Обнимая Буренку
В одном полуразвалившемся сибирском селе, подобных тысячи в стране, и их в своей запущенности все больше вымирает, жила старушка. Старые домишки тут, нахохлившись грустили рядками о былой молодости и о ярких когда-то красках оконных ставен, которые сейчас уже отваливались и гнили от частых усилий бродяги-дождя. В селе не было работы, больницу закрыли, а за ней уволили единственного фельдшера, фермеры разорились, молодежь на кулаках выясняла отношения, слоняясь у закрытого клуба и громко смеясь нелечеными зубами. Местные от безысходности и безделья спивались, поглощая галлоны сивушного напитка. Те, кто ездил на работу в город, тоже составляли им веселую компанию, особенно в выходные. По вечерам каждой пятницы у единственного магазина в самом центре села можно было собирать урожай, только не грибов или ягод, а пьяных вусмерть мужичков, валяющихся на высоком пригорке, чем их смирившиеся жены и занимались. Зимой они тащили пьяных мужей по домам на женских, кто хрупких, кто помощнее, плечах. А летом, плюнув на происходящее ворохом исщелканных семечек, посплетничав и поохав, оставляли их отсыпаться от дурного угара до утра на помятой траве и возмущенных желтоголовых одуванчиках.
На окраине села в уставшей ветхой избушке доживала свои последние перезрелые года старушка, сморщенная временем, но не упавшая духом от сложной жизни и трудной старости. Вырастила троих детей, дети разлетелись по другим краям, старушка осталась жить одна, потому что была у нее тут отрада - покосившийся дом с удобствами на улице и коровка преклонных лет по кличке Буренка. Коровка хоть и была дряхловата, с облезлой изношенной шкуркой, но молочком подкармливала регулярно. Старушкина старость, как у всех пожилых, была не для слабонервных. Диагнозы множились с каждой дальней городской поездкой к врачу. Пенсии не хватало, лечение стоило дорого, тугие денежные концы с концами еле-как сводились благодаря буро-пегой с отметиной на лбу кормилице. Любила старушка коровку свою безмерно и каждый раз с ней долго о жизни разговаривала. Да больше и не с кем ей было пообщаться. А вечерами, глядя на пьющих мужиков, она ежедневно под ветром, дождем или снегом стояла у того самого магазина, продавая небогатый надой молока.
Законов старушка не читала, новостей не смотрела, некогда было, да и старый пузатый телевизор, вздохнув однажды коротким замыканием, приказал больше его не тревожить. Она каждый год откладывала часть денег, чтобы купить кормилице на зиму вкусного сена. И в этом году в старой стайке цвета жизненных передряг стоял запах любимого лакомства Буренки - небольшого воза сена, приобретенного на последние копейки.
Зря она не смотрела новостей. Вдруг морально была бы готова... По региону пронеслась, опережая ураганный ветер, молва - животные у фермеров больны страшными болезнями, подлежат изъятию и уничтожению. А после этого провести дезинфекцию. Жаль, не придумали дезинфекцию души и сердца, чтоб вытравить жалость к любимым животным. Грозные люди в странной одежде и масках стучали ко всем, у кого были коровы или бычки. Люди запирали засовы, но было бесполезно. Анализы почему-то не приветствовались. Документы на уничтожение были странные. Замеченные в коровьих бунтах исчезали надолго….
Весенним ранним утром, когда старушка доила корову и мечтала с ней о предстоящей весне и сочном луге за домом с душистой травой, пронзительно- надрывно заскрипела железная калитка, словно предупреждая о грядущей беде. К старушке пришли, помахали бумагами, вывели за рога упираюшуюся корову. Буренка судорожно хваталась за родимый двор всеми изношенными копытами… Ее не стало на глазах обезумевшей хозяйки. Все, что запомнила оцепеневшая старушка, так это крупные капли слез, падающие частым градом на заснеженную землю из любимых волооких глаз. До сих пор там проталина. То ли от весны, то ли от горячих Буренкиных слез в этом месте раньше всех вылезла ярко-зеленая молодая трава.
Старушка замолчала, пронзенная горем. Она совсем больше не могла говорить, просто кивала иногда головой соседям, здороваясь, когда еще могла выйти на улицу за глотком весенего воздуха. Она даже не стояла, а практически висела без сил вечерами на покосившемся заборе, тоскуя в оглушающем одиночестве. Отзывчивая весна, как могла суетилась возле нее, тревожно заглядывала в ее выцветшие глаза, трепетно обнимала заботливым теплым ветром и ласково гладила легкими дуновениями ее седые растрепанные волосы. Однажды она не вышла из дома. Легла вечером спать, ей снилось, как она крепко-крепко обнимает милую сердцу Буренку на пушистом лугу с колышущейся травой, а Буренка так печально смотрит на нее огромными, как блюдца, умными глазами. Старушка умерла в ту ночь во сне, соседи утром обнаружили. Зашли, а она уже остыла и спокойно лежала в кровати. Морщины разгладились на ее строгом лице, а в исхудавших руках она сжимала клочок летней травы из запасенного накануне сена.
В одном полуразвалившемся сибирском селе, подобных тысячи в стране, и их в своей запущенности все больше вымирает, жила старушка. Старые домишки тут, нахохлившись грустили рядками о былой молодости и о ярких когда-то красках оконных ставен, которые сейчас уже отваливались и гнили от частых усилий бродяги-дождя. В селе не было работы, больницу закрыли, а за ней уволили единственного фельдшера, фермеры разорились, молодежь на кулаках выясняла отношения, слоняясь у закрытого клуба и громко смеясь нелечеными зубами. Местные от безысходности и безделья спивались, поглощая галлоны сивушного напитка. Те, кто ездил на работу в город, тоже составляли им веселую компанию, особенно в выходные. По вечерам каждой пятницы у единственного магазина в самом центре села можно было собирать урожай, только не грибов или ягод, а пьяных вусмерть мужичков, валяющихся на высоком пригорке, чем их смирившиеся жены и занимались. Зимой они тащили пьяных мужей по домам на женских, кто хрупких, кто помощнее, плечах. А летом, плюнув на происходящее ворохом исщелканных семечек, посплетничав и поохав, оставляли их отсыпаться от дурного угара до утра на помятой траве и возмущенных желтоголовых одуванчиках.
На окраине села в уставшей ветхой избушке доживала свои последние перезрелые года старушка, сморщенная временем, но не упавшая духом от сложной жизни и трудной старости. Вырастила троих детей, дети разлетелись по другим краям, старушка осталась жить одна, потому что была у нее тут отрада - покосившийся дом с удобствами на улице и коровка преклонных лет по кличке Буренка. Коровка хоть и была дряхловата, с облезлой изношенной шкуркой, но молочком подкармливала регулярно. Старушкина старость, как у всех пожилых, была не для слабонервных. Диагнозы множились с каждой дальней городской поездкой к врачу. Пенсии не хватало, лечение стоило дорого, тугие денежные концы с концами еле-как сводились благодаря буро-пегой с отметиной на лбу кормилице. Любила старушка коровку свою безмерно и каждый раз с ней долго о жизни разговаривала. Да больше и не с кем ей было пообщаться. А вечерами, глядя на пьющих мужиков, она ежедневно под ветром, дождем или снегом стояла у того самого магазина, продавая небогатый надой молока.
Законов старушка не читала, новостей не смотрела, некогда было, да и старый пузатый телевизор, вздохнув однажды коротким замыканием, приказал больше его не тревожить. Она каждый год откладывала часть денег, чтобы купить кормилице на зиму вкусного сена. И в этом году в старой стайке цвета жизненных передряг стоял запах любимого лакомства Буренки - небольшого воза сена, приобретенного на последние копейки.
Зря она не смотрела новостей. Вдруг морально была бы готова... По региону пронеслась, опережая ураганный ветер, молва - животные у фермеров больны страшными болезнями, подлежат изъятию и уничтожению. А после этого провести дезинфекцию. Жаль, не придумали дезинфекцию души и сердца, чтоб вытравить жалость к любимым животным. Грозные люди в странной одежде и масках стучали ко всем, у кого были коровы или бычки. Люди запирали засовы, но было бесполезно. Анализы почему-то не приветствовались. Документы на уничтожение были странные. Замеченные в коровьих бунтах исчезали надолго….
Весенним ранним утром, когда старушка доила корову и мечтала с ней о предстоящей весне и сочном луге за домом с душистой травой, пронзительно- надрывно заскрипела железная калитка, словно предупреждая о грядущей беде. К старушке пришли, помахали бумагами, вывели за рога упираюшуюся корову. Буренка судорожно хваталась за родимый двор всеми изношенными копытами… Ее не стало на глазах обезумевшей хозяйки. Все, что запомнила оцепеневшая старушка, так это крупные капли слез, падающие частым градом на заснеженную землю из любимых волооких глаз. До сих пор там проталина. То ли от весны, то ли от горячих Буренкиных слез в этом месте раньше всех вылезла ярко-зеленая молодая трава.
Старушка замолчала, пронзенная горем. Она совсем больше не могла говорить, просто кивала иногда головой соседям, здороваясь, когда еще могла выйти на улицу за глотком весенего воздуха. Она даже не стояла, а практически висела без сил вечерами на покосившемся заборе, тоскуя в оглушающем одиночестве. Отзывчивая весна, как могла суетилась возле нее, тревожно заглядывала в ее выцветшие глаза, трепетно обнимала заботливым теплым ветром и ласково гладила легкими дуновениями ее седые растрепанные волосы. Однажды она не вышла из дома. Легла вечером спать, ей снилось, как она крепко-крепко обнимает милую сердцу Буренку на пушистом лугу с колышущейся травой, а Буренка так печально смотрит на нее огромными, как блюдца, умными глазами. Старушка умерла в ту ночь во сне, соседи утром обнаружили. Зашли, а она уже остыла и спокойно лежала в кровати. Морщины разгладились на ее строгом лице, а в исхудавших руках она сжимала клочок летней травы из запасенного накануне сена.
