Часть первая. За улыбкой пасмурного горизонта
Холодный обжигающий воздух, докучающий мигренями по-сибирски резкой зимы, остался позади. Иллюминатор затянуло плотной облачной пеленой, но суета пассажиров давала понять, что ночной полет подходит к концу. Сторис соцсетей донес весточку для близких и не очень: «Отпуск начался». Беспросветная ночная мгла, похожая на вязкость жизненных разочарований, медленно и неохотно растворялась, уступая место в почтительном реверансе северной столице, снисходительно отвечающей на него сияющими глазами-огнями сквозь ночное, но уже просыпающееся пасмурное небо. Город, каждый дюйм которого буквально пронизан острой иглой истории, ждал тебя, и это томительное ожидание приятно будоражило.
Петербургский суровый ветер вызвался быть твоим проводником. Он быстр и знает все тайны города. Исаакий, как всегда, одиноко гордо и молчаливо взирает на многочисленные толпы туристов у своего подножия. Собор, подобный которому вряд ли кто возведет, повторив подвиг француза Монферрана, подарившего ему свою жизнь до последнего вздоха. Иногда кажется, что тихая тень Монферрана до сих пор бродит беспросветно-темными петербургскими ночами по звонким залам и высоченным колоннадам собора, вдохновенно любуясь блистательным детищем всей своей жизни. Люди у подножия храма столь крошечны, по сравнению с мощными колоннами, это навевает на мысль, что все и вся обернется прахом, а собор будет таким же молчаливым и отстраненным хранителем сердца Петербурга.
Роскошный императорский дворец в Петергофе грустно вздохнул золотом о былом блеске и шумных балах и со снисходительной улыбкой раскрыл двери для тебя и немногочисленных утренних посетителей. Фонтан "Самсон" терпеливо грустил под снежными одеждами, дожидаясь своей очередной весны, чтобы брызгами солнечных всплесков покорить всех приезжих. Дворцовая набережная, словно застенчивая юная дева, скрылась в пеленах туманных одежд, не забыв, заботливо окутать сумрачным одеялом Петропавловскую крепость и даже великолепие ближайших в округе мостов. Троицкий мост зазывал неоновой подсветкой, призывая пройтись пешком , оценить незабываемый вид на глубины серьезно невозмутимой Невы и взглянуть на Петропавловку, безмолвно хранящую склепы царских фамилий и вековой мрак императорских тайн.
Твой гид - ветер, словно почуяв скорое расставание, не подал вида, обдав прохладой морозного дня, старался показать тебе самые красивые виды города с двухсотлетней, а возможно, и большей, историей. Петербург задумчиво хмурился, прощаясь низким серым небом, лениво играя бровями облаков. Недавно открытая станция метрополитена красавица Юго-западная кокетливо и застенчиво улыбалась ослепительными огнями, а легкие хлопья снега целительно падали на души, обожженные равнодушием. Январский ветер перемен проказливо погонял клубки метели, заигрывая с елками и куртками прохожих в вечернем заснеженном аэропорту и сказал тебе: «До встречи!». Столичный отпуск закончился, Сибирь терпеливо ждала, вздыхая холодами и снегом.
Часть вторая. Обнимая Буренку
В одном полуразвалившемся сибирском селе, подобных тысячи в стране, и их в своей запущенности все больше вымирает, жила старушка. Старые домишки тут, нахохлившись, грустили рядками о былой молодости и о ярких когда-то красках оконных ставен, которые сейчас уже отваливались и гнили от частых усилий бродяги-дождя. В селе не было работы, больницу закрыли, а за ней уволили единственного фельдшера, фермеры разорились, молодежь на кулаках выясняла отношения, слоняясь у закрытого клуба и громко смеясь нелечеными зубами. Местные от безысходности и безделья спивались, поглощая галлоны сивушного напитка. Те, кто ездил на работу в город, тоже составляли им веселую компанию, особенно в выходные. По вечерам каждой пятницы у единственного магазина в самом центре села можно было собирать урожай, только не грибов или ягод, а пьяных вусмерть мужичков, валяющихся на высоком пригорке, чем их смирившиеся жены и занимались. Зимой они тащили пьяных мужей по домам на женских, кто хрупких, кто помощнее, плечах. А летом, плюнув на происходящее ворохом исщелканных семечек, посплетничав и поохав, оставляли их отсыпаться от дурного угара до утра на помятой траве и возмущенных желтоголовых одуванчиках.
На окраине села в уставшей ветхой избушке доживала свои последние перезрелые года старушка, сморщенная временем, но не упавшая духом от сложной жизни и трудной старости. Вырастила троих детей, дети разлетелись по другим краям, старушка осталась жить одна, потому что была у нее тут отрада - покосившийся дом с удобствами на улице и коровка преклонных лет по кличке Буренка. Коровка хоть и была дряхловата, с облезлой изношенной шкуркой, но молочком подкармливала регулярно. Старушкина старость, как у всех пожилых, была не для слабонервных. Диагнозы множились с каждой дальней городской поездкой к врачу. Пенсии не хватало, лечение стоило дорого, тугие денежные концы с концами еле как сводились благодаря буро-пегой с отметиной на лбу кормилице. Любила старушка коровку свою безмерно и каждый раз с ней долго о жизни разговаривала. Да больше и не с кем ей было пообщаться. А вечерами, глядя на пьющих мужиков, она ежедневно под ветром, дождем или снегом стояла у того самого магазина, продавая небогатый надой молока.
Законов старушка не читала, новостей не смотрела, некогда было, да и старый пузатый телевизор, вздохнув однажды коротким замыканием, приказал больше его не тревожить. Она каждый год откладывала часть денег, чтобы купить кормилице на зиму вкусного сена. И в этом году в старой стайке цвета жизненных передряг стоял запах любимого лакомства Буренки - небольшого воза сена, приобретенного на последние копейки.
Зря она не смотрела новостей. Вдруг морально была бы готова... По региону пронеслась, опережая ураганный ветер, молва - животные у фермеров больны страшными болезнями, подлежат изъятию и уничтожению. А после этого провести дезинфекцию. Жаль, не придумали дезинфекцию души и сердца, чтоб вытравить жалость к любимым животным. Грозные люди в странной одежде и масках стучали ко всем, у кого были коровы или бычки. Люди запирали засовы, но было бесполезно. Анализы почему-то не приветствовались. Документы на уничтожение были странные. Замеченные в коровьих бунтах исчезали надолго….
Весенним ранним утром, когда старушка доила корову и мечтала с ней о предстоящей весне и сочном луге за домом с душистой травой, пронзительно- надрывно заскрипела железная калитка, словно предупреждая о грядущей беде. К старушке пришли, помахали бумагами, вывели за рога упираюшуюся корову. Буренка судорожно хваталась за родимый двор всеми изношенными копытами… Ее не стало на глазах обезумевшей хозяйки. Все, что запомнила оцепеневшая старушка, так это крупные капли слез, падающие частым градом на заснеженную землю из любимых волооких глаз. До сих пор там проталина. То ли от весны, то ли от горячих Буренкиных слез в этом месте раньше всех вылезла ярко-зеленая молодая трава.
Старушка замолчала, пронзенная горем. Она совсем больше не могла говорить, просто кивала иногда головой соседям, здороваясь, когда еще могла выйти на улицу за глотком весенего воздуха. Она даже не стояла, а практически висела без сил вечерами на покосившемся заборе, тоскуя в оглушающем одиночестве. Отзывчивая весна, как могла суетилась возле нее, тревожно заглядывала в ее выцветшие глаза, трепетно обнимала заботливым теплым ветром и ласково гладила легкими дуновениями ее седые растрепанные волосы. Однажды она не вышла из дома. Легла вечером спать, ей снилось, как она крепко-крепко обнимает милую сердцу Буренку на пушистом лугу с колышущейся травой, а Буренка так печально смотрит на нее огромными, как блюдца, умными глазами. Старушка умерла в ту ночь во сне, соседи утром обнаружили. Зашли, а она уже остыла и спокойно лежала в кровати. Морщины разгладились на ее строгом лице, а в исхудавших руках она сжимала клочок летней травы из запасенного накануне сена.
Часть третья. Собачий вальс на снегу
Час был ранний. Дом, пронзенный утренней тишиной, затих, и лишь старинные часы неустанно отстукивали ритмы чьих-то жизней. Время, казалось, спешило неумолимо и безжалостно. А, может, наоборот. Жизнь - лишь миг, и только часы по указке господина Времени дают возможность немного замедлить темп, великодушно позволяя почувствовать события в моменте. И мы зря ворчим на него... Что если время - больше друг, чем враг?
В свои неполные четыре года породистую Мальту это абсолютно не волновало. У нее была беззаботная и спокойная собачья жизнь, но почему-то ее внимательные и темные, как смородины поздним летом, глаза редко смеялисью. Возможно, это налет печали из далекого прошлого или просто философское отношение к жизни. Длинношерстная овчарка застыла в безмолвной стойке у окна. Бездонность ее глаз легкой грустинкой пытливо вглядывалась за снежный горизонт, насколько это позволяли соседские пристройки. За остывшим окном сибирская зима гневно лютовала сорокаградусным морозом и никак не хотела сдавать январские позиции. Хмурый февраль молчаливо переминался на пороге, топчась на границе календарного месяца , терпеливо пережидая крещенские капризы его взбаломошной подруги. Собачье сердце тоскливо защемило , она вздохнула, оглянулась на комнату с безмятежно спящей хозяйкой и опять безотрывно замерла тревожным взглядом у окна. Где-то в отъезде хозяин, это беспокоило ее преданное сердце. «Скорей бы уж вернулся», - мелькнула мысль. Хотелось поймать его ласковый взгляд с прищуркой, обнять большими мохнатыми лапами, рассказать, как она его ждала, кокетливо покрасоваться трехцветием шелковистой шубки. Еще хотелось снежной свободы, любимой прогулки по ухабистым рыхлым сугробам. Зимушка этим годом расщедрилась количеством снега и беспорядочно засыпала всю округу плотным белесым ковром снежного ворса. Проснувшаяся от сонных оков хозяйка выпустила Мальту во двор. Мальта замерла, пробуя на вкус черным влажным носом аромат долгожданной свободы и запахи зимней природы. Яркое солнце подсвечивало ее шерсть, уши настороженно вздрагивали навстречу каждому звуку, она ждала своего друга ветра, чтобы поиграть с ним в снежные вихри. Ветер не мог не прийти. Он приходил к Мальте каждый день. Наверно, это была странная дружба красавицы овчарки и переменчивого ветра, который в одном был постоянен, в ежедневных встречах с ней. Даже если бы Мальта захотела рассказать кому-то их секрет, то вряд ли сумела бы. Она так и не освоила человеческий лексикон. Не хотела, да и не понимала, зачем людям нужна речь, если все можно понять без слов и выразить взглядом, глубоким или быстрым. Хотя, что-то в этом есть, и Мальта, бывало, подумывала, что иногда слова людям нужны, чтобы скрывать правду или кусать друг друга ими просто потому, что у них нет таких острых красивых зубов как у нее. Но, это не про ее хозяев. С ними ей повезло, и она любила их беззаветно, молча разговаривая с ними одними блестящими глазами. Ветер шумно проказничал сегодня. Смешливо надувал мощные щеки и засыпал вьюгой счастливую Мальту. В ответ она прыгала и ловила кружащиеся снежинки, таявшие прохладой на ее шершавом языке. Ветер проходился вихрем со снежным топотом по крыше и сдувал белые паутинки и комочки снега, Мальта старалась поймать каждый, и это ужасно веселило их обоих. Вдруг, он неожиданно стих и исчез, оставив Мальту скучать до следующего своего появления. Красавица Мальта гордо и одиноко сидела на снежном сугробе, в очередной раз пристально рассматривая высокий забор. Она мечтала быть такой же свободной и быстрой, как ее друг, чтобы хоть раз умчать с ним в снежную даль.
Часть четвертая. День мертвых елей
Раньше все камни были живые. На закате они часто лениво грелись на жарком солнце и общались между собой. Потом их объявили мертвыми. Как всю природу на земле. Камни загрустили, замкнулись в себе, зачерствели, стали все чаще молчать и впадать в меланхолию. Деревья шушукались и удивлялись, но продолжали задористо болтать. Однажды прошла страшная молва, люди придумали такие праздники, когда нужно уничтожить как можно больше живых елей. Все деревья на планете замерли от ужаса вслед за онемевшими камнями. От липкого страха они больше не могли произнести и слова. Только изредка, чаще беспросветно-темными ночами, шептались на своем, одном им понятном языке, тихим-тихим шелестом пушистых листьев, очень боясь, что кто-то услышит и придет за ними. Ради пышных разгульных празднеств люди вырубали неокрепшие деревья, совсем еще подростков и рвали ветви у кустарников, совсем еще детей. Деревья горько обиделись. Мудрость священных древ давно питала человека знаниями и силой, это прекратилось. Старые деревья смотрели с высоты своей живой души на происходящее, сотрясали землю глубоко проросшими в нее вековыми корнями, но ничем не могли помочь ветвистым потомкам. Ходит молва, среди тех, кто слышит неравнодушно, что только в одной суровой холодной стране каждый год вырубается около десяти миллионов елок на праздник рождения года и траурный день умерщвления таежных красавиц. Странно, люди быстро забыли, ель – печальная эмблема смерти, возле них в старинные времена хоронили самоубийц. И память людей, ушедших в другую мерность, всегда чтили еловыми ветвями. Живая лесная елочка, отчаявшись, сможет забрать с собой весь позитив семейного очага или города . Плачут горько прозрачно-смолянистыми слезами пушистые ели на день еловых слез. Только люди пляшут и радуются их страданиям, запивая буйство веселья крепким градусом. Искусственная ель подарила бы больше счастья, не забрызгав каплями грусти городскую площадь.
Общественность северной столицы в конце этого непростого года взбудоражилась новостью: из леса на городскую площадь везут елку, самую роскошную, что выросла в далеком девственном лесу. Большинство радовалось, и лишь самая малая часть призывала остановить убийство деревьев, их никто не слышал. Деревьев в этой стране хватало, как и людей. Ни одна из жизней тех или других абсолютно ничего не стоила. В самом центре города на обжигающем льдом серо-розовом граните испуганно рыдала ель горестно хвойными слезами, наряженная как невеста в золото искрящихся гирлянд. Ее свадебный наряд был не для долгой счастливой жизни, а для короткого умирания длиной в один зимний месяц под восторженное улюлюканье зевак. Среди людского каменного равнодушия ей было страшно и одиноко. Лишь смелый ветер пытался помочь красавице, раскачивая стройный зеленый стан, словно желая ее пробудить от обреченного состояния и вырвать с гранитной площади, нежно закрыв снежной метелью от праздных взглядов.
