Глава 1. Пустота
День ото дня он становится все красивее. Обожаю смотреть, как он надевает джинсы: одна нога, вторая, задница, отточенным движением укладывает поудобнее своё хозяйство, пуговица, молния, ремень. Знает, что люблю на него смотреть, и самодовольно улыбается. Восхитительное тело. Всегда одним и тем же движением хочется скользнуть по рельефу груди вверх, по плечам, обвить руками, уткнуться лицом в шею, вдохнуть запах. Он такой вкусный.
Это тело так красиво, что иногда смотришь на него, как на яркую сладость, зная, что она ну очень сладкая, невыносимо, но в то же время жгуче хочется съесть и никому не оставить. Этим телом хочется завладеть раз и навсегда, но оно так подвижно, вот уже натягивает футболку, улыбается. Спрятал свою красоту, но и через трикотаж видно. Ему нравится ловить мои влюбленные взгляды, ему нравится, что работа в зале приносит плоды. В ремне пришлось проделать уже две новые дырочки, талия уменьшается, пресс вырисовывается, мышцы растут, грудь, бицепсы, боже мой. Ну и стероиды еще, конечно. Он так быстро приходит в форму. Только месяц, кажется, прошел. Или два. Вот бы мне так.
«Я сам себе нравлюсь. Я давно так себе не нравился. И приятно, что девочки на меня смотрят. А когда толще был, не смотрели».
«Девочки?! Девочки на него смотрят! Это мне не нравится».
«А мне нравится».
«Эй, я на тебя тоже смотрю. Я тоже девочка, я здесь».
«Да, ты моя любимая девочка, ты мое сокровище, мое божество».
И обнимает крепко, целует. Сокровище и божество это хорошо, это лучше, чем просто быть девочкой и смотреть. Это немного успокаивает.
Он собирает вещи в рюкзак, покупки, сделанные накануне и разбросанные по прихожей, штуки для творчества. Он всегда покупает кучу всего для творчества, бесконечные краски, кисточки, камушки, бусинки, деревяшки, стекляшки, поталь.
Поталь его прямо завораживает.
«Посмотри, какая поталь!» - восхищенно говорит он в «Леонардо», поднимая упаковку из прозрачного пластика на свет, как волшебный артефакт, - только что же стоит как крыло самолета?»
Он собирает все эти приблуды, пока я, ухмыляясь, наблюдаю за ним. Забавный такой, всё ему надо и побольше, впрок.
«Да что ты ржешь? - весело вскрикивает, хватает меня за талию, за ягодицы обеими руками, крепко прижимает к себе и отталкивает, прижимает и отталкивает энергично и в ухо шепчет быстро. - А-а-а-а… да-да-да! Еще, еще! Кто так делал вчера? Ты».
Это меня возмущает. Кажется таким неуместным сейчас, когда я просто миролюбиво любуюсь им.
«Ты что?! Прекрати. Это тайна!»
«Вчера это не было тайной ни для кого!»
«А сегодня тайна! Я не шучу. Противно, когда ты так делаешь».
«Да? Прости, я не буду, - целует нежно, - прости».
Садится на скамеечку, вытаскивает из-под нее кроссовки с вложенными туда вчерашними носками и обувается. Под этой скамеечкой еще две пары его кроссовок и еще несколько пар скомканных носков.
Мужик уходит – носки остаются. Если закинуть их в стиралку, постирать, высушить и вручить при следующей встрече «Вот, бери, владей», забирает, но вскоре новая пара поселяется под этой скамеечкой опять. Метит территорию.
Котик. Бесит.
Бесит, что как будто бы не совсем мой котик. Появилось ощущение. Отравляет эта мысль.
«Вали уже отсюда, сколько можно копаться. Мне тоже собираться надо».
Поспешно надевает куртку, целует, уходит. И остается пустота. Ее не чувствуешь, когда торопишься, красишься, одеваешься, но она повсюду. Она войлоком кошачьей шерсти лежит в дальних углах, пылью висит в воздухе в конусе солнечного луча, она в глазах кошки, что прыгает на диван и смотрит, как я рисую себе лицо.
Она – пустота – в кошачьем зевке, долгом и сладком с причмокиванием в финале, она в тихом пищеварении покинутой на весь день квартиры. Два щелчка ключом в замочной скважине и мне кажется, она надежно спрятана.
Но часть ее едет со мной в метро, смотрит из моих глаз. Иногда, проходя мимо зеркала на работе и бросая мимолетный взгляд, я вижу ее в своих глазах. Она полумраком усталости скрывает истинную меня от той, которая есть сейчас.
А вечером наступает ее праздник. Вечером она опять выползает из темных углов квартиры. Вечером пустота ноет беззвучно, как желудок при обострении гастрита. Ноет и ноет.
Пустота не потому, что мужчина где-то далеко, в своей квартире восхищенно разглядывает баночку с поталью и думает, куда бы ее прилепить. Не потому, что он будет спать отдельно; не потому что я не услышу сегодня его неожиданных, иногда таких острых и веселых шуток; не потому, что не буду смеяться, если он скажет что-то очень глупое; и не потому, что он не будет сегодня меня обнимать и осыпать телячьими нежностями, будто я его самая любимая маленькая доченька. Я могу без этого, мне не нужно это каждый день. Пустота эта идет изнутри меня, я – её мать.
Пустота говорит: «Завтра тебе опять на чертову работу…»
Пустота говорит: «А что ты не сделала вечером ничего для радости? А что вообще теперь приносит тебе радость? Почему ты лежала весь вечер и тупила в телефон?»
Пустота говорит: «Почему у тебя такая хреновая работа, хотя у тебя есть высшее образование? Почему ты никак не можешь вернуться в свой доковидный вес?»
Пустота говорит: «Почему ты как осеннее дерево, растерявшее все листья? Люди к твоим годам накапливают уже прилично имущества, денег, связей, детей, а ты наоборот, все скинула и одна голая на ветру. Тебе нечем прикрыться, - говорит пустота. - Прикрой свою срамоту. И закрой свой рот. Не ной. Ложись спать, завтра на работу».
И она всегда – эта пустота. Когда нет рядом его. С ним можно притвориться ребенком. И его любить как другого ребенка. Играть. Творить. Жить. Смеяться. Вложить указательный палец ему в согнутый мизинец и идти по улице.
«Замизинились», - скажет он.
«Это не совсем точный термин, - отвечу я, - но мне нравится».
С ним можно мяукать. Можно лаять на два голоса на ночной улице. Это так смешно. Можно придаваться любым дурачествам, он всегда поддерживает. Можно даже вытворять достаточно безобразные вещи, такие, что в голову бы не пришло перед приличными людьми вытворить. Но мы неприличные и он любит меня как божество, а божествам все простительно.
Но трахаемся мы по-взрослому, без детских ужимок. Мне нравится, как у нас это получается. Он очень старателен и внимателен, мой котик.
Когда он трахает меня и ждет приближения моего оргазма, мне нравится внезапно открыть глаза и увидеть его настоящее лицо в этот момент. Это одно мгновение, потому что в следующий миг его лицо станет немного другим, более благообразным, замаскированным. Даже в момент полной близости мы прячем друг от друга наши настоящие лица, даже в такие моменты есть что-то более интимное, чем секс, какая-то личная сверхъинтимная похоть, я не знаю. И всегда я испытываю восторг от этой кражи выражения настоящего наслаждения на его лице. Наслаждения оттого, что он заполняет во мне всю пустоту без остатка собой и мне до смерти сладко.
Мне нравится вспоминать это выражение его лица потом, эта украденная картинка так будоражит. Едешь в метро, вспомнишь вдруг и дернется сладко внутри. Сфокусируешься, чтобы подробнее мысленно рассмотреть. Сильные плечи, шея, приоткрытый рот, помутневшие от удовольствия глаза, жадно смотрящие мне в лицо. Я знаю, что он видит меня очень красивой, хотя я запрокидываю голову, зажмуриваюсь, морщу лоб и, наверное, делаю гадкие гримасы.
Отравляет мысль, что он теперь не полностью мой.
Впервые это ощущение появилось, когда он встречал меня в аэропорту. Я вернулась из Турции, мы не виделись неделю.
«Я на улице стою при выходе», - написал.
Раньше он встречал меня из поездок в аэропорту, внутри, искал глазами в толпе, ждал нетерпеливо. Но в этот раз он стоял на улице, опустив голову в капюшоне, чатился с кем-то. Я подошла, он с трудом оторвал глаза от экрана, бегло поцеловал и сообщил, что замерз и устал.
Действительно, было прохладно и уже поздно – 2 часа ночи. А он встает теперь очень рано и уже в 7 постит фото в телегу. Вот я, дисциплинированный, с горящими глазами, потный и сексуальный, уже потренил. Друзья пишут ему: «Вот ты псих!», а он смеется: «А вы тюлени».
Мы ждали такси, он лениво обнимал одной рукой, другой чатился, я курила. Я не интересовала его. И тогда меня осенило: у него кто-то есть. Стопудово. Где радость от встречи? Я вернулась. Я скучала. А ты?
Я ничего этого не спросила. Я не могу так спрашивать. Я переживаю в себе.
Мы приехали ко мне, он лег и уснул. Я ждала его вечером, после работы, но он не приехал. «Очень устал, хочу домой, двое суток дома не был: один день плитку на даче клал, на следующий тебя встречал».
«Он не устал, а остыл», - подумала я.
И тогда я впервые столкнулась с пустотой. Ведь вечер мой был уже придуман. Он приедет и мы пойдем гулять, а потом за едой и вином в магазин и ко мне. Я расскажу ему про свое маленькое путешествие. Мы будем смеяться и радоваться друг другу. И теперь мне нужно перепридумать свой вечер субботы заново, когда мне не с кем будет смеяться и некому радоваться. Я даже не могу найти какой-нибудь фильм, чтобы отвлечься, потому что мне так горько и я вряд ли смогу смотреть. Я ничего не хочу делать. Я бессильна, я абсолютно пуста и мне хочется от этого плакать.
Я не хочу заниматься ни чем из того, что раньше приносило удовольствие. А что, если все выходные теперь станут такими? Что, если, выходя в пятницу вечером из зубодробительной скуки и тупости рабочей недели, я буду погружаться в эту пустоту на целых три вечера и два длинных дня? Что, если отныне это будет так? Сколько времени мне понадобится, чтобы снова наполнить свою жизнь смыслом? Сколько времени я буду испытывать чистую боль, без примеси минутных удовольствий от фастфудных медиа и собственных маленьких достижений на пути в новую жизнь?
Может, это займет полгода. Полгода чистой боли. У меня такое уже было, но тогда отношения с мужчиной были не единственным ресурсом в жизни. Было так много всего прочего. А главное – был истинный смысл.
