На ежегодный фестиваль самодеятельности пригласили иностранных студентов, усадив их на первый ряд. Я был занят во втором отделении, поэтому тоже находился в зале. В первом отделении всегда исполнялась какая-нибудь литературно-художественная композиция, мы называли её «монтаж», на патриотическую тему. В тот раз она строилась от отправного тезиса Маяковского «Отечество славлю, которое есть, но трижды – которое будет!». Корейцы, тогда их ещё было двое – значит, это был мой третий курс – с интересом наблюдали: было видно, что подобные мероприятия для них, как родные.
И вот, в кульминации композиции при звучании громких мажорных аккордов величественной торжественной музыки, игры света, выхода всех участников монтажа зазвучали стихи Маяковского, исполняемые одним из лучших декламаторов факультета, студентом-генетиком Резниковым: «Одна советская нация будет!»
Я краем глаза глянул на корейцев – они от этих слов вздрогнули. Мне захотелось им сказать, что это – аллегория, что имелось ввиду не поглощение одной страной других. С таким же успехом могла прозвучать фраза «одна корейская нация будет». Подразумевалось как раз то, о чём часто толковалось на занятиях по «научке»: возникновение в случае победы коммунизма на всей земле некой новой всемирно-исторической общности человечества… Вот только ой, как не хотелось мне становиться «северным корейцем».
Наконец, подошел к концу первый семестр последнего пятого курса. Завершался курс научного коммунизма, неумолимо близилось время госэкзамена. Для комиссии готовились характеристики из деканата. Перед этим я, как политинформатор, вместе с комсоргом (Ширшовым, кстати!) готовил послужной список на каждого студента группы: какую работу вёл, каких успехов добивался в общественной жизни, в чём участвовал, ездил ли в колхозы и так далее. Потом что-то добавлялось от научных руководителей, дополнялось от кафедры и, в итоге, визировалось в деканате. Одним словом, экзамен предстояло сдавать не просто какому-то преподавателю или даже комиссии. Экзамен «наш человек – не наш человек» принимала как бы сама система.
И вот госэкзамен настал! Взяв билет, я ознакомился с содержанием вопроса: «Тенденции и направления осуществления ленинской национальной политики при развитом социализме». Хорош вопрос? Нет? Вы не правы: билет просто замечательный. На самом деле, ответ на него умещался в одной единственной фразе: «Тенденция заключается в следующем: дальнейшее всемерное развитие национальных культур при их одновременном взаимопроникновении и взаимообогащении под мудрым руководством КПСС». Всё. Садитесь: «пять».
Но это слишком упрощённо. Требовалось «налить воды», минимум, – минут на пять-семь, максимум – на десять-пятнадцать, уж кто как сумеет. Я привычно открыл рот и… Уф, друзья, что-то я и сам уже устал от этой «списфисской» риторики, да и вас, наверное, успел ею притомить, сколько можно? Одним словом, как говорил главарь банды «Черная кошка» Горбатый в исполнении Армена Джигарханяна - «зазвонил складно», как надо.
Слежу краем глаза: ага, достали мою характеристику, ага, читают – ну, что, в ней всё гладко, как-никак сам на себя писал. И бессменный политинформатор группы в течение всех пяти лет учебы, и три года заведовал агитсектором в факультетском комитете комсомола, и неоднократный победитель конкурсов лекторов и политинформаторов, и активный участник художественной самодеятельности, и горный турист. Ещё и учился без троек. Одним словом, «наш человек». По лицам экзаменаторов стало видно: «система даёт добро». И точно: «достаточно, спасибо, вы свободны!» Уже про себя, не волнуясь за итог, я заранее промолвил: «Садитесь, пять». Так оно и вышло: «система» меня отметила на «отлично».
Однако стоит заметить, что госэкзамен по научному коммунизму с первого раза сдали не все студенты. Несдавших оказалось трое: Андрюша Ширшов (он лишь пару раз был на лекциях по «научке»), Фарид Габдуллин – самый большой, хоть и скрытый, антикоммунист на курсе и студент из Дагестана – Шамиль Омаров. Андрюша-наглец как-то на ремарку преподавательницы «что-то я вас на лекциях не припомню» ответил взаимностью: «Я вас – тоже». Они сдавали «научку» аж после военных сборов, когда все остальные уже получили на руки дипломы. Сдавали так себе, почти не готовясь, что-то промямлили преподам и заработали свои заслуженные «достойные» оценки. Зачем, спрашивается, только людей мурыжили?
Но «система» не только отметила меня положительной оценкой по научному коммунизму, но и «заметила», к тому же, ещё раньше госэкзамена.
На третьем курсе секретарь комитета комсомола биофака Валера Князев, впоследствии преподававший на кафедре охраны природы, спросил меня: как ты относишься к перспективе твоего дальнейшего секретарства на моём посту?
Спрашиваю:
– А почему именно я?
– Видишь ли, – ответил Валера, – во-первых, ты мне симпатичен. Во-вторых, мы, партийно-преподавательский состав факультета, всё время анализируем студентов на предмет «подходит нам – не подходит». Ты по всем признакам подходишь.
– Ну, – немного опешил я от неожиданности, – я пока не готов к этому.
– А тебя никто и не торопит. Время есть, учись, работай. Всего доброго!
Конечно, в тот момент мне было приятно услышать это. Незыблемость существовавшей в те годы системы не вызывала сомнений, и правильно «вписаться» в неё с самого начала было весьма важно. К тому же, фраза «по окончанию университета оставлен на кафедре» была магической, истинным символом твоего преуспевания по жизни – очень и очень многие к этому стремились всеми силами, хотя, не стану скрывать, не все.
А в конце четвёртого курса, когда я уже приступил к выполнению дипломного проекта, о чём речь впереди, разговор «в тему» продолжил мой шеф Борис Михайлович Куриненко – руководитель проблемной лаборатории №7. Говорил он тоже предельно откровенно: «Мы подыскиваем нужных нам людей, а Вы, Петя, производите приятное впечатление, не хотелось бы нам в Вас ошибиться!» Похоже, «верным курсом иду, товарищи». Что ж, добро…
7
Почему я объединяю понятием «система» оба компонента: и профессорско-преподавательский состав, и функционеров от комсомола и партии? А как иначе! Если хочешь преподавать или просто работать в ВУЗе, то, в большинстве случаев, требовалось доказать свою верность «системе», поучаствовать в комсомольской работе, повыступать на собраниях, выявлять недостатки и бороться с ними, принимать личные комплексные планы, проходить Ленинские поверки, сдавать Ленинские зачёты. И только попробуй хоть раз оступись! «Система» заметит и запомнит всё.
Ну, а хочешь расти, возглавить кафедру, а, тем более, факультет – пожалте в Ленинскую партию. Даже просто доктором наук без партбилета стать было весьма затруднительно. Но вступить туда представителю презренной, не имеющей четкой классовой ориентации «прослойке» было ох как непросто, хоть на завод к станку топай! В партии уже другие правила игры, совсем, между прочим, не смешные – это вам не комсомольские игрища. И, как смычка двух составляющих системы на местах – партийно-хозяйственный актив, сокращенно, «партхозактив» или ПХА.
Однако чтобы наверняка попасть в настоящую обойму, гарантирующую превращение из функционера общественного в элиту системы – функционера номенклатурного, необходимо было стать членом университетского, или, как мы его называли, «большого» комитета комсомола.
Члены «большого» комитета слыли ребятами подчёркнуто принципиальными и бескомпромиссными – к этому обязывало их положение, необходимость подачи личного примера всем остальным комсомольцам. Время от времени ими устраивались «публичные порки». Например, за одну единственную, совершенно невинную, на мой взгляд, фразу («студенты едут в стройотряды, чтобы, в первую очередь, заработать») был немедленно исключён из комсомола один из командиров стройотряда. Это вызвало недоумение многих студентов: командиром тот был сильным, просто, увлёкшись спором на одном из заседаний «большого» комитета, не «профильтровал свой базар» в нужном месте. Необходимость постоянного оправдания высокой ответственности накладывало на членов комитета определенный отпечаток: лица у них были чуть-чуть «римменчхоловскими».
Безусловно, звание члена «большого» комитета комсомола ко многому обязывало. Однако, глядя на них, мне было интересно: бухают ли они на чьих-нибудь днях рождения, орут ли во всю глотку песни, умеют ли хохотать, держась за живот, «скачут» ли на дискотеках, матерятся ли, «подкатывают» ли к девчонкам. Что надевают на себя вне стен университета – в Альма-матер они всегда ходили в костюмно-галстучной униформе. Но спросить об этом я стеснялся. Хотя, в целом, ребятами они были вполне адекватными, не в пример своему северокорейскому коллеге. Я знал и работал с некоторыми из них.
Одно время работой университетского комитета комсомола руководил Мурат Гадыльшин – ленинский стипендиат, студент то ли мехмата, то ли ВМК (факультета вычислительной математики и кибернетики). Он после окончания универа стал одним из секретарей горкома комсомола города, то есть осуществил желанный для многих переход в стройные ряды партийной номенклатуры. А дальше уж, как кривая тернистой карьеры вывезет. Взлетишь – не взлетишь, зависело от очень многих факторов. Главное, понять и принять следующий немаловажный факт: комитет комсомола ленинского университета – потенциальный трамплин в серьёзную карьеру.
Величиной номер два в «большом» комитете комсомола был руководитель идеологического сектора Алексей Снашков – худой, высокий, всегда несколько утомлённый, спокойный молодой человек с печальными глазами. Ему посчастливилось в последующем даже закончить ВПШ (Высшую партийную школу) при ЦК КПСС, что гарантированно обеспечивало достойный карьерный рост. Однако, в разгар горбачёвской перестройки, уже после моего выпуска, я, случайно заглянув как-то в «большой» комитет и увидев Лёшу, был озадачен. Глаза у него стали ещё более печальными: новый курс на «обновление социализма, демократизацию и гласность» спутал карты очень многим, в том числе, похоже, и ему. Больше я со Снашковым не встречался, и какова его дальнейшая карьера, не ведаю.
Ну, а моим непосредственным куратором был заведующий агитсектором «большого» комитета, студент юрфака Игорь Шевцов – парнишка деятельный и беспокойный. Он, обрисовывая мне «планов громадьё», с горечью, но, тем не менее, совершенно искренне, говорил: «Ну, почему, почему в тридцатых годах люди несли последнее, чтоб наша промышленность развивалась, страна сильнее была, а сейчас такого нет? Значит, надо работать, чтобы люди стали такими же!» Мечтатель Манилов, чёрт возьми! Или ещё один его перл: «Что значит – не хотят? «Хочу – не хочу» для них кончилось, когда они подали заявление о вступлении в комсомол!»
Вообще же, организационно сектор агитации и пропаганды вместе с культмассовым и военно-патриотическим входил в состав идеологического сектора – структура организации была одинаковой и для «большого», и для «малых» (факультетских) комитетов комсомола. Но многочисленная армия политинформаторов академических учебных групп университета была в ведении факультетских агитсекторов. Я сам ежегодно проводил на биофаке конкурсы политинформаторов групп, их победители соревновались далее уже на университетском уровне.
К тому же я продолжал регулярно проводить политинформации в группе. Вспомнилось, как на первом курсе ещё не «выдрессированные» мною одногруппницы, не дождавшись окончания очередной политинформации, ринулись на выход, но я, встав грудью, не дал открыть дверь. Мне удалось усадить несознательных студенток обратно лишь с помощью подоспевшего на выручку Ширшова, заставив их дослушать политинформацию до конца. Больше такого безобразия в нашей группе не повторялось. Кстати, Нинок Голубева тогда решительно встала на нашу с Андрюшей сторону, что нам весьма помогло справиться с нестандартной ситуацией. Интересно, на сколько севкоров это потянет?
И вот, на третьем или на четвёртом курсе я победил на факультетском конкурсе (победитель определялся голосованием), пройдя на университетский этап. Решил выпендриться: вместо беспроигрышной темы про польский кризис начала восьмидесятых годов, с которой одержал победу на факультетском этапе (естественно, его причиной был отход от ленинских норм и принципов), я выбрал более чем спорную тему: «Мода, престиж и собственное «я».
Доложился уверенно, народ слушал с интересом, но, по завершению своего выступления, нарвался на довольно жестко заданный вопрос Снашкова, сидевшего в президиуме:
– И в чём же, Вы считаете, причина увлечения буржуазной модой у определённой части советской молодежи?
– Ну, – отвечаю, – причин несколько: и в усилении идеологической войны против нас со стороны капиталистического Запада, и в заметном улучшении условий жизни в нашей стране, и в ослаблении работы с молодёжью со стороны партии.
Снашков и Шевцов, тоже находившийся в президиуме, как по команде, резко обернулись в мою сторону и одновременно раскрыли рты. Однако, согласно табели о рангах, энергично парировать подобное еретическое утверждение, точнее, его последнюю часть, да ещё прозвучавшую прилюдно, полагалось главному идеологу универа – Снашкову.
– Партия! Никогда! Не ослабляла! Работу! С молодёжью! – отбил он, как молотом, и, повернувшись к аудитории, добавил. – Следующий участник конкурса.
Я, ещё не осознавая всей тяжести содеянного, довольный сел на место, не сомневаясь в том, что уж в тройку-то призёров попаду обязательно – выступление мне и самому понравилось. Но моё имя нигде не прозвучало.
На следующий день я, случайно встретив Шевцова, поинтересовался:
– Ну, как моё выступление?
Он посмотрел на меня, как на дурачка.
– И у тебя ещё хватает наглости спрашивать?! Как ты мог сказануть «партия ослабила работу с молодёжью»?!
Ну, и дальше, в том же духе. Я стоял, краснея не от стыда, а от злости: а что, Игорёк, разве я не прав? Если под «работой» ты подразумеваешь официальную трескотню, мероприятия «для галочки», шефскую помощь селу и прочую фигню, пусть и активно навязываемую, то докажи мне, в чём я не прав! Наверное, такие, как ты, только рангом повыше, запретили ежегодный Грушинский фестиваль бардовской песни или приказывали вылавливать силами БКД и ОКОД (сможете вспомнить расшифровку этих аббревиатур?) студентов около храмов Божьих во время служб. Но я не стал развивать тему – с Шевцовым спорить было бесполезно. Кстати, «Груша», пережив комсомол, по-прежнему проводится под Самарой и становится большим культурным событием теперь уже всероссийского и даже международного масштаба.
Стоит попутно отметить, что многие шли в ОКОД, чтоб заниматься каратэ, тоже официально запрещённым в те годы видом спорта. Не буду заставлять вас напрягать память: БКД – это «боевая комсомольская дружина», а ОКОД – «оперативный комсомольский отряд дружинников», или, по-иному, «юные дзержинцы». Чем они отличались друг от друга, уже не помню. Эдакие немного военизированные формирования из комсомольцев, правда, на добровольной основе, призванные помогать милиции участвовать в патрулировании улиц, в проведении массовых мероприятий, в работе с недисциплинированной молодёжью.
И вот, в кульминации композиции при звучании громких мажорных аккордов величественной торжественной музыки, игры света, выхода всех участников монтажа зазвучали стихи Маяковского, исполняемые одним из лучших декламаторов факультета, студентом-генетиком Резниковым: «Одна советская нация будет!»
Я краем глаза глянул на корейцев – они от этих слов вздрогнули. Мне захотелось им сказать, что это – аллегория, что имелось ввиду не поглощение одной страной других. С таким же успехом могла прозвучать фраза «одна корейская нация будет». Подразумевалось как раз то, о чём часто толковалось на занятиях по «научке»: возникновение в случае победы коммунизма на всей земле некой новой всемирно-исторической общности человечества… Вот только ой, как не хотелось мне становиться «северным корейцем».
Наконец, подошел к концу первый семестр последнего пятого курса. Завершался курс научного коммунизма, неумолимо близилось время госэкзамена. Для комиссии готовились характеристики из деканата. Перед этим я, как политинформатор, вместе с комсоргом (Ширшовым, кстати!) готовил послужной список на каждого студента группы: какую работу вёл, каких успехов добивался в общественной жизни, в чём участвовал, ездил ли в колхозы и так далее. Потом что-то добавлялось от научных руководителей, дополнялось от кафедры и, в итоге, визировалось в деканате. Одним словом, экзамен предстояло сдавать не просто какому-то преподавателю или даже комиссии. Экзамен «наш человек – не наш человек» принимала как бы сама система.
И вот госэкзамен настал! Взяв билет, я ознакомился с содержанием вопроса: «Тенденции и направления осуществления ленинской национальной политики при развитом социализме». Хорош вопрос? Нет? Вы не правы: билет просто замечательный. На самом деле, ответ на него умещался в одной единственной фразе: «Тенденция заключается в следующем: дальнейшее всемерное развитие национальных культур при их одновременном взаимопроникновении и взаимообогащении под мудрым руководством КПСС». Всё. Садитесь: «пять».
Но это слишком упрощённо. Требовалось «налить воды», минимум, – минут на пять-семь, максимум – на десять-пятнадцать, уж кто как сумеет. Я привычно открыл рот и… Уф, друзья, что-то я и сам уже устал от этой «списфисской» риторики, да и вас, наверное, успел ею притомить, сколько можно? Одним словом, как говорил главарь банды «Черная кошка» Горбатый в исполнении Армена Джигарханяна - «зазвонил складно», как надо.
Слежу краем глаза: ага, достали мою характеристику, ага, читают – ну, что, в ней всё гладко, как-никак сам на себя писал. И бессменный политинформатор группы в течение всех пяти лет учебы, и три года заведовал агитсектором в факультетском комитете комсомола, и неоднократный победитель конкурсов лекторов и политинформаторов, и активный участник художественной самодеятельности, и горный турист. Ещё и учился без троек. Одним словом, «наш человек». По лицам экзаменаторов стало видно: «система даёт добро». И точно: «достаточно, спасибо, вы свободны!» Уже про себя, не волнуясь за итог, я заранее промолвил: «Садитесь, пять». Так оно и вышло: «система» меня отметила на «отлично».
Однако стоит заметить, что госэкзамен по научному коммунизму с первого раза сдали не все студенты. Несдавших оказалось трое: Андрюша Ширшов (он лишь пару раз был на лекциях по «научке»), Фарид Габдуллин – самый большой, хоть и скрытый, антикоммунист на курсе и студент из Дагестана – Шамиль Омаров. Андрюша-наглец как-то на ремарку преподавательницы «что-то я вас на лекциях не припомню» ответил взаимностью: «Я вас – тоже». Они сдавали «научку» аж после военных сборов, когда все остальные уже получили на руки дипломы. Сдавали так себе, почти не готовясь, что-то промямлили преподам и заработали свои заслуженные «достойные» оценки. Зачем, спрашивается, только людей мурыжили?
Но «система» не только отметила меня положительной оценкой по научному коммунизму, но и «заметила», к тому же, ещё раньше госэкзамена.
На третьем курсе секретарь комитета комсомола биофака Валера Князев, впоследствии преподававший на кафедре охраны природы, спросил меня: как ты относишься к перспективе твоего дальнейшего секретарства на моём посту?
Спрашиваю:
– А почему именно я?
– Видишь ли, – ответил Валера, – во-первых, ты мне симпатичен. Во-вторых, мы, партийно-преподавательский состав факультета, всё время анализируем студентов на предмет «подходит нам – не подходит». Ты по всем признакам подходишь.
– Ну, – немного опешил я от неожиданности, – я пока не готов к этому.
– А тебя никто и не торопит. Время есть, учись, работай. Всего доброго!
Конечно, в тот момент мне было приятно услышать это. Незыблемость существовавшей в те годы системы не вызывала сомнений, и правильно «вписаться» в неё с самого начала было весьма важно. К тому же, фраза «по окончанию университета оставлен на кафедре» была магической, истинным символом твоего преуспевания по жизни – очень и очень многие к этому стремились всеми силами, хотя, не стану скрывать, не все.
А в конце четвёртого курса, когда я уже приступил к выполнению дипломного проекта, о чём речь впереди, разговор «в тему» продолжил мой шеф Борис Михайлович Куриненко – руководитель проблемной лаборатории №7. Говорил он тоже предельно откровенно: «Мы подыскиваем нужных нам людей, а Вы, Петя, производите приятное впечатление, не хотелось бы нам в Вас ошибиться!» Похоже, «верным курсом иду, товарищи». Что ж, добро…
7
Почему я объединяю понятием «система» оба компонента: и профессорско-преподавательский состав, и функционеров от комсомола и партии? А как иначе! Если хочешь преподавать или просто работать в ВУЗе, то, в большинстве случаев, требовалось доказать свою верность «системе», поучаствовать в комсомольской работе, повыступать на собраниях, выявлять недостатки и бороться с ними, принимать личные комплексные планы, проходить Ленинские поверки, сдавать Ленинские зачёты. И только попробуй хоть раз оступись! «Система» заметит и запомнит всё.
Ну, а хочешь расти, возглавить кафедру, а, тем более, факультет – пожалте в Ленинскую партию. Даже просто доктором наук без партбилета стать было весьма затруднительно. Но вступить туда представителю презренной, не имеющей четкой классовой ориентации «прослойке» было ох как непросто, хоть на завод к станку топай! В партии уже другие правила игры, совсем, между прочим, не смешные – это вам не комсомольские игрища. И, как смычка двух составляющих системы на местах – партийно-хозяйственный актив, сокращенно, «партхозактив» или ПХА.
Однако чтобы наверняка попасть в настоящую обойму, гарантирующую превращение из функционера общественного в элиту системы – функционера номенклатурного, необходимо было стать членом университетского, или, как мы его называли, «большого» комитета комсомола.
Члены «большого» комитета слыли ребятами подчёркнуто принципиальными и бескомпромиссными – к этому обязывало их положение, необходимость подачи личного примера всем остальным комсомольцам. Время от времени ими устраивались «публичные порки». Например, за одну единственную, совершенно невинную, на мой взгляд, фразу («студенты едут в стройотряды, чтобы, в первую очередь, заработать») был немедленно исключён из комсомола один из командиров стройотряда. Это вызвало недоумение многих студентов: командиром тот был сильным, просто, увлёкшись спором на одном из заседаний «большого» комитета, не «профильтровал свой базар» в нужном месте. Необходимость постоянного оправдания высокой ответственности накладывало на членов комитета определенный отпечаток: лица у них были чуть-чуть «римменчхоловскими».
Безусловно, звание члена «большого» комитета комсомола ко многому обязывало. Однако, глядя на них, мне было интересно: бухают ли они на чьих-нибудь днях рождения, орут ли во всю глотку песни, умеют ли хохотать, держась за живот, «скачут» ли на дискотеках, матерятся ли, «подкатывают» ли к девчонкам. Что надевают на себя вне стен университета – в Альма-матер они всегда ходили в костюмно-галстучной униформе. Но спросить об этом я стеснялся. Хотя, в целом, ребятами они были вполне адекватными, не в пример своему северокорейскому коллеге. Я знал и работал с некоторыми из них.
Одно время работой университетского комитета комсомола руководил Мурат Гадыльшин – ленинский стипендиат, студент то ли мехмата, то ли ВМК (факультета вычислительной математики и кибернетики). Он после окончания универа стал одним из секретарей горкома комсомола города, то есть осуществил желанный для многих переход в стройные ряды партийной номенклатуры. А дальше уж, как кривая тернистой карьеры вывезет. Взлетишь – не взлетишь, зависело от очень многих факторов. Главное, понять и принять следующий немаловажный факт: комитет комсомола ленинского университета – потенциальный трамплин в серьёзную карьеру.
Величиной номер два в «большом» комитете комсомола был руководитель идеологического сектора Алексей Снашков – худой, высокий, всегда несколько утомлённый, спокойный молодой человек с печальными глазами. Ему посчастливилось в последующем даже закончить ВПШ (Высшую партийную школу) при ЦК КПСС, что гарантированно обеспечивало достойный карьерный рост. Однако, в разгар горбачёвской перестройки, уже после моего выпуска, я, случайно заглянув как-то в «большой» комитет и увидев Лёшу, был озадачен. Глаза у него стали ещё более печальными: новый курс на «обновление социализма, демократизацию и гласность» спутал карты очень многим, в том числе, похоже, и ему. Больше я со Снашковым не встречался, и какова его дальнейшая карьера, не ведаю.
Ну, а моим непосредственным куратором был заведующий агитсектором «большого» комитета, студент юрфака Игорь Шевцов – парнишка деятельный и беспокойный. Он, обрисовывая мне «планов громадьё», с горечью, но, тем не менее, совершенно искренне, говорил: «Ну, почему, почему в тридцатых годах люди несли последнее, чтоб наша промышленность развивалась, страна сильнее была, а сейчас такого нет? Значит, надо работать, чтобы люди стали такими же!» Мечтатель Манилов, чёрт возьми! Или ещё один его перл: «Что значит – не хотят? «Хочу – не хочу» для них кончилось, когда они подали заявление о вступлении в комсомол!»
Вообще же, организационно сектор агитации и пропаганды вместе с культмассовым и военно-патриотическим входил в состав идеологического сектора – структура организации была одинаковой и для «большого», и для «малых» (факультетских) комитетов комсомола. Но многочисленная армия политинформаторов академических учебных групп университета была в ведении факультетских агитсекторов. Я сам ежегодно проводил на биофаке конкурсы политинформаторов групп, их победители соревновались далее уже на университетском уровне.
К тому же я продолжал регулярно проводить политинформации в группе. Вспомнилось, как на первом курсе ещё не «выдрессированные» мною одногруппницы, не дождавшись окончания очередной политинформации, ринулись на выход, но я, встав грудью, не дал открыть дверь. Мне удалось усадить несознательных студенток обратно лишь с помощью подоспевшего на выручку Ширшова, заставив их дослушать политинформацию до конца. Больше такого безобразия в нашей группе не повторялось. Кстати, Нинок Голубева тогда решительно встала на нашу с Андрюшей сторону, что нам весьма помогло справиться с нестандартной ситуацией. Интересно, на сколько севкоров это потянет?
И вот, на третьем или на четвёртом курсе я победил на факультетском конкурсе (победитель определялся голосованием), пройдя на университетский этап. Решил выпендриться: вместо беспроигрышной темы про польский кризис начала восьмидесятых годов, с которой одержал победу на факультетском этапе (естественно, его причиной был отход от ленинских норм и принципов), я выбрал более чем спорную тему: «Мода, престиж и собственное «я».
Доложился уверенно, народ слушал с интересом, но, по завершению своего выступления, нарвался на довольно жестко заданный вопрос Снашкова, сидевшего в президиуме:
– И в чём же, Вы считаете, причина увлечения буржуазной модой у определённой части советской молодежи?
– Ну, – отвечаю, – причин несколько: и в усилении идеологической войны против нас со стороны капиталистического Запада, и в заметном улучшении условий жизни в нашей стране, и в ослаблении работы с молодёжью со стороны партии.
Снашков и Шевцов, тоже находившийся в президиуме, как по команде, резко обернулись в мою сторону и одновременно раскрыли рты. Однако, согласно табели о рангах, энергично парировать подобное еретическое утверждение, точнее, его последнюю часть, да ещё прозвучавшую прилюдно, полагалось главному идеологу универа – Снашкову.
– Партия! Никогда! Не ослабляла! Работу! С молодёжью! – отбил он, как молотом, и, повернувшись к аудитории, добавил. – Следующий участник конкурса.
Я, ещё не осознавая всей тяжести содеянного, довольный сел на место, не сомневаясь в том, что уж в тройку-то призёров попаду обязательно – выступление мне и самому понравилось. Но моё имя нигде не прозвучало.
На следующий день я, случайно встретив Шевцова, поинтересовался:
– Ну, как моё выступление?
Он посмотрел на меня, как на дурачка.
– И у тебя ещё хватает наглости спрашивать?! Как ты мог сказануть «партия ослабила работу с молодёжью»?!
Ну, и дальше, в том же духе. Я стоял, краснея не от стыда, а от злости: а что, Игорёк, разве я не прав? Если под «работой» ты подразумеваешь официальную трескотню, мероприятия «для галочки», шефскую помощь селу и прочую фигню, пусть и активно навязываемую, то докажи мне, в чём я не прав! Наверное, такие, как ты, только рангом повыше, запретили ежегодный Грушинский фестиваль бардовской песни или приказывали вылавливать силами БКД и ОКОД (сможете вспомнить расшифровку этих аббревиатур?) студентов около храмов Божьих во время служб. Но я не стал развивать тему – с Шевцовым спорить было бесполезно. Кстати, «Груша», пережив комсомол, по-прежнему проводится под Самарой и становится большим культурным событием теперь уже всероссийского и даже международного масштаба.
Стоит попутно отметить, что многие шли в ОКОД, чтоб заниматься каратэ, тоже официально запрещённым в те годы видом спорта. Не буду заставлять вас напрягать память: БКД – это «боевая комсомольская дружина», а ОКОД – «оперативный комсомольский отряд дружинников», или, по-иному, «юные дзержинцы». Чем они отличались друг от друга, уже не помню. Эдакие немного военизированные формирования из комсомольцев, правда, на добровольной основе, призванные помогать милиции участвовать в патрулировании улиц, в проведении массовых мероприятий, в работе с недисциплинированной молодёжью.
