прилавках, вынесенных прямо к дороге, перепирались с поставщиками-фермерами, чьи повозки еще затемно начинали грохотать по пыльным окрестным трактам, не давая спать подзаборным шавкам.
Зычно покрикивая на мальчишек, тех еще помощников, лавочники привычно торговались с крестьянами, пытаясь сбить цену на свежий, нежный товар, пряные травы и овощи, за которыми совсем скоро потянутся хозяйки из окрестных домов, да с большими плетеными корзинами кухарки из усадеб богатых горожан. Недовольно морщась, будут придирчиво перебирать краснобокие помидоры и пупырчатые огурцы, мять руками салат и петрушку, подозрительно принюхиваться к укропу и кинзе, тыкать толстыми пальцами в упругие, хрустящие кочаны капусты.
Мясники хлопали ставнями на витринах, открывая взору утреннего солнца гроздья аппетитных копченых сарделек и крутые бока солидных свиных окороков. Пекари, вытирая пот у жарких печей, доставали из них поддоны с выпечкой, рабочий день здесь начинался глубокой ночью. А с рассветом горячие буханки, кренделя и караваи уже красовались на прилавках булочных, ожидая первых посетителей.
Реми многие узнавали, провожая процессию любопытными взглядами и начиная удивленно шушукаться за спиной, но мало кто решался поприветствовать его хотя бы кивком под высокомерным, бдительным взором вооруженных всадников, сопровождавших юношу. Реми видел на лицах знакомых большей частью сочувствие. Но были и кривые, злорадные усмешки, тех кто считал, что чужак наконец-то показал свое подлое нутро и теперь закономерно получит по заслугам. Хорошо бы его публично выпороли на городской площади, в назидание другим залетным молодчикам. Занятное вышло бы зрелище, отличный повод посудачить вечерком с приятелями за кружечкой холодного пивка в таверне «Соляная пристань». И тех, кто считал так, тоже было немало.
- Почему вы ведете меня словно преступника? Какой закон я нарушил? – заговорил Реми, чувствуя закипающий в груди гнев. – Разве я мало принес пользы городу, сохраняя жизни ваших охотников за живыми камнями, на которых наживается городская управа, продавая право на Посвящение втридорога. Разве я требовал лишнего за свою работу, когда не получал даже то, что положено, когда вы обсчитывали меня на каждом шагу. А теперь выкидываете вон из города без суда, не предъявив обвинения, не дав возможности попрощаться с друзьями, собрать свои вещи. Вы даже не сочли нужным за целый день, заперев человека в каталажке, дать ему кружку воды, не говоря уже о хлебе.
- Заткнись, воронье отребье, - один из стражей сильно пнул его ногой в спину, вынудив споткнуться. – Какой ты человек? Пес паршивый. Небось шпионил для своих, из черного племени, поганый чужак. Подожди, будет тебе хлеб, каменными лепешками, дай только дойти до границы, напьешься вдоволь своей кровушки.
Они пустили коней легкой рысью, заставив Реми двигаться быстрее и не давая ему остановиться, чтобы перевести дух, подгоняя остриями своих копий.
Наконец городские мостовые сменились пыльным проселком, солнце выше поднялось по небосклону, рассветные краски которого растворились в блеклой синеве. Начало припекать и в воздухе засновали вездесущие стрижи, оглашая окрестности свистом. По сторонам дороги раскинулись заросшие бурьяном пастбища, вдалеке у березовой рощи завиднелось большое пестрое стадо, вокруг которого, невидимые в густой, высокой траве, с громким лаем метались сторожевые псы, доносились голоса пастухов, щелканье бичей, протяжное мычание. Вскоре пастбище осталось позади, не стало слышно рева коров, только дробный перестук копыт да трели жаворонков с высоты нарушали воцарившуюся на дороге тишину. Стражи, разморенные теплом, убаюканные мерным покачиванием в удобных седлах, стали клевать носом, время от времени пытаясь взбодриться, припадали к фляжкам, где в тайне от начальства плескалась жидкость повеселее колодезной воды. Но эта мера возымела почему-то обратный эффект, и вскоре Реми стал различать странный звук, издаваемый этими доблестными мужами, подозрительно похожий на легкое похрапывание.
Он не возражал, чтобы утомленные тяготами службы стражи немного отдохнули, ослабив поводья и перестав подгонять его ударами в спину. Низко наклонив голову, Реми попытался вытереть плечом заливавший глаза пот, пошевелил затекшими руками, стараясь ослабить веревку, туго стянувшую запястья, и тяжело вздохнул, размышляя какое злодеяние ему измыслит задним числом судейская коллегия города, в лице ее самых почетных и уважаемых граждан, вершивших правосудие настолько беспристрастно насколько это совпадало с их интересами, и чья компетентность была прямо пропорциональна количеству годового дохода. Он не сомневался, что ему припишут шпионаж в пользу воронов, враждебные намерения и еще какое-нибудь особо злостное вредительство, о чем непременно будет сообщено в листовках, расклеенных по всем столбам и заборам, чтобы в случае его нечаянного появления в здешних местах каждый добропорядочный гражданин мог исполнить свой долг добропорядочности и подтвердить свою лояльность городу и его законам, а заодно заработать немного монет. Преданность граждан тоже имела свою цену, как и все в этом мире людей.
Они уже довольно долго брели по дороге, все дальше уходя от города, как вдруг Реми различил пока еще не слышный обычным ухом, частый перестук копыт, их нагонял, мчась бешенным галопом, какой-то всадник. Он обернулся и в самом деле разглядел позади на тракте крохотное, серое облачко пыли, которое росло с каждой минутой, приобретая очертания стремительно приближавшегося к ним путника на резвом скакуне. Завидев их, всадник начал кричать и махать рукой, призывая остановиться. От этих криков встрепенулись стражи, очнувшись от сна, и не разобрав спросонок в чем дело, на всякий случай хорошенько огрели Реми древками копий, запоздало сообразив, что порученный их заботам преступник мог давно уже сбежать, пока они предавались сну. И чтобы очистить свою совесть и скрыть испуг, добавили еще по пинку, целясь тяжелыми сапогами в голову проклятому чужаку. Потом все-таки остановились, разглядев, что всадник мчится на породистом дорогом скакуне, похвастаться которым могла не каждая конюшня в городе, а значит и наездник мог иметь весомое значение, а непослушание ему неприятные последствия.
Всадник стремительно приближался, и шум от частого стука копыт породистого скакуна по наезженному тракту нарастал с каждой минутой. И также с каждым мгновением росло беспокойство Реми. Он почему-то был уверен, что ничего хорошего эта спешка не предвещала. Ему вдруг захотелось, чтобы этот человек на коне, настигавший их словно посланник рока, промчался мимо. Недовольные заминкой стражи ворчали вполголоса, гадая «какого файдука еще несет нелегкая». Потом с надеждой предположили, что «их судейшество» передумало, решив, на радость добрым гражданам, заменить чужаку высылку показательной поркой, «чтоб неповадно было», а значит «потеха выйдет знатная и, главное, что ни гроша не будет стоить». Они стали радостно похохатывать в предвкушении, награждая Реми тычками и приговаривая:
- Ты, воронье отребье, не переживай. Если что, мы тебе и сами бока намнем. Небось долго помнить будешь, как к честным людям соваться.
Но Реми было не до них, от волнения и тревоги, охватившей его, он едва ли слышал, что болтают стражники, с напряженным вниманием всматриваясь в растущее облако пыли. Видя, что процессия остановилась, всадник еще пришпорил коня, прильнув к его взмыленной шее, так что не разглядеть было лица. Но Реми и без того уже понял, что человек, догонявший их, был ему незнаком. Он мог поклясться, что никогда прежде его не видел и потому не мог даже предположить, что за нужда погнала этого горожанина вдогонку за неугодным чужаком.
Недоумению его, однако, суждено было вскоре разрешиться. Поравнявшись с ними, всадник резко осадил коня, подняв его на дыбы. Благородное, гнедой масти, животное с пронзительным ржанием взметнулось вверх, взмахнув копытами у самого лица Реми и вынудив его отшатнуться. По тому, как резво спешились с коней и склонились в подобострастном поклоне его провожатые, мгновенно утратив свое игривое настроение, Реми догадался, что человек этот из тех, кто в городе имеет большой вес и состояние. Вот только сейчас вид у него был совсем не респектабельный: седые, всклокоченные ветром волосы обрамляли красное от напряжения лицо, искаженное каким-то видимо глубоким чувством, съехавший набок шейный платок, расстегнутая жилетка, брюки, все было в дорожной пыли. Соскочив с коня, мужчина устремил на юношу свирепый взгляд, с хриплым, нечленораздельным воплем бросился на него и схватив одной рукой за грудки, другой принялся что есть мочи хлестать по лицу, норовя ударить побольнее. От неожиданности, оглушенный, растерянный Реми не сразу смог разобрать, что кричал ему этот человек, пока наконец не расслышал среди полубезумных криков и града сыпавшихся пощечин:
- Где моя дочь, проклятый ворон! Где Эйфория! Отвечай пока я тебя не убил!
И тут внезапно все встало на свои места, словно с глаз его упала пелена, до того мешавшая соединить в единую зловещую цепь разрозненные и вроде бы не связанные друг с другом звенья: недобрая встреча со скаргом возле убежища, предостережение и огненный знак, стычка с Фраем на границе Вороньего края, ночные кошмары, в которых явственно звучало гнетущее, жуткое карканье, грызущие душу тревога и предчувствие большой беды, с самого первого дня похода не дававшие ему покоя. Все это слилось воедино и сложилось в ясную картину понимания, пронзившую его ужасом до самого сердца. На несколько минут белый, дневной свет в его глазах стал черным, а когда возможность видеть вернулась, Реми обнаружил, что стоит, сжимая за горло отца Эйфории, на дороге валялись обрывки веревки, рядом скорчились и тихо хрипели стражи, орошая дорожную пыль кровью из разбитых лбов и носов, громко ржали кони, сбившись поодаль в кучу. Он тут же разжал пальцы и едва успел подхватить безжизненное тело советника Лэптона, не давая ему упасть. Потом оттащил на обочину и, с облегчением, убедившись, что тот не утратил способность дышать, принялся приводить его в чувство. Едва открыв глаза, Джоэл простонал:
- Где моя девочка? Что ты с ней сделал, злодей?
Сейчас он меньше всего походил на того советника Лэптона каким его знали окружающие, холодного и лишенного, казалось, всяких человеческих чувств и слабостей. Реми видел перед собой пожилого мужчину, которого в одночасье состарило внезапное горе и который разом утратил все свое хладнокровие и показную невозмутимость.
- Расскажите мне, что произошло, - попросил Реми. Он старался говорить спокойно, хотя внутри него, обжигая болью, полыхало пламя, норовя вырваться в безумной вспышке, вызванной отчаяньем. – Я не хотел причинять вам вреда, но мне нужно знать, что случилось. Пожалуйста, отвечайте мне, если хотите вновь увидеть свою дочь.
- Ты еще спрашиваешь, мерзавец! – закричал Лэптон-старший срывающимся голосом, и схватившись за горло, где виднелись багровые следы от пальцев Реми, зашелся в продолжительном, надсадном кашле. Потом, неловко двигаясь, поспешно поднялся и отошел подальше от юноши, с опаской и отвращением поглядывая на него. – Кому как не тебе, собака, знать, что с ней. Вот, смотри! Смотри, что я нашел сегодня утром в комнате вместо моей дочери! В запертой мной комнате. В комнате, где был учинен настоящий погром. Все разбито, переломано и растерзано. О, проклятье! Скажешь, это не твоих грязных рук дело!
И он с негодованием швырнул в лицо Реми угольно-черное воронье перо, резким, судорожным движением достав его из кармана. Перо было необыкновенно большим и таким непроницаемо черным, что казалось поглощало свет, пожирало его, хороня в бесконечном мраке. От него веяло злом и проклятием, мрачным, темным колдовством, способным свести человека с ума.
- Это не мог быть я, - произнес Реми, едва двигая побелевшими губами. Затем, с трудом держа себя в руках, поднял перо и внимательно осмотрел его. Он мгновенно понял, что случилось, и черное, безнадежное отчаянье охватило его. Но сейчас не время было предаваться унынию, ему надлежало действовать. И действовать следовало быстро. И если его предположение верно, а он не сомневался, что так оно и есть, то возможно было еще не поздно предотвратить самое страшное, что могло случиться с девушкой. В памяти его, до содрогания ясно, встали ненавистные купальни, мрачные застенки вороньей крепости, ее глубокие подвалы, темницы и ямы, где томились в ожидании своей участи те, кому не посчастливилось оказаться в цепких вороньих когтях.
Мысли о том, что его Эйфория, такая нежная и ранимая, такая беззащитная и невинная, может быть заточена в одной из этих ужасных клеток были мучительны. Предположения, что ее постигнет участь стать игрушкой воронов, сводили с ума и вызывали нестерпимое желание выплеснуть на свободу весь гнев и всю владевшую им ярость, чтобы обрушить их на тех, кто покусился на самое дорогое что у него было, и растерзать вместилища их черных душ, выпустив из них всю кровь до самой капли. Вот только не этого ли они и ждали от него. В том, что им был нужен он, а не девушка, Реми не сомневался. Он проявил непростительную беспечность и преступное легкомыслие, позволив себе поверить, что вороны не посмеют напасть на них в Городе, что они оставят его в покое, разрешив наслаждаться счастьем и свободой. И теперь ему придется заплатить за это очень дорогую цену.
Он знал, что Моррис будет ждать его прихода до утра следующего дня, он понял это по засечкам на острие пера, когда оглядел его, и до тех пор не тронет девушку. Это перо было знаком ему, изгою, посланием от скарга с приказом прийти и покориться, наконец, своей участи. И Реми знал, что он явится, ему придется это сделать. Придется сделать так, чтобы навсегда обезопасить от посягательств черного племени ту, что стала для него дороже самой жизни. И сделать это можно было только отдав им наконец самого себя.
Два дюжих парня в кожаных латах стражей, с головами покрытыми тесными круглыми шапочками из такой же как латы толстой дубленой кожи, с оттиснутыми на них знаками городского охранного отряда, не особенно церемонясь связали ему позади руки, крепко-накрепко затянув узлы, и повели наружу. Здесь их ждали два оседланных коня, нетерпеливо перебиравших лохматыми ногами с большими черными копытами, подковы которых глухо звякали о мощеную неровным, белым камнем мостовую. Стражники, привязав длинный конец веревки, стянувшей руки Реми, к стремени, вскочили в седла, и один из них небрежно ткнул его в спину острием копья, безмолвно приказывая двигаться вперед. Его провожатые были молчаливы и угрюмы, с лицами, заросшими неопрятной, лохматой порослью, где гнездились подсохшие хлебные крошки. Время от времени они шумно зевали, и до Реми долетал ядреный аромат вчерашней попойки сдобренной острой луковой закуской.
На городских улицах, несмотря на ранний рассветный час было уже оживленно, торговый люд поднимался чуть свет, чтобы встретить первых покупателей в полной готовности. Зеленщики раскладывали «по холодку» свой товар на обширных прилавках, вынесенных прямо к дороге, перепирались с поставщиками-фермерами, чьи повозки еще затемно начинали грохотать по пыльным окрестным трактам, не давая спать подзаборным шавкам.
Зычно покрикивая на мальчишек, тех еще помощников, лавочники привычно торговались с крестьянами, пытаясь сбить цену на свежий, нежный товар, пряные травы и овощи, за которыми совсем скоро потянутся хозяйки из окрестных домов, да с большими плетеными корзинами кухарки из усадеб богатых горожан. Недовольно морщась, будут придирчиво перебирать краснобокие помидоры и пупырчатые огурцы, мять руками салат и петрушку, подозрительно принюхиваться к укропу и кинзе, тыкать толстыми пальцами в упругие, хрустящие кочаны капусты.
Мясники хлопали ставнями на витринах, открывая взору утреннего солнца гроздья аппетитных копченых сарделек и крутые бока солидных свиных окороков. Пекари, вытирая пот у жарких печей, доставали из них поддоны с выпечкой, рабочий день здесь начинался глубокой ночью. А с рассветом горячие буханки, кренделя и караваи уже красовались на прилавках булочных, ожидая первых посетителей.
Реми многие узнавали, провожая процессию любопытными взглядами и начиная удивленно шушукаться за спиной, но мало кто решался поприветствовать его хотя бы кивком под высокомерным, бдительным взором вооруженных всадников, сопровождавших юношу. Реми видел на лицах знакомых большей частью сочувствие. Но были и кривые, злорадные усмешки, тех кто считал, что чужак наконец-то показал свое подлое нутро и теперь закономерно получит по заслугам. Хорошо бы его публично выпороли на городской площади, в назидание другим залетным молодчикам. Занятное вышло бы зрелище, отличный повод посудачить вечерком с приятелями за кружечкой холодного пивка в таверне «Соляная пристань». И тех, кто считал так, тоже было немало.
- Почему вы ведете меня словно преступника? Какой закон я нарушил? – заговорил Реми, чувствуя закипающий в груди гнев. – Разве я мало принес пользы городу, сохраняя жизни ваших охотников за живыми камнями, на которых наживается городская управа, продавая право на Посвящение втридорога. Разве я требовал лишнего за свою работу, когда не получал даже то, что положено, когда вы обсчитывали меня на каждом шагу. А теперь выкидываете вон из города без суда, не предъявив обвинения, не дав возможности попрощаться с друзьями, собрать свои вещи. Вы даже не сочли нужным за целый день, заперев человека в каталажке, дать ему кружку воды, не говоря уже о хлебе.
- Заткнись, воронье отребье, - один из стражей сильно пнул его ногой в спину, вынудив споткнуться. – Какой ты человек? Пес паршивый. Небось шпионил для своих, из черного племени, поганый чужак. Подожди, будет тебе хлеб, каменными лепешками, дай только дойти до границы, напьешься вдоволь своей кровушки.
Они пустили коней легкой рысью, заставив Реми двигаться быстрее и не давая ему остановиться, чтобы перевести дух, подгоняя остриями своих копий.
Наконец городские мостовые сменились пыльным проселком, солнце выше поднялось по небосклону, рассветные краски которого растворились в блеклой синеве. Начало припекать и в воздухе засновали вездесущие стрижи, оглашая окрестности свистом. По сторонам дороги раскинулись заросшие бурьяном пастбища, вдалеке у березовой рощи завиднелось большое пестрое стадо, вокруг которого, невидимые в густой, высокой траве, с громким лаем метались сторожевые псы, доносились голоса пастухов, щелканье бичей, протяжное мычание. Вскоре пастбище осталось позади, не стало слышно рева коров, только дробный перестук копыт да трели жаворонков с высоты нарушали воцарившуюся на дороге тишину. Стражи, разморенные теплом, убаюканные мерным покачиванием в удобных седлах, стали клевать носом, время от времени пытаясь взбодриться, припадали к фляжкам, где в тайне от начальства плескалась жидкость повеселее колодезной воды. Но эта мера возымела почему-то обратный эффект, и вскоре Реми стал различать странный звук, издаваемый этими доблестными мужами, подозрительно похожий на легкое похрапывание.
Он не возражал, чтобы утомленные тяготами службы стражи немного отдохнули, ослабив поводья и перестав подгонять его ударами в спину. Низко наклонив голову, Реми попытался вытереть плечом заливавший глаза пот, пошевелил затекшими руками, стараясь ослабить веревку, туго стянувшую запястья, и тяжело вздохнул, размышляя какое злодеяние ему измыслит задним числом судейская коллегия города, в лице ее самых почетных и уважаемых граждан, вершивших правосудие настолько беспристрастно насколько это совпадало с их интересами, и чья компетентность была прямо пропорциональна количеству годового дохода. Он не сомневался, что ему припишут шпионаж в пользу воронов, враждебные намерения и еще какое-нибудь особо злостное вредительство, о чем непременно будет сообщено в листовках, расклеенных по всем столбам и заборам, чтобы в случае его нечаянного появления в здешних местах каждый добропорядочный гражданин мог исполнить свой долг добропорядочности и подтвердить свою лояльность городу и его законам, а заодно заработать немного монет. Преданность граждан тоже имела свою цену, как и все в этом мире людей.
Они уже довольно долго брели по дороге, все дальше уходя от города, как вдруг Реми различил пока еще не слышный обычным ухом, частый перестук копыт, их нагонял, мчась бешенным галопом, какой-то всадник. Он обернулся и в самом деле разглядел позади на тракте крохотное, серое облачко пыли, которое росло с каждой минутой, приобретая очертания стремительно приближавшегося к ним путника на резвом скакуне. Завидев их, всадник начал кричать и махать рукой, призывая остановиться. От этих криков встрепенулись стражи, очнувшись от сна, и не разобрав спросонок в чем дело, на всякий случай хорошенько огрели Реми древками копий, запоздало сообразив, что порученный их заботам преступник мог давно уже сбежать, пока они предавались сну. И чтобы очистить свою совесть и скрыть испуг, добавили еще по пинку, целясь тяжелыми сапогами в голову проклятому чужаку. Потом все-таки остановились, разглядев, что всадник мчится на породистом дорогом скакуне, похвастаться которым могла не каждая конюшня в городе, а значит и наездник мог иметь весомое значение, а непослушание ему неприятные последствия.
Прода от 01.06.2022, 21:07
Глава тридцать первая. ПОСЛАННИК РОКА
Всадник стремительно приближался, и шум от частого стука копыт породистого скакуна по наезженному тракту нарастал с каждой минутой. И также с каждым мгновением росло беспокойство Реми. Он почему-то был уверен, что ничего хорошего эта спешка не предвещала. Ему вдруг захотелось, чтобы этот человек на коне, настигавший их словно посланник рока, промчался мимо. Недовольные заминкой стражи ворчали вполголоса, гадая «какого файдука еще несет нелегкая». Потом с надеждой предположили, что «их судейшество» передумало, решив, на радость добрым гражданам, заменить чужаку высылку показательной поркой, «чтоб неповадно было», а значит «потеха выйдет знатная и, главное, что ни гроша не будет стоить». Они стали радостно похохатывать в предвкушении, награждая Реми тычками и приговаривая:
- Ты, воронье отребье, не переживай. Если что, мы тебе и сами бока намнем. Небось долго помнить будешь, как к честным людям соваться.
Но Реми было не до них, от волнения и тревоги, охватившей его, он едва ли слышал, что болтают стражники, с напряженным вниманием всматриваясь в растущее облако пыли. Видя, что процессия остановилась, всадник еще пришпорил коня, прильнув к его взмыленной шее, так что не разглядеть было лица. Но Реми и без того уже понял, что человек, догонявший их, был ему незнаком. Он мог поклясться, что никогда прежде его не видел и потому не мог даже предположить, что за нужда погнала этого горожанина вдогонку за неугодным чужаком.
Недоумению его, однако, суждено было вскоре разрешиться. Поравнявшись с ними, всадник резко осадил коня, подняв его на дыбы. Благородное, гнедой масти, животное с пронзительным ржанием взметнулось вверх, взмахнув копытами у самого лица Реми и вынудив его отшатнуться. По тому, как резво спешились с коней и склонились в подобострастном поклоне его провожатые, мгновенно утратив свое игривое настроение, Реми догадался, что человек этот из тех, кто в городе имеет большой вес и состояние. Вот только сейчас вид у него был совсем не респектабельный: седые, всклокоченные ветром волосы обрамляли красное от напряжения лицо, искаженное каким-то видимо глубоким чувством, съехавший набок шейный платок, расстегнутая жилетка, брюки, все было в дорожной пыли. Соскочив с коня, мужчина устремил на юношу свирепый взгляд, с хриплым, нечленораздельным воплем бросился на него и схватив одной рукой за грудки, другой принялся что есть мочи хлестать по лицу, норовя ударить побольнее. От неожиданности, оглушенный, растерянный Реми не сразу смог разобрать, что кричал ему этот человек, пока наконец не расслышал среди полубезумных криков и града сыпавшихся пощечин:
- Где моя дочь, проклятый ворон! Где Эйфория! Отвечай пока я тебя не убил!
И тут внезапно все встало на свои места, словно с глаз его упала пелена, до того мешавшая соединить в единую зловещую цепь разрозненные и вроде бы не связанные друг с другом звенья: недобрая встреча со скаргом возле убежища, предостережение и огненный знак, стычка с Фраем на границе Вороньего края, ночные кошмары, в которых явственно звучало гнетущее, жуткое карканье, грызущие душу тревога и предчувствие большой беды, с самого первого дня похода не дававшие ему покоя. Все это слилось воедино и сложилось в ясную картину понимания, пронзившую его ужасом до самого сердца. На несколько минут белый, дневной свет в его глазах стал черным, а когда возможность видеть вернулась, Реми обнаружил, что стоит, сжимая за горло отца Эйфории, на дороге валялись обрывки веревки, рядом скорчились и тихо хрипели стражи, орошая дорожную пыль кровью из разбитых лбов и носов, громко ржали кони, сбившись поодаль в кучу. Он тут же разжал пальцы и едва успел подхватить безжизненное тело советника Лэптона, не давая ему упасть. Потом оттащил на обочину и, с облегчением, убедившись, что тот не утратил способность дышать, принялся приводить его в чувство. Едва открыв глаза, Джоэл простонал:
- Где моя девочка? Что ты с ней сделал, злодей?
Сейчас он меньше всего походил на того советника Лэптона каким его знали окружающие, холодного и лишенного, казалось, всяких человеческих чувств и слабостей. Реми видел перед собой пожилого мужчину, которого в одночасье состарило внезапное горе и который разом утратил все свое хладнокровие и показную невозмутимость.
- Расскажите мне, что произошло, - попросил Реми. Он старался говорить спокойно, хотя внутри него, обжигая болью, полыхало пламя, норовя вырваться в безумной вспышке, вызванной отчаяньем. – Я не хотел причинять вам вреда, но мне нужно знать, что случилось. Пожалуйста, отвечайте мне, если хотите вновь увидеть свою дочь.
- Ты еще спрашиваешь, мерзавец! – закричал Лэптон-старший срывающимся голосом, и схватившись за горло, где виднелись багровые следы от пальцев Реми, зашелся в продолжительном, надсадном кашле. Потом, неловко двигаясь, поспешно поднялся и отошел подальше от юноши, с опаской и отвращением поглядывая на него. – Кому как не тебе, собака, знать, что с ней. Вот, смотри! Смотри, что я нашел сегодня утром в комнате вместо моей дочери! В запертой мной комнате. В комнате, где был учинен настоящий погром. Все разбито, переломано и растерзано. О, проклятье! Скажешь, это не твоих грязных рук дело!
И он с негодованием швырнул в лицо Реми угольно-черное воронье перо, резким, судорожным движением достав его из кармана. Перо было необыкновенно большим и таким непроницаемо черным, что казалось поглощало свет, пожирало его, хороня в бесконечном мраке. От него веяло злом и проклятием, мрачным, темным колдовством, способным свести человека с ума.
- Это не мог быть я, - произнес Реми, едва двигая побелевшими губами. Затем, с трудом держа себя в руках, поднял перо и внимательно осмотрел его. Он мгновенно понял, что случилось, и черное, безнадежное отчаянье охватило его. Но сейчас не время было предаваться унынию, ему надлежало действовать. И действовать следовало быстро. И если его предположение верно, а он не сомневался, что так оно и есть, то возможно было еще не поздно предотвратить самое страшное, что могло случиться с девушкой. В памяти его, до содрогания ясно, встали ненавистные купальни, мрачные застенки вороньей крепости, ее глубокие подвалы, темницы и ямы, где томились в ожидании своей участи те, кому не посчастливилось оказаться в цепких вороньих когтях.
Мысли о том, что его Эйфория, такая нежная и ранимая, такая беззащитная и невинная, может быть заточена в одной из этих ужасных клеток были мучительны. Предположения, что ее постигнет участь стать игрушкой воронов, сводили с ума и вызывали нестерпимое желание выплеснуть на свободу весь гнев и всю владевшую им ярость, чтобы обрушить их на тех, кто покусился на самое дорогое что у него было, и растерзать вместилища их черных душ, выпустив из них всю кровь до самой капли. Вот только не этого ли они и ждали от него. В том, что им был нужен он, а не девушка, Реми не сомневался. Он проявил непростительную беспечность и преступное легкомыслие, позволив себе поверить, что вороны не посмеют напасть на них в Городе, что они оставят его в покое, разрешив наслаждаться счастьем и свободой. И теперь ему придется заплатить за это очень дорогую цену.
Он знал, что Моррис будет ждать его прихода до утра следующего дня, он понял это по засечкам на острие пера, когда оглядел его, и до тех пор не тронет девушку. Это перо было знаком ему, изгою, посланием от скарга с приказом прийти и покориться, наконец, своей участи. И Реми знал, что он явится, ему придется это сделать. Придется сделать так, чтобы навсегда обезопасить от посягательств черного племени ту, что стала для него дороже самой жизни. И сделать это можно было только отдав им наконец самого себя.
