Воспользовавшись этими нехитрыми ингредиентами, соорудила себе нисколько не бодрящий, но хотя бы сносный по вкусу напиток и уселась за стол. Предлагала Машке нормальный кофе, я ведь его по оптовым ценам беру, но она — ни в какую. «Мне и этот нравится» — вот и весь разговор.
Не зная, куда себя деть, несколько раз бессмысленно тыкнула в экран телефона, припомнила события вчерашнего дня, потом — последний разговор с Машей, который теперь вызывал отчетливую тревогу. Может, с нотариусом поговорить? Ситуация нестандартная, вдруг он все-таки расскажет, что там за наследство и не интересовался ли им кто-то кроме сестры? Да и в санаторий надо бы заглянуть. Забрать остатки суммы от лечения тетушки, узнать, на какой стадии подготовка к похоронам и не нужна ли финансовая помощь. Или не забирать деньги, оставить на будущее? Если умозрительные собеседники повадятся навещать меня, то придется бронировать номер в санатории для пожизненного проживания.
Я прислушалась к себе, но никаких признаков голоса в голове не обнаружила. Может, мне это просто приснилось?
Даже если нет — перспектива собственного сумасшествия не слишком пугала. Вообще, за себя я не боялась, куда сильнее беспокоилась о сестре. Хоть отношения между нами были несколько натянутыми в последние пару лет, это вовсе не значит, что я ее не люблю.
Выцедив из кружки только половину так называемого кофе, я решила, что с меня довольно. Сидеть и запивать беспокойство безвкусной жижей я больше не могла. Чтобы не сойти с ума, необходимо было что-то предпринять, поэтому я собралась и выскочила из дома.
Хоть за окном и светило обманчиво-яркое солнце, ветер дул уже по-осеннему промозглый. Порадовавшись, что решила прихватить с собой старую серую кожанку, которая была моей верной спутницей во многих поездках по городам и селам, я застегнула косую молнию и на ходу собрала волосы в высокий хвост, чтобы ветер не бросал их в лицо.
Дима бы назвал меня «гопницей», явись я в таком виде на встречу с ним, но его сейчас здесь нет, элегантный бежевый плащ остался в городской квартире, да и нечего ему тут делать: среди серых пятиэтажек и аккуратных, но узеньких улиц я, наряженная по всем канонам городской моды, буду чувствовать себя глупо.
Кстати, Дима так и не позвонил. Почему-то этот факт меня даже не расстроил. Не потому, что у него много работы, не потому, что я так уж сильно верила в его искреннюю любовь, а просто… все равно? Нет, так не пойдет! Надо самой позвонить.
Немного покопавшись в списке контактов, который расширился за вчерашний день, я набрала Диму. Однако ни с первого, ни со второго раза дозвониться ему не могла. Неприятное предчувствие кольнуло грудь, но я затолкала глупую ревность подальше и убрала телефон в карман. Десять утра, будний день, он наверняка на каком-нибудь совещании.
Кабинет нотариуса долго искать не пришлось — большая синяя вывеска с белыми буквами украшала один из многоквартирных домов в центре поселка неподалеку от полицейского участка и суда. Кабинет, насколько я знала, до сих пор оставался единственным на всю округу, и потому мне пришлось дожидаться своей очереди в узком темном коридоре с выставленными в ряд черными стульями, видавшими лучшие времена.
Когда наконец настала моя очередь открыть деревянную дверь и зайти в маленький кабинет, половину которого занимал дорогущий на вид лакированный стол, голова уже гудела от невольно подслушанных разговоров, духоты и тревоги, которая усиливалась с каждой минутой бездействия.
— Вы не по записи? — молодой мужчина, едва ли старше меня, недовольно скривил губы и окинул меня оценивающим взглядом.
— Добрый день, — спокойно начала я, памятуя, что отвечать хамством на хамство — прямо путь к бессмысленному конфликту. — Меня зовут Алиса Полякова, я сестра Марии…
Я не успела договорить. Нотариус, облаченный в коричневый костюм-тройку, поднял ладонь с длинными пальцами и изогнул тонкую бровь на таком же длинном лице. Его крупные водянистые глаза делали его похожим на окуня, отсутствующий вид навевал воспоминания о людях-рыбах из рассказов Лавкрафта.
— И где же сама Мария? Она обещала, что вы приедете со дня на день, и вот — сама не явилась. Какая безответственность! — отчитал меня, как девчонку, этот юнец.
— Мария пропала, — жестко и холодно отчеканила я, затем без приглашения опустилась в кресло возле стола. — Возможно, из-за этого дурацкого наследства.
В кабинете повисла тишина. Нотариус — судя по позолоченной табличке на столе, звали его Константин Терентьевич Высявский — все еще продолжал сверлить меня вопросительным взглядом.
— Вы можете рассказать мне, что в нем? — спросила я без особой надежды на положительный ответ.
— Нет. Только если на предоставление документов появится соответствующее предписание от властей. В ином случае я обязан соблюдать волю покойной. Согласно завещанию, я не имею права показывать ни вам, ни вашей сестре наследство до тех пор, пока вы не явитесь за ним обе, — с тем же высокомерным спокойствием, с которым встретил меня, ответил нотариус.
Кажется, новость о пропаже человека его совсем не взволновала. Интересно, почему? Сам по себе та еще св… в общем, непорядочная личность, или как-то причастен? Так или иначе, его невозмутимость меня ужасно раздражала. Решив испробовать последнее средство, которое довольно часто становилось решающим аргументом, я вытянула из кармана старый кошелек. Обычно не пользовалась наличностью, но на вокзале сняла немного на всякий случай.
— Может, мы все же придем к компромиссу? – продолжила настаивать я, открывая молнию.
Нотариус вдруг побагровел, вскочил и без обиняков указал мне на дверь.
— Видеть этого не хочу, убирайтесь отсюда! До тех пор, пока сюда не придет полицейский, я ни слова вам больше не скажу!
Я ощутила, как по телу от макушки до пяток прокатывается стыд, смешанный со злостью. У меня тут сестра пропала, но все, что его волнует – это собственная репутация! На исчезновение человека ему наплевать, но стоило только намекнуть на нарушение протокола, как его спокойствие сдуло, как пух с тополя!
Я вскочила и, не прощаясь, вышла за дверь, напоследок громко ею хлопнув. Пролетела по тесному коридору, каким-то чудом никого не толкнув, и остановилась только на широком крыльце.
Вздохнула, подставляя лицо холодному ветру и каплям дождя, который начал накрапывать, стоило только выйти на улицу. Я понимала, что неправа, что стоило сразу догадаться – эта конторская крыса не из тех, кто так запросто продается. И все же что мне еще делать? Где искать Машу? Ее нет уже слишком долго и неизвестно, что с ней могло случиться за это время. Не обидел ли ее кто-нибудь? Ела ли она? Могла ли отдохнуть? Жива ли вообще?
Некстати вспомнились семейные байки про безумие по женской линии. Вдруг Маша тоже что-то такое слышала, но постеснялась мне рассказать? Вдруг те шаги, о которых она мне говорила, тоже ей померещились?
Осознав, что сердце бьется в груди так сильно, что вот-вот выскочит наружу, я усилием воли заставила себя прекратить поток панических мыслей. Еще раз вздохнула.
Если бы Маша что-то такое услышала, то наверняка обратилась бы к специалисту. А к кому стоило бы пойти в первую очередь? К тому, у кого на руках уже есть история болезни нашей семьи и кто знаком с симптомами, характерными именно для нашего «родового проклятья». К психиатру в санатории «Белая кость»! Вот к нему-то мне и надо сходить.
Приняв решение, я бесстрашно шагнула в дождь, приподняв повыше воротник куртки, но не успела сделать и двух шагов, как зазвонил телефон.
Я тут же вытянула его из кармана в надежде увидеть имя сестры, но звонил Дима. Подавив вздох разочарования, я ответила.
— Привет! Ты завтра вернешься? — тут же перешел к делу Дима. Как всегда деловой, собранный и время зря не тратит. Но почему если раньше мне это нравилось, то теперь так сильно раздражает?
— Привет. Скорее всего не успею: я так и не нашла Машу, в доме пусто, никто из знакомых не знает, где она. Я уже обратилась в полицию, но что толку? Надо еще зайти в санаторий и остаться здесь до тех пор, пока не удастся забрать наследство. Кажется, я надолго тут застряла. Мне страшно, Дим… — я всхлипнула, но одернула себя, вспомнив, что он не любит женские слезы.
Ожидала в ответ упреков, но Дима меня удивил.
— Мне тоже страшно. Видеть, как ты отдаляешься и отдаешь свое время кому угодно, кроме меня, — его мягкий голос звучал из динамиков обволакивающе, совсем как в тот день, когда мы познакомились. – Наверняка с твоей сестрой все в порядке. Может, она просто решила, что ей надоел этот маленький поселок? Или ушла в гости к подруге, про которую ты не знаешь? Да мало ли что – ты ведь не так уж и часто общалась с ней в последнее время, можешь просто чего-то не знать, но панику уже раздумаешь.
Если все так, то почему она оставила дверь открытой? Почему ее телефон недоступен, хотя в доме его нет?
Но свои сомнения озвучивать я не стала – Дима пытается помочь и мне стоит быть благодарной.
— Может, ты и прав, но все равно мне надо ее найти и решить вопрос с наследством. Я приеду так быстро, как только смогу, — мне даже удалось улыбнуться в трубку, в то время как хотелось кричать и плакать от отчаяния.
— Ладно, — Дима глубоко вздохнул, — жду тебя к выходным.
И отключился.
Я убрала телефон, сама толком не понимая, что чувствую: нежность, раздражение, или мне вовсе наплевать на этот разговор, пока сестра неизвестно где? Решив, что подумаю про отношения с Димой позже, я поймала такси и назвала водителю адрес санатория, который находился за поселком, в низине между тремя высокими холмами, покрытыми редким хвойным лесом.
Водитель домчал меня до места всего за пол часа. Пока мы ехали, мимо окон тянулись бесконечно-длинные поля, вздымались и опускались пологие каменистые холмы, похожие на застывшие в камне волны или спины огромных скатов, притаившихся в песке.
Когда машина забралась на вершину очередного такого холма, я приоткрыла окно, несмотря на протесты водителя, и вдохнула поглубже. То самое огромное полотно неба, которое я когда-то так сильно любила в этих местах, раскинулось здесь так широко, что приходилось делать полный оборот головы, как на физкультуре, чтобы охватить его взглядом целиком.
Потом такси нырнуло в низину между тремя холмами, которые, защищая бока друг друга, позволяли низкорослым соснам с гнутыми стволами пустить здесь корни и укрывали их от ветра.
Выйдя из машины, я уверенно направилась к лечебному корпусу, к кабинету Александра Баева — заместителя директора и, по совместительству, психотерапевта, который наблюдал тетушку Сару на протяжении уже нескольких лет.
Пройдя весь необходимый контроль и подтвердив, что я — родственница одной из бывший пациенток, без труда прошла на второй этаж приземистого белого здания, которое казалось каким-то неказистым рядом с соседними жилыми корпусами. Те стремились ввысь и блестели большими окнами, в лечебных же помещениях царила строгость и какая-то скованность. Возможно, такие условия успокаивают душевнобольных?
Оказавшись перед дверью, в которую заходила по делам уже много раз, я, не взглянув на именную табличку, сразу постучала.
— Войдите, — донесся из кабинета незнакомый, слишком молодой голос.
Только теперь, заподозрив подвох, я взглянула на маленький позолоченный квадратик.
«Евгений Петрович Тихомиров» — значилось там.
Что ж, меня давно тут не было, а Баев и во время последнего моего визита выглядел как старая развалина. Надеюсь, его преемник будет относиться ко мне так же благосклонно, как он сам.
Я толкнула дверь и замерла на пороге кабинета, удивленная сначала насыщенным ароматом хорошего кофе, потом изменениями, которые произошли за несколько лет.
Прежде здесь царила типичная больничная стерильность, стояла строгая сера мебель, столы и стены слепили белизной. Теперь же обстановка казалась более мягкой: бежевые обои, темно-коричневые тяжелые шторы, которые закрывали сейчас окно на добрую половину, приятно приглушая полуденный свет. Мягкие и даже на вид удобные кресла, стол отодвинут в самый дальний угол, будто и не нужен вовсе, и теперь небольшое помещение, несмотря на густую атмосферу, выглядело куда просторнее, чем при предыдущем его обитателе.
Новый замдиректора и, судя по данным на табличке, психиатр, сидел на диване у стены, потягивал кофе из белой кружки и читал какие-то документы. На него я даже засмотрелась, но с чисто этнографическим интересом. Черные волосы, собранные в низкий хвост, крупные скулы, раскосые глаза — как у представителей местных потомков тюрков, или, как называла их тетушка Сара, хоорай. Но прямой типично-европейский нос, чувственные губы и жесткая линия подбородка, свойственные жителям западной части России, намекали, что родословная у доктора крайне разнообразная. Его возраст определению не поддавался, но вряд ли больше сорока. Когда он поднял на меня взгляд и снял очки, я и вовсе снизила ставку до тридцати — тридцати пяти. Не слишком ли молод для такой высокой должности? Может, чей-то сын или племянник?
— Добрый день, — он поднялся, оставив чашку на деревянном подлокотнике дивана, и широким приглашающим жестом указал на одно из кресел. — Вы, должно быть, Алиса Викторовна.
Я кивнула, и хоть от ледяного тона Евгения почему-то вспотели ладони, все-таки приняла приглашение. Стоило сделать это хотя бы потому, что из всех встреченных мной за последнее время мужчин он оказался первым, кто проявил вежливость. Хотя, судя по цепкому взгляду черных глаз, врач не особенно радовался моему визиту.
— Вас наверняка интересует вопрос вывода средств, которые вы оставили на содержание Сары. За вычетом расходов на погребение я готов…
— Постойте! — я, так и не дойдя до кресла, остановилась рядом с врачом. Он оказался вышел почти на целую голову. — Это все потом. Я хотела узнать…
А что, собственно, я тут хотела? Чего ожидала, придя сюда? Я даже не подумала о том, какие вопросы и как задавать, и чтобы выиграть время, выдохнула и все-таки села.
— Впрочем, давайте сначала решим финансовые вопросы.
Около десяти минут понадобилось, чтобы Евгений связался с бухгалтерией, а мой телефон разразился уведомлением о полученных средствах. За это время доктор даже успел сделать мне кофе. Дожидаясь перевода, я попробовала и осталась вполне довольна.
— Сюда бы немного меда, — невольно вырвалось у меня, когда вспомнила, как сама стояла за прилавком и периодически удивляла клиентов необычными сочетаниями. — И перца.
Евгений удивленно вскинул брови и опустился на соседнее кресло. Он все еще не выглядел довольным нашей беседой, но и откровенной враждебности не проявлял.
— Вы владелица кофейни, насколько мне известно? — уточнил он, то и дело поглядывая на часы. Хочешь, чтобы я ушла? Не дождешься, пока я не придумаю, как поговорить с тобой о болезни тетушки.
— Да. А вы давно здесь работаете? — перевела стрелки я, чувствуя, что разговор пошел в нужное русло.
— Несколько лет был внештатным сотрудником — консультировал некоторых особенно трудных пациентов. Когда Александр Иванович уволился, руководство предложило мне место.
Не зная, куда себя деть, несколько раз бессмысленно тыкнула в экран телефона, припомнила события вчерашнего дня, потом — последний разговор с Машей, который теперь вызывал отчетливую тревогу. Может, с нотариусом поговорить? Ситуация нестандартная, вдруг он все-таки расскажет, что там за наследство и не интересовался ли им кто-то кроме сестры? Да и в санаторий надо бы заглянуть. Забрать остатки суммы от лечения тетушки, узнать, на какой стадии подготовка к похоронам и не нужна ли финансовая помощь. Или не забирать деньги, оставить на будущее? Если умозрительные собеседники повадятся навещать меня, то придется бронировать номер в санатории для пожизненного проживания.
Я прислушалась к себе, но никаких признаков голоса в голове не обнаружила. Может, мне это просто приснилось?
Даже если нет — перспектива собственного сумасшествия не слишком пугала. Вообще, за себя я не боялась, куда сильнее беспокоилась о сестре. Хоть отношения между нами были несколько натянутыми в последние пару лет, это вовсе не значит, что я ее не люблю.
Выцедив из кружки только половину так называемого кофе, я решила, что с меня довольно. Сидеть и запивать беспокойство безвкусной жижей я больше не могла. Чтобы не сойти с ума, необходимо было что-то предпринять, поэтому я собралась и выскочила из дома.
Хоть за окном и светило обманчиво-яркое солнце, ветер дул уже по-осеннему промозглый. Порадовавшись, что решила прихватить с собой старую серую кожанку, которая была моей верной спутницей во многих поездках по городам и селам, я застегнула косую молнию и на ходу собрала волосы в высокий хвост, чтобы ветер не бросал их в лицо.
Дима бы назвал меня «гопницей», явись я в таком виде на встречу с ним, но его сейчас здесь нет, элегантный бежевый плащ остался в городской квартире, да и нечего ему тут делать: среди серых пятиэтажек и аккуратных, но узеньких улиц я, наряженная по всем канонам городской моды, буду чувствовать себя глупо.
Кстати, Дима так и не позвонил. Почему-то этот факт меня даже не расстроил. Не потому, что у него много работы, не потому, что я так уж сильно верила в его искреннюю любовь, а просто… все равно? Нет, так не пойдет! Надо самой позвонить.
Немного покопавшись в списке контактов, который расширился за вчерашний день, я набрала Диму. Однако ни с первого, ни со второго раза дозвониться ему не могла. Неприятное предчувствие кольнуло грудь, но я затолкала глупую ревность подальше и убрала телефон в карман. Десять утра, будний день, он наверняка на каком-нибудь совещании.
Кабинет нотариуса долго искать не пришлось — большая синяя вывеска с белыми буквами украшала один из многоквартирных домов в центре поселка неподалеку от полицейского участка и суда. Кабинет, насколько я знала, до сих пор оставался единственным на всю округу, и потому мне пришлось дожидаться своей очереди в узком темном коридоре с выставленными в ряд черными стульями, видавшими лучшие времена.
Когда наконец настала моя очередь открыть деревянную дверь и зайти в маленький кабинет, половину которого занимал дорогущий на вид лакированный стол, голова уже гудела от невольно подслушанных разговоров, духоты и тревоги, которая усиливалась с каждой минутой бездействия.
— Вы не по записи? — молодой мужчина, едва ли старше меня, недовольно скривил губы и окинул меня оценивающим взглядом.
— Добрый день, — спокойно начала я, памятуя, что отвечать хамством на хамство — прямо путь к бессмысленному конфликту. — Меня зовут Алиса Полякова, я сестра Марии…
Я не успела договорить. Нотариус, облаченный в коричневый костюм-тройку, поднял ладонь с длинными пальцами и изогнул тонкую бровь на таком же длинном лице. Его крупные водянистые глаза делали его похожим на окуня, отсутствующий вид навевал воспоминания о людях-рыбах из рассказов Лавкрафта.
— И где же сама Мария? Она обещала, что вы приедете со дня на день, и вот — сама не явилась. Какая безответственность! — отчитал меня, как девчонку, этот юнец.
— Мария пропала, — жестко и холодно отчеканила я, затем без приглашения опустилась в кресло возле стола. — Возможно, из-за этого дурацкого наследства.
В кабинете повисла тишина. Нотариус — судя по позолоченной табличке на столе, звали его Константин Терентьевич Высявский — все еще продолжал сверлить меня вопросительным взглядом.
— Вы можете рассказать мне, что в нем? — спросила я без особой надежды на положительный ответ.
— Нет. Только если на предоставление документов появится соответствующее предписание от властей. В ином случае я обязан соблюдать волю покойной. Согласно завещанию, я не имею права показывать ни вам, ни вашей сестре наследство до тех пор, пока вы не явитесь за ним обе, — с тем же высокомерным спокойствием, с которым встретил меня, ответил нотариус.
Кажется, новость о пропаже человека его совсем не взволновала. Интересно, почему? Сам по себе та еще св… в общем, непорядочная личность, или как-то причастен? Так или иначе, его невозмутимость меня ужасно раздражала. Решив испробовать последнее средство, которое довольно часто становилось решающим аргументом, я вытянула из кармана старый кошелек. Обычно не пользовалась наличностью, но на вокзале сняла немного на всякий случай.
— Может, мы все же придем к компромиссу? – продолжила настаивать я, открывая молнию.
Нотариус вдруг побагровел, вскочил и без обиняков указал мне на дверь.
— Видеть этого не хочу, убирайтесь отсюда! До тех пор, пока сюда не придет полицейский, я ни слова вам больше не скажу!
Я ощутила, как по телу от макушки до пяток прокатывается стыд, смешанный со злостью. У меня тут сестра пропала, но все, что его волнует – это собственная репутация! На исчезновение человека ему наплевать, но стоило только намекнуть на нарушение протокола, как его спокойствие сдуло, как пух с тополя!
Я вскочила и, не прощаясь, вышла за дверь, напоследок громко ею хлопнув. Пролетела по тесному коридору, каким-то чудом никого не толкнув, и остановилась только на широком крыльце.
Вздохнула, подставляя лицо холодному ветру и каплям дождя, который начал накрапывать, стоило только выйти на улицу. Я понимала, что неправа, что стоило сразу догадаться – эта конторская крыса не из тех, кто так запросто продается. И все же что мне еще делать? Где искать Машу? Ее нет уже слишком долго и неизвестно, что с ней могло случиться за это время. Не обидел ли ее кто-нибудь? Ела ли она? Могла ли отдохнуть? Жива ли вообще?
Некстати вспомнились семейные байки про безумие по женской линии. Вдруг Маша тоже что-то такое слышала, но постеснялась мне рассказать? Вдруг те шаги, о которых она мне говорила, тоже ей померещились?
Осознав, что сердце бьется в груди так сильно, что вот-вот выскочит наружу, я усилием воли заставила себя прекратить поток панических мыслей. Еще раз вздохнула.
Если бы Маша что-то такое услышала, то наверняка обратилась бы к специалисту. А к кому стоило бы пойти в первую очередь? К тому, у кого на руках уже есть история болезни нашей семьи и кто знаком с симптомами, характерными именно для нашего «родового проклятья». К психиатру в санатории «Белая кость»! Вот к нему-то мне и надо сходить.
Приняв решение, я бесстрашно шагнула в дождь, приподняв повыше воротник куртки, но не успела сделать и двух шагов, как зазвонил телефон.
Я тут же вытянула его из кармана в надежде увидеть имя сестры, но звонил Дима. Подавив вздох разочарования, я ответила.
— Привет! Ты завтра вернешься? — тут же перешел к делу Дима. Как всегда деловой, собранный и время зря не тратит. Но почему если раньше мне это нравилось, то теперь так сильно раздражает?
— Привет. Скорее всего не успею: я так и не нашла Машу, в доме пусто, никто из знакомых не знает, где она. Я уже обратилась в полицию, но что толку? Надо еще зайти в санаторий и остаться здесь до тех пор, пока не удастся забрать наследство. Кажется, я надолго тут застряла. Мне страшно, Дим… — я всхлипнула, но одернула себя, вспомнив, что он не любит женские слезы.
Ожидала в ответ упреков, но Дима меня удивил.
— Мне тоже страшно. Видеть, как ты отдаляешься и отдаешь свое время кому угодно, кроме меня, — его мягкий голос звучал из динамиков обволакивающе, совсем как в тот день, когда мы познакомились. – Наверняка с твоей сестрой все в порядке. Может, она просто решила, что ей надоел этот маленький поселок? Или ушла в гости к подруге, про которую ты не знаешь? Да мало ли что – ты ведь не так уж и часто общалась с ней в последнее время, можешь просто чего-то не знать, но панику уже раздумаешь.
Если все так, то почему она оставила дверь открытой? Почему ее телефон недоступен, хотя в доме его нет?
Но свои сомнения озвучивать я не стала – Дима пытается помочь и мне стоит быть благодарной.
— Может, ты и прав, но все равно мне надо ее найти и решить вопрос с наследством. Я приеду так быстро, как только смогу, — мне даже удалось улыбнуться в трубку, в то время как хотелось кричать и плакать от отчаяния.
— Ладно, — Дима глубоко вздохнул, — жду тебя к выходным.
И отключился.
Я убрала телефон, сама толком не понимая, что чувствую: нежность, раздражение, или мне вовсе наплевать на этот разговор, пока сестра неизвестно где? Решив, что подумаю про отношения с Димой позже, я поймала такси и назвала водителю адрес санатория, который находился за поселком, в низине между тремя высокими холмами, покрытыми редким хвойным лесом.
Глава 6
Водитель домчал меня до места всего за пол часа. Пока мы ехали, мимо окон тянулись бесконечно-длинные поля, вздымались и опускались пологие каменистые холмы, похожие на застывшие в камне волны или спины огромных скатов, притаившихся в песке.
Когда машина забралась на вершину очередного такого холма, я приоткрыла окно, несмотря на протесты водителя, и вдохнула поглубже. То самое огромное полотно неба, которое я когда-то так сильно любила в этих местах, раскинулось здесь так широко, что приходилось делать полный оборот головы, как на физкультуре, чтобы охватить его взглядом целиком.
Потом такси нырнуло в низину между тремя холмами, которые, защищая бока друг друга, позволяли низкорослым соснам с гнутыми стволами пустить здесь корни и укрывали их от ветра.
Выйдя из машины, я уверенно направилась к лечебному корпусу, к кабинету Александра Баева — заместителя директора и, по совместительству, психотерапевта, который наблюдал тетушку Сару на протяжении уже нескольких лет.
Пройдя весь необходимый контроль и подтвердив, что я — родственница одной из бывший пациенток, без труда прошла на второй этаж приземистого белого здания, которое казалось каким-то неказистым рядом с соседними жилыми корпусами. Те стремились ввысь и блестели большими окнами, в лечебных же помещениях царила строгость и какая-то скованность. Возможно, такие условия успокаивают душевнобольных?
Оказавшись перед дверью, в которую заходила по делам уже много раз, я, не взглянув на именную табличку, сразу постучала.
— Войдите, — донесся из кабинета незнакомый, слишком молодой голос.
Только теперь, заподозрив подвох, я взглянула на маленький позолоченный квадратик.
«Евгений Петрович Тихомиров» — значилось там.
Что ж, меня давно тут не было, а Баев и во время последнего моего визита выглядел как старая развалина. Надеюсь, его преемник будет относиться ко мне так же благосклонно, как он сам.
Я толкнула дверь и замерла на пороге кабинета, удивленная сначала насыщенным ароматом хорошего кофе, потом изменениями, которые произошли за несколько лет.
Прежде здесь царила типичная больничная стерильность, стояла строгая сера мебель, столы и стены слепили белизной. Теперь же обстановка казалась более мягкой: бежевые обои, темно-коричневые тяжелые шторы, которые закрывали сейчас окно на добрую половину, приятно приглушая полуденный свет. Мягкие и даже на вид удобные кресла, стол отодвинут в самый дальний угол, будто и не нужен вовсе, и теперь небольшое помещение, несмотря на густую атмосферу, выглядело куда просторнее, чем при предыдущем его обитателе.
Новый замдиректора и, судя по данным на табличке, психиатр, сидел на диване у стены, потягивал кофе из белой кружки и читал какие-то документы. На него я даже засмотрелась, но с чисто этнографическим интересом. Черные волосы, собранные в низкий хвост, крупные скулы, раскосые глаза — как у представителей местных потомков тюрков, или, как называла их тетушка Сара, хоорай. Но прямой типично-европейский нос, чувственные губы и жесткая линия подбородка, свойственные жителям западной части России, намекали, что родословная у доктора крайне разнообразная. Его возраст определению не поддавался, но вряд ли больше сорока. Когда он поднял на меня взгляд и снял очки, я и вовсе снизила ставку до тридцати — тридцати пяти. Не слишком ли молод для такой высокой должности? Может, чей-то сын или племянник?
— Добрый день, — он поднялся, оставив чашку на деревянном подлокотнике дивана, и широким приглашающим жестом указал на одно из кресел. — Вы, должно быть, Алиса Викторовна.
Я кивнула, и хоть от ледяного тона Евгения почему-то вспотели ладони, все-таки приняла приглашение. Стоило сделать это хотя бы потому, что из всех встреченных мной за последнее время мужчин он оказался первым, кто проявил вежливость. Хотя, судя по цепкому взгляду черных глаз, врач не особенно радовался моему визиту.
— Вас наверняка интересует вопрос вывода средств, которые вы оставили на содержание Сары. За вычетом расходов на погребение я готов…
— Постойте! — я, так и не дойдя до кресла, остановилась рядом с врачом. Он оказался вышел почти на целую голову. — Это все потом. Я хотела узнать…
А что, собственно, я тут хотела? Чего ожидала, придя сюда? Я даже не подумала о том, какие вопросы и как задавать, и чтобы выиграть время, выдохнула и все-таки села.
— Впрочем, давайте сначала решим финансовые вопросы.
Около десяти минут понадобилось, чтобы Евгений связался с бухгалтерией, а мой телефон разразился уведомлением о полученных средствах. За это время доктор даже успел сделать мне кофе. Дожидаясь перевода, я попробовала и осталась вполне довольна.
— Сюда бы немного меда, — невольно вырвалось у меня, когда вспомнила, как сама стояла за прилавком и периодически удивляла клиентов необычными сочетаниями. — И перца.
Евгений удивленно вскинул брови и опустился на соседнее кресло. Он все еще не выглядел довольным нашей беседой, но и откровенной враждебности не проявлял.
— Вы владелица кофейни, насколько мне известно? — уточнил он, то и дело поглядывая на часы. Хочешь, чтобы я ушла? Не дождешься, пока я не придумаю, как поговорить с тобой о болезни тетушки.
— Да. А вы давно здесь работаете? — перевела стрелки я, чувствуя, что разговор пошел в нужное русло.
— Несколько лет был внештатным сотрудником — консультировал некоторых особенно трудных пациентов. Когда Александр Иванович уволился, руководство предложило мне место.
