Такая, будто ее тут вообще голодом морят. Даже синие венки на белых руках видно, и ступни такие маленькие, что кажется, на них вовсе невозможно стоять.
Нет, я тоже никогда не считала себя толстой, но и к разновидности тонкокостных эльфиек не относилась. Нормальной была, здоровой. Новая же худоба выглядела хоть и красиво, но сомнительно. Или даже подозрительно.
Может, оно и к лучшему, что меня решили нормально накормить?
Живот заурчал, напоминая, что одними размышлениями сыт не будешь, и я переставила поднос прямо себе на колени, перед этим снова прикрыв их одеялом.
Проигнорировала сахар, воздала должное отличному кофе, толстым блинам, которые больше напоминали панкейки и оказались таким мягким, что таяли во рту, вишневому варенью и меду. Но с творогом отношения не сложились: ничего не подозревая, я зачерпнула целую ложку и отправила в рот, но он тут же чуть не полез из горла обратно.
Да уж, это тебе не магазинное зерно, в котором на упаковке заявлено два процента жирности, а на деле хорошо, если полтора есть. Настоящий, домашний творог, густой, мягкий и жирный. Слишком жирный и на мой, и – по всей видимости – на Сашенькин вкус.
Немного повременив, я попытала удачу снова, на этот раз проглотить еще одну ложку творога удалось с меньшим трудом. Ничего, может когда-нибудь привыкну: надо же как-то откормить это тощее недоразумение.
Не съев и трети того, что мне подали, поняла, что еде один кусочек – и лопну. Отставила поднос обратно на стул и снова осмотрелась. Комната не изменилась: все та же потрепанная мебель и клок обоев, томно свисающий вдоль стены.
Итак, что мы имеем: тело молодой барыни, которая не то утопилась, не то ей помогли утопиться; язвительный муж, который вернется неизвестно когда, но скорее всего совсем скоро; истерзанная мебель – дело рук, вероятно, самой Александры. Если верить словам мужа и учесть, с каким спокойствием компаньонка отвечала даже на самые идиотские вопросы, обладательница моего тела действительно была не в себе. Или старательно притворялась. Хотя сомневаюсь, что притворство довело ее до идеи броситься в воду. Значит, все-таки болела.
Я прислушалась к себе, но ничего, кроме легкого шума в ушах не ощущала. Однако стало страшновато: что если сумасшествие Сашеньки унаследовала я? Хоть муж – пропади он пропадом – писал, что болезнь моя “душевная”, но я-то понимаю, что если Анастасия действительно болела, то связано это с ее мозгом. То есть, теперь уже с моим.
Пока что внезапного желания крушить все вокруг или странных галлюцинаций я не замечала, и решила раньше времени не волноваться. Но от злости избавиться не удалось: девочка действительно страдала, вышла замуж не по любви, и ее муж вовсе не потрудился скрыть, что для него этот брак тоже нежеланный. Может, на почве нервов, а может из-за наследственности она повредилась рассудком, но вместо помощи получает от “дорогого супруга” только упреки и требования. Неудивительно, что она так боялась его писем: сдается мне, в каждом было что-нибудь такое, отчего хотелось то ли удавить мужа, то ли удавиться самой.
Картина постепенно вырисовывалась понятная, вот только оставалось на ней белое пятно: письмо, которое Анастасия прочла, затем сожгла. То самое, которое могло спровоцировать ее гибель и, как ни странно это признавать, позволить мне, окочурившись в родном музее, занять ее место.
Размышляя, я неосознанно взяла веер и начала водить пальцами по его каркасу. И лишь спустя пару минут заметила, что он состоит не из дерева металла, а из кости.
От удивления даже забыла о злости на мужа и развернула аксессуар, чтобы рассмотреть получше. Полотно оказалось порвано почти вдоль, но на нем все еще угадывался узор: стайка птиц улетала вдаль по рассветному – или закатному, кто его разберет – голубому с розоватым отливом по низу небу. В простых и изящных линиях птиц угадывалась китайская живопись или крайне удачная подделка под нее. Рейки же веера, все костяные, украла резьба в виде ветвей сакуры.
Стало даже жаль такую красивую вещь. Я провела по боковой рее пальцем, повторяя резной узор, и вдруг в ушах раздался женский крик, переходящий в визг.
“Ненавижу тебя! Ничего мне от тебя не нужно!”
От неожиданности я взвизгнула, как дура, и отбросила веер. Он стукнулся о кровать и свалился обратно на пол. Сердце колотилось в груди как бешеное, дыхание сбилось, хотя я вовсе ничего не делала. Только что думала о возможном сумасшествии и вот, пожалуйста, со мной уже веер разговаривает!
Только теперь осознала, что еще и зажмуриться успела, открыла глаза и огляделась по сторонам. Вокруг по-прежнему никого. Вдохнула. Пахло свежими простынями, но в комнате уже стало душновато из-за солнца, которое, преломляясь сквозь мутноватое оконное стекло, оставляло на ковре большой светлый след.
Прислушалась к мыслям, но ничего подозрительного в собственной голове больше не заметила.
Может, это последствия шока?
Чтобы отвлечься, снова попыталась подняться с кровати. Комната ожидаемо поплыла перед глазами, но ничего, мне не впервой. Оперлась на резную деревянную спинку кровати, подождала, пока перед глазами перестанут прыгать черные пятна, и сделала шаг к окну. Голова больше не кружилась, так что я добралась до него и потянулась к форточке. Да так и осталась стоять с протянутой рукой, таращась наружу.
С кровати я видела, что за окном какой-то сад, но сейчас, любуясь на едва распустившиеся весенние листья на деревьях, поразилась его красоте.
Когда-то здесь высадили ивы так ровно, будто по линейке. Между двумя по-армейски стройными рядами деревьев бежала дорожка из светлого камня. Она вела к красивой белой беседке, которая возвышалась на холме над прудом так далеко, что я едва видела ее.
За садом не так уж хорошо ухаживали: то ли не считали нужным, то ли рук не хватало. Поэтому природа отвоевывала свое пространство у геометрической правильности посадки, оплетала стволы деревьев вьюном, вносила хаос в упорядоченные ряды деревьев кустами, которые красовались в самых неожиданных местах, и оживляла трещины в камне дорожки травой. Оттого сад выглядел захватывающим. И огромным.
Опомнившись, залезла на окно и дотянулась до форточки. Провозилась со щеколдой, которую немного заклинило, и впустила в комнату свежий воздух.
Прохладный ветер приподнял полы сорочки, пощекотал кожу, и я поспешила слезть с окна, чтобы не получить простуду в такое прекрасное, но коварное время года.
Голова снова закружилась и я решила пока вернуться в кровать, но по пути остановилась возле веера. После секундного колебания подняла его, и никаких подозрительных звуков больше не слышала. Успокоенная этим фактом, завалилась поверх одеяла и вытянула ноги.
Веер все же будоражил любопытство. Он казался инородным в этой русской комнате, так же как инородным бы смотрелся апельсин на яблоне. Я снова взяла аксессуар и развернула, разглядывая порез на ткани.
Жаль такую красивую вещь. Если я теперь знатная дама, значит должен быть у меня набор для вышивания? Если осторожно, то можно будет починить. Рейки-то не пострадали, только ткань.
“Ненавижу тебя! Ничего мне от тебя не нужно!” – снова заверещало в голове.
На этот раз я успела побороть страх и вцепилась в веер крепче. Зажмурилась, повторяя себе, что галлюцинации не могли бы повториться с такой точностью.
Перед глазами тут же встала странная картина, будто подернутая утренним туманом: просторная гостиная, залитая слабым светом, рука мужчины, обожженная ударом, и хлопок – такой же, с каким веер только что упал на ковер.
“Александра, будь благоразумна!” – хорошо поставленный голос с легкой хрипотцой будто пытался успокоить. – “Обещаю, ты не будешь ни в чем знать нужды”.
“Ненавижу! Не хочу! Пожалуйста...” – рыдала девушка, и я наконец начала узнавать в ее криках свой новый голос, хоть и порядком охрипший.
“Возьми себя в руки и поступи так, как полагается дворянке. Я обещал твоему отцу, и ты тоже ему обещала. Будь добра держать слово”, – голос мужчины стал жестче, но не настолько, чтобы напугать.
“Но в моем сердце другой!” – всхлипнула девушка, будто это было ее последним и самым главным аргументом.
Мужчина немного помолчал. Меня бы на его месте задели эти слова, но он продолжил говорить спокойно.
“Хорошие браки редко заключаются по любви, твоему отцу это прекрасно известно. Я не могу требовать, чтобы ты питала ко мне какие-либо чувства, и не испытываю иллюзий по этому поводу. Мне будет достаточно, если ты исполнишь свой долг”.
Девушка снова разрыдалась. Она пыталась еще что-то сказать, но слезы душили ее, не давая связать и нескольких букв.
Ее плач затихал вдали, пока наконец не прекратился вовсе. Немного помедлив, я в растерянности открыла глаза.
То, что я видела, на бред никак не походило. Слишком связная и понятная, и слишком горькая сцена, чтобы быть обычным плодом воображения. К тому же, она отзывалась в груди застарелой болью.
Может ли быть, что это воспоминания Александры, тело которой я так беспардонно заняла? Или…
Я склонила голову, снова разглядывая веер.
– Ты мне это показал? – сама себе не веря, спросила я.
Веер естественно промолчал.
Вот дура! Пять минут в теле сумасшедшей, и уже разговариваю с антиквариатом. Нет, я и в музее, бывало, поступала так, но исключительно ради шутки и находясь в полном адеквате. Честное слово!
Все-таки, наверное это просто болезненные воспоминания Сашеньки. Нежеланный жених, который в таком тоне требует исполнения долга и обещает, что она ни в чем не будет нуждаться. А потом укатывает за границу и пишет оттуда такие письма, что хочется затолкать их ему же в глотку, чтобы подавился собственным ядом, змий!
Бросив очередной взгляд на веер, я поняла, что прямо сейчас починить его не смогу: слишком сильна оставалась боль, которая впилась в сердце буром. Появилось чувство, будто я растревожила старую грязную рану, которая и без того болела, но за годы затянулась хоть кое-как. Теперь же она кровоточила снова, почти физически мешая дышать.
Нет, ну это невозможно! Надо отвлечься.
Оглядевшись, я заметила у кровати колокольчик. Рассудив, что с его помощью можно позвать прислугу, позвонила. На звон явилась та же девчушка, которая приносила еду.
– Помоги одеться, – потребовала я и, собравшись с силами, снова слезла с кровати.
На этот раз даже не покачнулась, хоть голова и закружилась снова.
Да что же все-таки со мной такое?
Служанка поклонилась и замерла в ожидании, а я пощупала рукой затылок. И наткнулась на огромную шишку, которая заболела, стоило лишь коснуться ее кончиками пальцев.
Интересно, она появилась при падении в пруд или кто-то сначала приложил Сашеньку по голове, а потом бросил в воду и убежал? А слуги приняли все за очередную безумную выходку барыни.
Девчушка продолжала ждать, и я сообразила, что в гардеробную, наверное, должна пойти первая. И выбрать платье, которое хочу надеть.
При мысли о платье вспомнились и корсеты, и я поморщилась, но все же направилась к двери.
Однажды мне приходилось мерить пыточное устройство под названием “вечернее платье” с корсетом. Еще и поработать в нем умудрилась. В то время я едва закончила университет и в музее была младшим сотрудником на побегушках. Во время очередного мероприятия директриса решила, что обрядить меня в платье и выставить возле фотозоны в качестве примера элегантной дамы времен XIX столетия – отличная идея. Сейчас я бы послала кого угодно с такими инициативами, но тогда мне нужна была работа. Вот я и терпела пять часов в тяжеленных юбках и почти лишенная возможности нормально дышать.
Задумавшись, я едва не стукнулась лбом о дверцу шкафа и раскрыла его со священным ужасом. Однако к своей огромной радости обнаружила внутри целую коллекцию платьев в стиле ампир: завышенная талия, рукава-фонарики, светлые оттенки песочного, розового, голубого и сиреневого, и – самое главное – никаких корсетов.
Прекрасно!
Выбрала голубое и дождалась, пока служанка вытащил из комода остальное белье: веселенькие панталончики и тонкую рубашку с широкими лямками вместо рукавов. Все кружевное – в лучших традициях времени. Но главное – ткань натуральная и оказалась крайне приятной, когда я облачилась в нее. Так что я даже простила этому белью идиотский фасон.
Пока служанка одевала меня, я не видела ее лица, но к тому моменту, когда она принялась завязывать пояс вокруг моей талии, наконец заметила, что ее руки уже трясутся так, что вот-вот выронят ткань.
– Дай ка сюда, – я перехватила у нее кушка и сама обернулась им, завязывая за спиной. – Можешь идти.
Девчонка, будто только и ждала этих слов, выскочила за дверь. Она что, меня боится? С трудом верится, что Сашенька была жестокой и лупила прислугу. Хотя – как знать?
Закончив с нарядом, я перебралась в будуар и осмотрела его. Ничего особенного, для такого места вполне классическая обстановка: деревянный диванчик с резной спинкой, еще несколько покрытых чехлами кресел, большой шкаф с коллекцией платьев, которые я уже любила за одно только удобство, большое зеркало на пухлых ножках. И снова – царапины на деревянной мебели, дыры в тканевых обоях и на занавесках.
Я едва по лбу себя не хлопнула, осмотрев этот беспорядок. Еще вчера барыня с ножом носилась по комнате, кромсая все, что попадалось на пути. Естественно слуги сегодня от нее шугаются: они ведь даже отпор толком дать не могут.
Но что тут поделать? Испорченную репутацию не исправишь в одночасье.
Чтобы отвлечься, я подошла к зеркалу, рассматривая наконец как следует новое обиталище.
К моему легкому разочарованию, оно оказалось ничем не примечательным. Миловидное личико, но не писаная красавица: губы тонковаты, на носу едва заметная горбинка, глаза серые и взгляд вовсе не кажется глубоким. Волосы обычные, русые, разве что пряди другого оттенка придают им хоть какую-то изюминку. Еще и синяки под глазами, словно я недавно из могилы восстала, довершают картину. Зря я выбрала синее платье: с ним кожа приобрела еще более бледный – едва ли не мертвенный оттенок. Но переодеваться уже лень.
О том, что мое новое тело болезненно-худое, я уже и так успела узнать, но не подозревала всех масштабов катастрофы: девушка, которая устало смотрела на меня из зеркала, выглядела не просто голодной или измотанной, а изможденной, доведенной почти до крайности. И – как ни прискорбно признавать – явно нездоровой.
Неужели нервы могут довести человека до столь ужасного состояния? Но чтобы так исхудать и обзавестись такими синяками здесь, на свежем воздухе и при отличном питании, как же сильно надо страдать?
Мне захотелось обнять девушку, что смотрела на меня потухшими серыми глазами, и я обхватила плечи руками.
Все будет хорошо, малышка. Где бы теперь ни был твой дух, я позабочусь о том, чтобы он был спокоен. И чтобы никто из тех, кто довел несчастную до такого состояния, не ушел безнаказанным. В первую очередь – муж.
Опустив взгляд, я заметила под зеркалом слабый блеск металла. Нагнулась и подобрала с пола предмет, назначение которого с первого взгляда затруднилась определить. Это нечто выглядело как узкая полоска кружева из металла, настолько виртуозно выкованная, что я даже не сразу заметила заточку с одной стороны.
Нет, я тоже никогда не считала себя толстой, но и к разновидности тонкокостных эльфиек не относилась. Нормальной была, здоровой. Новая же худоба выглядела хоть и красиво, но сомнительно. Или даже подозрительно.
Может, оно и к лучшему, что меня решили нормально накормить?
Живот заурчал, напоминая, что одними размышлениями сыт не будешь, и я переставила поднос прямо себе на колени, перед этим снова прикрыв их одеялом.
Проигнорировала сахар, воздала должное отличному кофе, толстым блинам, которые больше напоминали панкейки и оказались таким мягким, что таяли во рту, вишневому варенью и меду. Но с творогом отношения не сложились: ничего не подозревая, я зачерпнула целую ложку и отправила в рот, но он тут же чуть не полез из горла обратно.
Да уж, это тебе не магазинное зерно, в котором на упаковке заявлено два процента жирности, а на деле хорошо, если полтора есть. Настоящий, домашний творог, густой, мягкий и жирный. Слишком жирный и на мой, и – по всей видимости – на Сашенькин вкус.
Немного повременив, я попытала удачу снова, на этот раз проглотить еще одну ложку творога удалось с меньшим трудом. Ничего, может когда-нибудь привыкну: надо же как-то откормить это тощее недоразумение.
Не съев и трети того, что мне подали, поняла, что еде один кусочек – и лопну. Отставила поднос обратно на стул и снова осмотрелась. Комната не изменилась: все та же потрепанная мебель и клок обоев, томно свисающий вдоль стены.
Итак, что мы имеем: тело молодой барыни, которая не то утопилась, не то ей помогли утопиться; язвительный муж, который вернется неизвестно когда, но скорее всего совсем скоро; истерзанная мебель – дело рук, вероятно, самой Александры. Если верить словам мужа и учесть, с каким спокойствием компаньонка отвечала даже на самые идиотские вопросы, обладательница моего тела действительно была не в себе. Или старательно притворялась. Хотя сомневаюсь, что притворство довело ее до идеи броситься в воду. Значит, все-таки болела.
Я прислушалась к себе, но ничего, кроме легкого шума в ушах не ощущала. Однако стало страшновато: что если сумасшествие Сашеньки унаследовала я? Хоть муж – пропади он пропадом – писал, что болезнь моя “душевная”, но я-то понимаю, что если Анастасия действительно болела, то связано это с ее мозгом. То есть, теперь уже с моим.
Пока что внезапного желания крушить все вокруг или странных галлюцинаций я не замечала, и решила раньше времени не волноваться. Но от злости избавиться не удалось: девочка действительно страдала, вышла замуж не по любви, и ее муж вовсе не потрудился скрыть, что для него этот брак тоже нежеланный. Может, на почве нервов, а может из-за наследственности она повредилась рассудком, но вместо помощи получает от “дорогого супруга” только упреки и требования. Неудивительно, что она так боялась его писем: сдается мне, в каждом было что-нибудь такое, отчего хотелось то ли удавить мужа, то ли удавиться самой.
Картина постепенно вырисовывалась понятная, вот только оставалось на ней белое пятно: письмо, которое Анастасия прочла, затем сожгла. То самое, которое могло спровоцировать ее гибель и, как ни странно это признавать, позволить мне, окочурившись в родном музее, занять ее место.
Размышляя, я неосознанно взяла веер и начала водить пальцами по его каркасу. И лишь спустя пару минут заметила, что он состоит не из дерева металла, а из кости.
От удивления даже забыла о злости на мужа и развернула аксессуар, чтобы рассмотреть получше. Полотно оказалось порвано почти вдоль, но на нем все еще угадывался узор: стайка птиц улетала вдаль по рассветному – или закатному, кто его разберет – голубому с розоватым отливом по низу небу. В простых и изящных линиях птиц угадывалась китайская живопись или крайне удачная подделка под нее. Рейки же веера, все костяные, украла резьба в виде ветвей сакуры.
Стало даже жаль такую красивую вещь. Я провела по боковой рее пальцем, повторяя резной узор, и вдруг в ушах раздался женский крик, переходящий в визг.
“Ненавижу тебя! Ничего мне от тебя не нужно!”
Глава 3
От неожиданности я взвизгнула, как дура, и отбросила веер. Он стукнулся о кровать и свалился обратно на пол. Сердце колотилось в груди как бешеное, дыхание сбилось, хотя я вовсе ничего не делала. Только что думала о возможном сумасшествии и вот, пожалуйста, со мной уже веер разговаривает!
Только теперь осознала, что еще и зажмуриться успела, открыла глаза и огляделась по сторонам. Вокруг по-прежнему никого. Вдохнула. Пахло свежими простынями, но в комнате уже стало душновато из-за солнца, которое, преломляясь сквозь мутноватое оконное стекло, оставляло на ковре большой светлый след.
Прислушалась к мыслям, но ничего подозрительного в собственной голове больше не заметила.
Может, это последствия шока?
Чтобы отвлечься, снова попыталась подняться с кровати. Комната ожидаемо поплыла перед глазами, но ничего, мне не впервой. Оперлась на резную деревянную спинку кровати, подождала, пока перед глазами перестанут прыгать черные пятна, и сделала шаг к окну. Голова больше не кружилась, так что я добралась до него и потянулась к форточке. Да так и осталась стоять с протянутой рукой, таращась наружу.
С кровати я видела, что за окном какой-то сад, но сейчас, любуясь на едва распустившиеся весенние листья на деревьях, поразилась его красоте.
Когда-то здесь высадили ивы так ровно, будто по линейке. Между двумя по-армейски стройными рядами деревьев бежала дорожка из светлого камня. Она вела к красивой белой беседке, которая возвышалась на холме над прудом так далеко, что я едва видела ее.
За садом не так уж хорошо ухаживали: то ли не считали нужным, то ли рук не хватало. Поэтому природа отвоевывала свое пространство у геометрической правильности посадки, оплетала стволы деревьев вьюном, вносила хаос в упорядоченные ряды деревьев кустами, которые красовались в самых неожиданных местах, и оживляла трещины в камне дорожки травой. Оттого сад выглядел захватывающим. И огромным.
Опомнившись, залезла на окно и дотянулась до форточки. Провозилась со щеколдой, которую немного заклинило, и впустила в комнату свежий воздух.
Прохладный ветер приподнял полы сорочки, пощекотал кожу, и я поспешила слезть с окна, чтобы не получить простуду в такое прекрасное, но коварное время года.
Голова снова закружилась и я решила пока вернуться в кровать, но по пути остановилась возле веера. После секундного колебания подняла его, и никаких подозрительных звуков больше не слышала. Успокоенная этим фактом, завалилась поверх одеяла и вытянула ноги.
Веер все же будоражил любопытство. Он казался инородным в этой русской комнате, так же как инородным бы смотрелся апельсин на яблоне. Я снова взяла аксессуар и развернула, разглядывая порез на ткани.
Жаль такую красивую вещь. Если я теперь знатная дама, значит должен быть у меня набор для вышивания? Если осторожно, то можно будет починить. Рейки-то не пострадали, только ткань.
“Ненавижу тебя! Ничего мне от тебя не нужно!” – снова заверещало в голове.
На этот раз я успела побороть страх и вцепилась в веер крепче. Зажмурилась, повторяя себе, что галлюцинации не могли бы повториться с такой точностью.
Перед глазами тут же встала странная картина, будто подернутая утренним туманом: просторная гостиная, залитая слабым светом, рука мужчины, обожженная ударом, и хлопок – такой же, с каким веер только что упал на ковер.
“Александра, будь благоразумна!” – хорошо поставленный голос с легкой хрипотцой будто пытался успокоить. – “Обещаю, ты не будешь ни в чем знать нужды”.
“Ненавижу! Не хочу! Пожалуйста...” – рыдала девушка, и я наконец начала узнавать в ее криках свой новый голос, хоть и порядком охрипший.
“Возьми себя в руки и поступи так, как полагается дворянке. Я обещал твоему отцу, и ты тоже ему обещала. Будь добра держать слово”, – голос мужчины стал жестче, но не настолько, чтобы напугать.
“Но в моем сердце другой!” – всхлипнула девушка, будто это было ее последним и самым главным аргументом.
Мужчина немного помолчал. Меня бы на его месте задели эти слова, но он продолжил говорить спокойно.
“Хорошие браки редко заключаются по любви, твоему отцу это прекрасно известно. Я не могу требовать, чтобы ты питала ко мне какие-либо чувства, и не испытываю иллюзий по этому поводу. Мне будет достаточно, если ты исполнишь свой долг”.
Девушка снова разрыдалась. Она пыталась еще что-то сказать, но слезы душили ее, не давая связать и нескольких букв.
Ее плач затихал вдали, пока наконец не прекратился вовсе. Немного помедлив, я в растерянности открыла глаза.
То, что я видела, на бред никак не походило. Слишком связная и понятная, и слишком горькая сцена, чтобы быть обычным плодом воображения. К тому же, она отзывалась в груди застарелой болью.
Может ли быть, что это воспоминания Александры, тело которой я так беспардонно заняла? Или…
Я склонила голову, снова разглядывая веер.
– Ты мне это показал? – сама себе не веря, спросила я.
Веер естественно промолчал.
Вот дура! Пять минут в теле сумасшедшей, и уже разговариваю с антиквариатом. Нет, я и в музее, бывало, поступала так, но исключительно ради шутки и находясь в полном адеквате. Честное слово!
Все-таки, наверное это просто болезненные воспоминания Сашеньки. Нежеланный жених, который в таком тоне требует исполнения долга и обещает, что она ни в чем не будет нуждаться. А потом укатывает за границу и пишет оттуда такие письма, что хочется затолкать их ему же в глотку, чтобы подавился собственным ядом, змий!
Бросив очередной взгляд на веер, я поняла, что прямо сейчас починить его не смогу: слишком сильна оставалась боль, которая впилась в сердце буром. Появилось чувство, будто я растревожила старую грязную рану, которая и без того болела, но за годы затянулась хоть кое-как. Теперь же она кровоточила снова, почти физически мешая дышать.
Нет, ну это невозможно! Надо отвлечься.
Оглядевшись, я заметила у кровати колокольчик. Рассудив, что с его помощью можно позвать прислугу, позвонила. На звон явилась та же девчушка, которая приносила еду.
– Помоги одеться, – потребовала я и, собравшись с силами, снова слезла с кровати.
На этот раз даже не покачнулась, хоть голова и закружилась снова.
Да что же все-таки со мной такое?
Служанка поклонилась и замерла в ожидании, а я пощупала рукой затылок. И наткнулась на огромную шишку, которая заболела, стоило лишь коснуться ее кончиками пальцев.
Интересно, она появилась при падении в пруд или кто-то сначала приложил Сашеньку по голове, а потом бросил в воду и убежал? А слуги приняли все за очередную безумную выходку барыни.
Девчушка продолжала ждать, и я сообразила, что в гардеробную, наверное, должна пойти первая. И выбрать платье, которое хочу надеть.
При мысли о платье вспомнились и корсеты, и я поморщилась, но все же направилась к двери.
Однажды мне приходилось мерить пыточное устройство под названием “вечернее платье” с корсетом. Еще и поработать в нем умудрилась. В то время я едва закончила университет и в музее была младшим сотрудником на побегушках. Во время очередного мероприятия директриса решила, что обрядить меня в платье и выставить возле фотозоны в качестве примера элегантной дамы времен XIX столетия – отличная идея. Сейчас я бы послала кого угодно с такими инициативами, но тогда мне нужна была работа. Вот я и терпела пять часов в тяжеленных юбках и почти лишенная возможности нормально дышать.
Задумавшись, я едва не стукнулась лбом о дверцу шкафа и раскрыла его со священным ужасом. Однако к своей огромной радости обнаружила внутри целую коллекцию платьев в стиле ампир: завышенная талия, рукава-фонарики, светлые оттенки песочного, розового, голубого и сиреневого, и – самое главное – никаких корсетов.
Прекрасно!
Выбрала голубое и дождалась, пока служанка вытащил из комода остальное белье: веселенькие панталончики и тонкую рубашку с широкими лямками вместо рукавов. Все кружевное – в лучших традициях времени. Но главное – ткань натуральная и оказалась крайне приятной, когда я облачилась в нее. Так что я даже простила этому белью идиотский фасон.
Пока служанка одевала меня, я не видела ее лица, но к тому моменту, когда она принялась завязывать пояс вокруг моей талии, наконец заметила, что ее руки уже трясутся так, что вот-вот выронят ткань.
– Дай ка сюда, – я перехватила у нее кушка и сама обернулась им, завязывая за спиной. – Можешь идти.
Девчонка, будто только и ждала этих слов, выскочила за дверь. Она что, меня боится? С трудом верится, что Сашенька была жестокой и лупила прислугу. Хотя – как знать?
Закончив с нарядом, я перебралась в будуар и осмотрела его. Ничего особенного, для такого места вполне классическая обстановка: деревянный диванчик с резной спинкой, еще несколько покрытых чехлами кресел, большой шкаф с коллекцией платьев, которые я уже любила за одно только удобство, большое зеркало на пухлых ножках. И снова – царапины на деревянной мебели, дыры в тканевых обоях и на занавесках.
Я едва по лбу себя не хлопнула, осмотрев этот беспорядок. Еще вчера барыня с ножом носилась по комнате, кромсая все, что попадалось на пути. Естественно слуги сегодня от нее шугаются: они ведь даже отпор толком дать не могут.
Но что тут поделать? Испорченную репутацию не исправишь в одночасье.
Чтобы отвлечься, я подошла к зеркалу, рассматривая наконец как следует новое обиталище.
К моему легкому разочарованию, оно оказалось ничем не примечательным. Миловидное личико, но не писаная красавица: губы тонковаты, на носу едва заметная горбинка, глаза серые и взгляд вовсе не кажется глубоким. Волосы обычные, русые, разве что пряди другого оттенка придают им хоть какую-то изюминку. Еще и синяки под глазами, словно я недавно из могилы восстала, довершают картину. Зря я выбрала синее платье: с ним кожа приобрела еще более бледный – едва ли не мертвенный оттенок. Но переодеваться уже лень.
О том, что мое новое тело болезненно-худое, я уже и так успела узнать, но не подозревала всех масштабов катастрофы: девушка, которая устало смотрела на меня из зеркала, выглядела не просто голодной или измотанной, а изможденной, доведенной почти до крайности. И – как ни прискорбно признавать – явно нездоровой.
Неужели нервы могут довести человека до столь ужасного состояния? Но чтобы так исхудать и обзавестись такими синяками здесь, на свежем воздухе и при отличном питании, как же сильно надо страдать?
Мне захотелось обнять девушку, что смотрела на меня потухшими серыми глазами, и я обхватила плечи руками.
Все будет хорошо, малышка. Где бы теперь ни был твой дух, я позабочусь о том, чтобы он был спокоен. И чтобы никто из тех, кто довел несчастную до такого состояния, не ушел безнаказанным. В первую очередь – муж.
Опустив взгляд, я заметила под зеркалом слабый блеск металла. Нагнулась и подобрала с пола предмет, назначение которого с первого взгляда затруднилась определить. Это нечто выглядело как узкая полоска кружева из металла, настолько виртуозно выкованная, что я даже не сразу заметила заточку с одной стороны.
