— Не хочу! Не собираюсь здесь с тобой развлекаться, а если попытаешься заставить, пожалеешь.
— О чем ты говоришь, госпожа? Чудные мысли порой приходят в твою голову… Мы просто полежим вместе под сенью деревьев, не беспокойся.
Я не выдержала и рассмеялась. Вот хитрец, просто невероятный мужчина. Если бы я не знала Гая, то непременно бы ответила взаимностью Дакосу, а любить сразу двоих… Кажется, я так не умею, впрочем, разве обязательно испытывать какие-то серьезные чувства для того, чтобы поиграть в нежность и ласку?
Вот такая дилемма занимала меня, пока Дакос покусывал травинку, глядя на меня темными насмешливыми глазами.
Я вдруг представила, каким был это воин у себя на родине. Веселый, добродушный силач, - все местные девушки мечтали о нем. На праздники он вместе с другими пил пиво и горланил дикие песни и, может быть, даже танцевал народный фракийский танец, а ночью страстно имел свою фракийскую жену. Нет, даже спрашивать о ней не буду, зачем бередить его раны.
Я смотрела на ясное небо в просветах ветвистых крон, слушала разноголосые вскрики птиц, мелькавших в густых зарослях букса и начинала дремать.
— Ложись мне на руку и прижмись ближе.
— Жарко… не мешай… ну, все… убери руку, неловко.
Мне привиделся удивительный сон. Мужчина в золотом шлеме с алым плюмажем ехал на белом коне и остановился, завидев меня. А потом лихо спрыгнул с коня и подошел ко мне, взял на руки и стал осыпать поцелуями - лицо, шею, грудь, ниже...
Я была на седьмом небе от счастья, я плыла на египетской ладье, и златоликий юноша с чертами Элиава греб веслом, улыбаясь мне. А потом появилась Оливия и бросила мне на колени шипящую кобру с раздутым капюшоном.
— Ах… ай!
Я вздрогнула и проснулась, и первое время не могла понять, где я и что со мной происходит. Гладиатор целовал мое лицо и шею, покусывал за ушко и спускался по ключицам ниже, я чувствовала, что моя грудь полностью обнажена, это было вовсе не сложно сделать, достаточно развести в стороны свободный сарафанчик.
Дакос облизывал мои соски и захватывал губами вершинки грудей, словно голодный младенец, жадно посасывая их. Мое тело ответило на его натиск и требовало большего. Словно угадав мои сокровенные желания, пальцы его осторожно скользнули внутрь между бедер.
Я едва могла сдерживать стоны, фракиец все делал правильно, вел меня в верном направлении. И я не могла ему помешать, а только уклонялась от поцелуев, когда он хотел коснуться моих губ своими.
«Рот для римлян священен, и даже больше, чем сами гениталии, рот изрекает слово и слово тоже священно».
Теперь я лежала почти обнаженная перед ним. Моя одежда была спущена до пояса, а подол неприлично задрался. В тумане собственного наслаждения я едва расслышала хрипловатый шепот Дакоса:
— Ты позволишь мне взять тебя?
— Не-ет, конечно, нет! - жалобно простонала я.
— Жестокая… вот, что ты делаешь со мной. Дай свою руку…
Я пробовала отказаться, но Дакос заставил меня коснуться его восставшей плоти, и я подчинилась, уже сама обхватив неверными пальцами напряженный пенис.
— Ну, разве он не хорош, разве не достоин твоего внимания?
Я повернула голову набок и теперь с улыбкой на дрожащих губах рассматривала мужское достоинство фракийца, представленное на мое обозрение во всей красе. Да, этому мужчине нечего было прятать и стесняться… Он и впрямь был хорош.
И вполне заслуживал благодарного женского внимания. Я сжимала его плоть, отчетливо понимая, почему фаллос так боготворят римляне, но в то же время наблюдала за реакцией Дакоса, мне нравилось замечать, как почти неуловимо меняется его лицо в ответ на мои уверенные движения.
— Пусти меня к себе, - умолял он, - я буду осторожен и выйду заранее, я не пролью в тебя семя, ведь ты этого боишься. Ты не захочешь понести от раба.
— Боюсь… и не пущу, прости…
Я играла с огнем. Этому мужчине ничего не стоило сейчас же раздвинуть мне ноги и одним сильным движением подчинить своей воле. Я, наверно, поверила в миф о своем божественном происхождении, раз упивалась властью над силачом. Это было плохо и когда-нибудь я буду наказана за такое издевательство над мужской сутью.
Но тогда я совершенно не думала о последствиях. И, вообще, он первый начал эту игру и не объяснил правила. Тяжело дыша, Дакос ответил:
— Тогда продолжай… и я тоже продолжу ласкать тебя, может, у нас получится разделить радость.
— Лучше взлети первым, я вовсе не тороплюсь на небеса.
Однако финиш наступил гораздо быстрее задуманного, - над моей головой вдруг раздался шорох, стена из ветвей разошлась и перед нами появилась белая козья мордочка. Животное жалобно блеяло и пыталось пролезть к нам через заросли буксов. Заблудилась, наверно.
В Дакосе тотчас проснулся охотничий инстинкт:
— Поймать и зажарить!
— Да ты что! Жалко, смотри какая славная мордашка.
— Меня ты не жалеешь, госпожа, - порывисто вздохнул он. - А ведь я твой единственный раб.
— Только до завтра! С раннего утра с Клодием сходим, куда следует, и оформим для тебя все нужные документы. Я решила дать тебе свободу. Недолго осталось ждать...
Темные глаза фракийца сузились. Между тем, я воспользовалась моментом и поправила на себе одежду, переведя все внимание на козленка.
— Ой, какой милашечка! Да, откуда же ты взялся… Иди-ка сюда!
Через минуту козленок уже трепыхался в руках Дакоса, а я пыталась убедить его отпустить на волю бедное существо. К моим мольбам вскоре присоединились и другие веские доводы в лице разгневанного старика:
— Эй, вы, нечестивцы! Покиньте это место немедленно или Всевидящая Богиня покарает вас. Прочь! И верните Магну, эта козочка принадлежит мне по закону, я ее хозяин.
— Дакос, животное надо вернуть владельцу.
— Свернуть бы шеи обоим!
Мы отпустили козленка, и он радостно поскакал к старикашке с увесистой палкой в руках. Этот солидный предмет мог служить хозяину как для опоры, так и в виде оружия от посягательств на его добро.
— Не надо обижать старого человека, пошли-ка домой.
Фракиец долго ворчал, а потом поймал меня в объятия и закружил на поляне. После чего остановился и внимательно посмотрел мне в глаза:
— Скажи мне, кто он?
— Он? - притворно удивилась я.
— Тот, кому ты хранишь верность! Почему он не приходит к тебе, позволяет прозябать в бедности? Где его дом? Далеко? Он остался на твоей родине, он твой муж?
— Давай не будем говорить о том, что с нами было до Рима. Мы оба скучаем по дому, но вот кому из нас доведется вернуться знают лишь Боги. Я желаю тебе добра, Дакос, но мы с тобой только друзья.
— Нет, я никогда не соглашусь быть тебе только другом. Я завоюю тебя, ты будешь моей, я это загадал прямо здесь, на священном месте. Когда-нибудь ты будешь принадлежать мне, Наталия!
— Только пророчеств подобного рода мне еще не хватало! Поспешим, Клодий уже беспокоится обо мне.
— Его интересуют одни писульки на его свитках…
— Он же поэт… и у него есть своя сердечная драма. Он любит Оливию.
— Кто только в Риме не любит эту похотливую женщину, - сплюнул Дакос.
— Довольно! Мы возвращаемся.
— Как прикажешь, госпожа!
— Так-то лучше...
Путь в усадьбу Клодия занял у нас немного времени или мне так показалось. Я была раздосадована и встревожена. Дакос молча шагал рядом и тоже не в духе. А на нашей улице к нему вдруг подошел кривобокий раб с обезображенным шрамами лицом и стал делать какие-то знаки, на которые Дакос тоже ответил загадочными жестами.
— Твой знакомый? - небрежно поинтересовалась я.
— Да, я знаю его. Ты позволишь отлучится до ночи? Я отведу тебя в дом и вернусь на улицу.
— Иди, если тебе нужно.
Я со вздохом облегчения проводила глазами высокую фигуру и отвела глаза, заметив, что фракиец обернулся и помахал мне рукой, сначала приложив ладонь к своему лицу, а потом к груди. Все ему неймется, нет, надо дать свободу и отвязаться, хотя… не получится ли все наоборот. Довольно с меня приключений на сегодня, я проведу этот вечер в кругу семьи.
— Элиав, а что Клодий делает?
— Он пишет поэму! - вздохнул молодой грек.
— Ну, и молодец! Надеюсь, это будет шедевр. Голодные поэты с разбитым сердцем часто сочиняют шедевры, так уж исторически повелось.
Я забралась в гамак, натянутый между двумя платанами, рядом со стеной, где начинались владения нашего соседа и стала раскачиваться. Ну, что ж скрывать, мне сейчас хотелось еще немного вина и мужчину. Мне хотелось жить на полную катушку, а не вянуть под теплым ласковым солнцем Рима, превращаясь в клеклый изюм. Хотелось любви…
За забором раздался лязг оружия, и я насторожилась. Опять тренировки! Я тут страдаю по нему, кое-как отказываюсь ради него от качественных интимных услуг, а Гай Марий спокойненько себе тренируется. Плечико, наверно, уже не болит.
Я стала раскачиваться агрессивнее, а потом запела. Да-да, я просто хотела выразить свое отношение к происходящему и так, чтобы Гай мог оценить. А для этого великолепно подходила песня из кинофильма «Звезда пленительного счастья», насколько я помню, песня была о гусарах, а гусары - это, конечно, военные, да еще какие...
Кавалергарда век недолог,
И потому так сладок он.
Труба трубит, откинут полог,
И где-то слышен сабель звон.
Еще рокочет голос трубный,
Но командир уже в седле.
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле.
Напрасно мирные забавы
Продлить стараетесь, смеясь.
Не раздобыть надежной славы,
Покуда кровь не пролилась.
И как ни сладок мир подлунный,
Лежит тревога на челе...
Я с удовольствием обнаружила, что звуки сражения за стеной смолкли. Так ему, так! Пусть я мечом размахивать и не умею, да мне их меч даже в руках не удержать, он ведь тяжелый. Зато темперамента мне не занимать.
Мы, Наталии, все такие, недаром считается, что у этого имени сильная сексуальная энергетика, а если учесть, что я почти Скорпион... Туши свет!
И прими мою страсть, ибо ты на нее уже обречен, гордый римлянин - Гай Марий Каррон.
Плакали невидимые струны,
Огненные плавали столбы,
Гордые военные трибуны
Опускали взоры, как рабы.
А царица, тайное тревожа,
Мировой играла крутизной,
И ее атласистая кожа
Опьяняла снежной белизной…
Н. Гумилев
Первое время Каррону легко удавалось отвлечься от мыслей о вздорной соседке. Cловно злой рок навис над консулом, - сначала захромал любимый конь и решено было отправить его на заслуженный отдых. Потом раскрылось казнокрадство квестора, которому Гай Марий абсолютно доверял.
Этот обман особенно больно ранил щепетильную душу полководца. Квестор Авдий Рута был сурово наказан и с позором изгнан из легиона, несмотря на мольбы запоздалого раскаяния. Предателей Каррон не прощал.
Что же до Наталии… Она пренебрегла его советом, польстилась на дикого фракийца и не заслуживала более заботы. У нее необузданный нрав, она сродни Оливии, так пусть забавляются вместе. Голубоглазую северянку нужно забыть как можно скорее. И Гай Марий честно пытался это сделать. Честно, но безуспешно.
А ведь он выбрал себе новую рабыню внешне похожую на своенравную соседку. Те же длинные русые волосы, тонкие черты лица и глаза цвета ясного неба над Римом. Вот только девушка, привезенная с берегов далекой реки смотрела то испуганно, то с нескрываемой ненавистью. Она не будет улыбаться и шутить, как Наталия, не будет бросать в его сторону взоры, полные неприкрытого желания, не станет ловить каждое его слово, как это было во время их последней прогулки на вилле Котта.
Гай Марий потер лицо рукой, вспоминая разговорчивую нимфу с душой, словно ветер в приморских соснах - свежий и волнующий. Забыть такую женщину было непросто, и впервые в жизни он заранее предчувствовал поражение. Однако сейчас перед ним стояла худенькая молодая рабыня, смиренно ждала любого приказа.
— Ты девственница? Хотя, вряд ли…
— Уже нет… господин, - всхлипнула та.
Еще бы она осталась невинной после набега его солдат! Что только пришлось пережить этой белокожей красавице, известно лишь богам, хотя Гай Марий и сам не раз бывал свидетелем разгула победителей, особенно в самом начале карьеры, когда находился в гуще пьяных от крови молодцев. Что ж, значит, голубоглазая германка уже знала мужчин, и ему придется идти вслед за своими легионерами проторенной тропой, как подобает хорошему военачальнику.
— Подойди ближе. Сними одежду.
У светловолосой задрожали губы, она метнула на консула озлобленный взгляд, но принялась стаскивать через голову потрепанную серую тунику. А потом стояла перед ним, прикрывшись руками и опустив голову. Как может вызвать страсть такое жалкое, трясущееся от страха существо? Разве только звериную похоть, но Гай Марий по натуре не был зверем. И Наталия, конечно, в такой момент сама бы подошла к нему, сама уронила его на ложе и запрыгнула сверху.
Наталия первой повела бы войска на штурм и легко овладела всеми его бастионами. Ей бы он сдался без боя, но пусть это она так думает. Когда она окажется в его руках, Гай Марий уже не отпустит, запрет в своей спальне и поставит у порога Кромиха или кого пострашнее, чтобы девчонке не пришло в голову расспрашивать раба о прошлом и делать глупые записи.
Воистину нет ничего опаснее умных женщин, которые любят писать и читать. Они невероятно строптивы и пытаются управлять мужчинами. Неужели Наталия из таких?
Пусть так, пусть… Он сумеет найти на нее управу, он ее подчинит, заставит почувствовать себя маленькой и слабой в кольце его жарких объятий. Он сделает ей ребенка, как ей того хотелось и возможно… возможно даже позволит продолжать писать свои тексты.
Если это всего лишь ее безобидный каприз, если она будет послушна во всем остальном, почему бы не порадовать свою женщину. Свою… Выходит, Наталию нужно сделать своей! И он не потерпит с ней рядом никаких бывших гладиаторов.
— Ну, чего застыла? Пошла вон! Я тебя не хочу - убирайся! - крикнул он светлокосой рабыне.
Она выбежала из комнаты, прижимая к груди подобранную с пола одежду, а Гай Марий вслед за ней покинул прохладный кубикулюм и вышел на широкий двор усадьбы. Приближался вечер, солнце медленно опускалось к верхушкам старых олив на соседнем участке.
Морщась от боли, консул осторожно разминал раненое плечо, решив возобновить прерванные упражнения с мечом. Верный Кромих уже находился в боевой стойке, с тревогой оглядывая едва зажившую длинную царапину на руке господина. Но едва они приступили к тренировочному поединку, как за стеной раздалось громкое женское пение.
Консул с раздражением воткнул меч в землю возле фонтана и прислушался. О продолжении занятий не могло быть и речи. Песня смолкла, но ей на смену тут же пришла другая:
— Не хочу быть сильной,
Я - женщина, ты - Бог,
Но быть красивой -
Мой королевский долг.
Так он и знал - Наталия была царицей у неведомого северного народа. Отсюда благородные манеры и нежная белая кожа. А также мягкие руки, не знавшие тяжелого труда, и маленькие ступни ног, которые не привыкли к долгой ходьбе с тяжелой ношей.
Возможно, на ее родине произошла война или мятеж, отчего красавица была вынуждена скрываться в пределах Римской империи. Как же Гай сразу не догадался!
Наталия здесь одна и ей грозит множество опасностей, а жалкий поэтишка не сможет ее защитить. Только он - Гай Марий Каррон даст северной королеве все, что она заслуживает: заботу, уважение, а также любовь и нерастраченную мужскую нежность, которая давно переполняет сердце солдата.
— О чем ты говоришь, госпожа? Чудные мысли порой приходят в твою голову… Мы просто полежим вместе под сенью деревьев, не беспокойся.
Я не выдержала и рассмеялась. Вот хитрец, просто невероятный мужчина. Если бы я не знала Гая, то непременно бы ответила взаимностью Дакосу, а любить сразу двоих… Кажется, я так не умею, впрочем, разве обязательно испытывать какие-то серьезные чувства для того, чтобы поиграть в нежность и ласку?
Вот такая дилемма занимала меня, пока Дакос покусывал травинку, глядя на меня темными насмешливыми глазами.
Я вдруг представила, каким был это воин у себя на родине. Веселый, добродушный силач, - все местные девушки мечтали о нем. На праздники он вместе с другими пил пиво и горланил дикие песни и, может быть, даже танцевал народный фракийский танец, а ночью страстно имел свою фракийскую жену. Нет, даже спрашивать о ней не буду, зачем бередить его раны.
Я смотрела на ясное небо в просветах ветвистых крон, слушала разноголосые вскрики птиц, мелькавших в густых зарослях букса и начинала дремать.
— Ложись мне на руку и прижмись ближе.
— Жарко… не мешай… ну, все… убери руку, неловко.
Мне привиделся удивительный сон. Мужчина в золотом шлеме с алым плюмажем ехал на белом коне и остановился, завидев меня. А потом лихо спрыгнул с коня и подошел ко мне, взял на руки и стал осыпать поцелуями - лицо, шею, грудь, ниже...
Я была на седьмом небе от счастья, я плыла на египетской ладье, и златоликий юноша с чертами Элиава греб веслом, улыбаясь мне. А потом появилась Оливия и бросила мне на колени шипящую кобру с раздутым капюшоном.
— Ах… ай!
Я вздрогнула и проснулась, и первое время не могла понять, где я и что со мной происходит. Гладиатор целовал мое лицо и шею, покусывал за ушко и спускался по ключицам ниже, я чувствовала, что моя грудь полностью обнажена, это было вовсе не сложно сделать, достаточно развести в стороны свободный сарафанчик.
Дакос облизывал мои соски и захватывал губами вершинки грудей, словно голодный младенец, жадно посасывая их. Мое тело ответило на его натиск и требовало большего. Словно угадав мои сокровенные желания, пальцы его осторожно скользнули внутрь между бедер.
Я едва могла сдерживать стоны, фракиец все делал правильно, вел меня в верном направлении. И я не могла ему помешать, а только уклонялась от поцелуев, когда он хотел коснуться моих губ своими.
«Рот для римлян священен, и даже больше, чем сами гениталии, рот изрекает слово и слово тоже священно».
Теперь я лежала почти обнаженная перед ним. Моя одежда была спущена до пояса, а подол неприлично задрался. В тумане собственного наслаждения я едва расслышала хрипловатый шепот Дакоса:
— Ты позволишь мне взять тебя?
— Не-ет, конечно, нет! - жалобно простонала я.
— Жестокая… вот, что ты делаешь со мной. Дай свою руку…
Я пробовала отказаться, но Дакос заставил меня коснуться его восставшей плоти, и я подчинилась, уже сама обхватив неверными пальцами напряженный пенис.
— Ну, разве он не хорош, разве не достоин твоего внимания?
Я повернула голову набок и теперь с улыбкой на дрожащих губах рассматривала мужское достоинство фракийца, представленное на мое обозрение во всей красе. Да, этому мужчине нечего было прятать и стесняться… Он и впрямь был хорош.
И вполне заслуживал благодарного женского внимания. Я сжимала его плоть, отчетливо понимая, почему фаллос так боготворят римляне, но в то же время наблюдала за реакцией Дакоса, мне нравилось замечать, как почти неуловимо меняется его лицо в ответ на мои уверенные движения.
— Пусти меня к себе, - умолял он, - я буду осторожен и выйду заранее, я не пролью в тебя семя, ведь ты этого боишься. Ты не захочешь понести от раба.
— Боюсь… и не пущу, прости…
Я играла с огнем. Этому мужчине ничего не стоило сейчас же раздвинуть мне ноги и одним сильным движением подчинить своей воле. Я, наверно, поверила в миф о своем божественном происхождении, раз упивалась властью над силачом. Это было плохо и когда-нибудь я буду наказана за такое издевательство над мужской сутью.
Но тогда я совершенно не думала о последствиях. И, вообще, он первый начал эту игру и не объяснил правила. Тяжело дыша, Дакос ответил:
— Тогда продолжай… и я тоже продолжу ласкать тебя, может, у нас получится разделить радость.
— Лучше взлети первым, я вовсе не тороплюсь на небеса.
Однако финиш наступил гораздо быстрее задуманного, - над моей головой вдруг раздался шорох, стена из ветвей разошлась и перед нами появилась белая козья мордочка. Животное жалобно блеяло и пыталось пролезть к нам через заросли буксов. Заблудилась, наверно.
В Дакосе тотчас проснулся охотничий инстинкт:
— Поймать и зажарить!
— Да ты что! Жалко, смотри какая славная мордашка.
— Меня ты не жалеешь, госпожа, - порывисто вздохнул он. - А ведь я твой единственный раб.
— Только до завтра! С раннего утра с Клодием сходим, куда следует, и оформим для тебя все нужные документы. Я решила дать тебе свободу. Недолго осталось ждать...
Темные глаза фракийца сузились. Между тем, я воспользовалась моментом и поправила на себе одежду, переведя все внимание на козленка.
— Ой, какой милашечка! Да, откуда же ты взялся… Иди-ка сюда!
Через минуту козленок уже трепыхался в руках Дакоса, а я пыталась убедить его отпустить на волю бедное существо. К моим мольбам вскоре присоединились и другие веские доводы в лице разгневанного старика:
— Эй, вы, нечестивцы! Покиньте это место немедленно или Всевидящая Богиня покарает вас. Прочь! И верните Магну, эта козочка принадлежит мне по закону, я ее хозяин.
— Дакос, животное надо вернуть владельцу.
— Свернуть бы шеи обоим!
Мы отпустили козленка, и он радостно поскакал к старикашке с увесистой палкой в руках. Этот солидный предмет мог служить хозяину как для опоры, так и в виде оружия от посягательств на его добро.
— Не надо обижать старого человека, пошли-ка домой.
Фракиец долго ворчал, а потом поймал меня в объятия и закружил на поляне. После чего остановился и внимательно посмотрел мне в глаза:
— Скажи мне, кто он?
— Он? - притворно удивилась я.
— Тот, кому ты хранишь верность! Почему он не приходит к тебе, позволяет прозябать в бедности? Где его дом? Далеко? Он остался на твоей родине, он твой муж?
— Давай не будем говорить о том, что с нами было до Рима. Мы оба скучаем по дому, но вот кому из нас доведется вернуться знают лишь Боги. Я желаю тебе добра, Дакос, но мы с тобой только друзья.
— Нет, я никогда не соглашусь быть тебе только другом. Я завоюю тебя, ты будешь моей, я это загадал прямо здесь, на священном месте. Когда-нибудь ты будешь принадлежать мне, Наталия!
— Только пророчеств подобного рода мне еще не хватало! Поспешим, Клодий уже беспокоится обо мне.
— Его интересуют одни писульки на его свитках…
— Он же поэт… и у него есть своя сердечная драма. Он любит Оливию.
— Кто только в Риме не любит эту похотливую женщину, - сплюнул Дакос.
— Довольно! Мы возвращаемся.
— Как прикажешь, госпожа!
— Так-то лучше...
Путь в усадьбу Клодия занял у нас немного времени или мне так показалось. Я была раздосадована и встревожена. Дакос молча шагал рядом и тоже не в духе. А на нашей улице к нему вдруг подошел кривобокий раб с обезображенным шрамами лицом и стал делать какие-то знаки, на которые Дакос тоже ответил загадочными жестами.
— Твой знакомый? - небрежно поинтересовалась я.
— Да, я знаю его. Ты позволишь отлучится до ночи? Я отведу тебя в дом и вернусь на улицу.
— Иди, если тебе нужно.
Я со вздохом облегчения проводила глазами высокую фигуру и отвела глаза, заметив, что фракиец обернулся и помахал мне рукой, сначала приложив ладонь к своему лицу, а потом к груди. Все ему неймется, нет, надо дать свободу и отвязаться, хотя… не получится ли все наоборот. Довольно с меня приключений на сегодня, я проведу этот вечер в кругу семьи.
— Элиав, а что Клодий делает?
— Он пишет поэму! - вздохнул молодой грек.
— Ну, и молодец! Надеюсь, это будет шедевр. Голодные поэты с разбитым сердцем часто сочиняют шедевры, так уж исторически повелось.
Я забралась в гамак, натянутый между двумя платанами, рядом со стеной, где начинались владения нашего соседа и стала раскачиваться. Ну, что ж скрывать, мне сейчас хотелось еще немного вина и мужчину. Мне хотелось жить на полную катушку, а не вянуть под теплым ласковым солнцем Рима, превращаясь в клеклый изюм. Хотелось любви…
За забором раздался лязг оружия, и я насторожилась. Опять тренировки! Я тут страдаю по нему, кое-как отказываюсь ради него от качественных интимных услуг, а Гай Марий спокойненько себе тренируется. Плечико, наверно, уже не болит.
Я стала раскачиваться агрессивнее, а потом запела. Да-да, я просто хотела выразить свое отношение к происходящему и так, чтобы Гай мог оценить. А для этого великолепно подходила песня из кинофильма «Звезда пленительного счастья», насколько я помню, песня была о гусарах, а гусары - это, конечно, военные, да еще какие...
Кавалергарда век недолог,
И потому так сладок он.
Труба трубит, откинут полог,
И где-то слышен сабель звон.
Еще рокочет голос трубный,
Но командир уже в седле.
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле.
Напрасно мирные забавы
Продлить стараетесь, смеясь.
Не раздобыть надежной славы,
Покуда кровь не пролилась.
И как ни сладок мир подлунный,
Лежит тревога на челе...
Я с удовольствием обнаружила, что звуки сражения за стеной смолкли. Так ему, так! Пусть я мечом размахивать и не умею, да мне их меч даже в руках не удержать, он ведь тяжелый. Зато темперамента мне не занимать.
Мы, Наталии, все такие, недаром считается, что у этого имени сильная сексуальная энергетика, а если учесть, что я почти Скорпион... Туши свет!
И прими мою страсть, ибо ты на нее уже обречен, гордый римлянин - Гай Марий Каррон.
Глава 13. Сердце солдата
Плакали невидимые струны,
Огненные плавали столбы,
Гордые военные трибуны
Опускали взоры, как рабы.
А царица, тайное тревожа,
Мировой играла крутизной,
И ее атласистая кожа
Опьяняла снежной белизной…
Н. Гумилев
Первое время Каррону легко удавалось отвлечься от мыслей о вздорной соседке. Cловно злой рок навис над консулом, - сначала захромал любимый конь и решено было отправить его на заслуженный отдых. Потом раскрылось казнокрадство квестора, которому Гай Марий абсолютно доверял.
Этот обман особенно больно ранил щепетильную душу полководца. Квестор Авдий Рута был сурово наказан и с позором изгнан из легиона, несмотря на мольбы запоздалого раскаяния. Предателей Каррон не прощал.
Что же до Наталии… Она пренебрегла его советом, польстилась на дикого фракийца и не заслуживала более заботы. У нее необузданный нрав, она сродни Оливии, так пусть забавляются вместе. Голубоглазую северянку нужно забыть как можно скорее. И Гай Марий честно пытался это сделать. Честно, но безуспешно.
А ведь он выбрал себе новую рабыню внешне похожую на своенравную соседку. Те же длинные русые волосы, тонкие черты лица и глаза цвета ясного неба над Римом. Вот только девушка, привезенная с берегов далекой реки смотрела то испуганно, то с нескрываемой ненавистью. Она не будет улыбаться и шутить, как Наталия, не будет бросать в его сторону взоры, полные неприкрытого желания, не станет ловить каждое его слово, как это было во время их последней прогулки на вилле Котта.
Гай Марий потер лицо рукой, вспоминая разговорчивую нимфу с душой, словно ветер в приморских соснах - свежий и волнующий. Забыть такую женщину было непросто, и впервые в жизни он заранее предчувствовал поражение. Однако сейчас перед ним стояла худенькая молодая рабыня, смиренно ждала любого приказа.
— Ты девственница? Хотя, вряд ли…
— Уже нет… господин, - всхлипнула та.
Еще бы она осталась невинной после набега его солдат! Что только пришлось пережить этой белокожей красавице, известно лишь богам, хотя Гай Марий и сам не раз бывал свидетелем разгула победителей, особенно в самом начале карьеры, когда находился в гуще пьяных от крови молодцев. Что ж, значит, голубоглазая германка уже знала мужчин, и ему придется идти вслед за своими легионерами проторенной тропой, как подобает хорошему военачальнику.
— Подойди ближе. Сними одежду.
У светловолосой задрожали губы, она метнула на консула озлобленный взгляд, но принялась стаскивать через голову потрепанную серую тунику. А потом стояла перед ним, прикрывшись руками и опустив голову. Как может вызвать страсть такое жалкое, трясущееся от страха существо? Разве только звериную похоть, но Гай Марий по натуре не был зверем. И Наталия, конечно, в такой момент сама бы подошла к нему, сама уронила его на ложе и запрыгнула сверху.
Наталия первой повела бы войска на штурм и легко овладела всеми его бастионами. Ей бы он сдался без боя, но пусть это она так думает. Когда она окажется в его руках, Гай Марий уже не отпустит, запрет в своей спальне и поставит у порога Кромиха или кого пострашнее, чтобы девчонке не пришло в голову расспрашивать раба о прошлом и делать глупые записи.
Воистину нет ничего опаснее умных женщин, которые любят писать и читать. Они невероятно строптивы и пытаются управлять мужчинами. Неужели Наталия из таких?
Пусть так, пусть… Он сумеет найти на нее управу, он ее подчинит, заставит почувствовать себя маленькой и слабой в кольце его жарких объятий. Он сделает ей ребенка, как ей того хотелось и возможно… возможно даже позволит продолжать писать свои тексты.
Если это всего лишь ее безобидный каприз, если она будет послушна во всем остальном, почему бы не порадовать свою женщину. Свою… Выходит, Наталию нужно сделать своей! И он не потерпит с ней рядом никаких бывших гладиаторов.
— Ну, чего застыла? Пошла вон! Я тебя не хочу - убирайся! - крикнул он светлокосой рабыне.
Она выбежала из комнаты, прижимая к груди подобранную с пола одежду, а Гай Марий вслед за ней покинул прохладный кубикулюм и вышел на широкий двор усадьбы. Приближался вечер, солнце медленно опускалось к верхушкам старых олив на соседнем участке.
Морщась от боли, консул осторожно разминал раненое плечо, решив возобновить прерванные упражнения с мечом. Верный Кромих уже находился в боевой стойке, с тревогой оглядывая едва зажившую длинную царапину на руке господина. Но едва они приступили к тренировочному поединку, как за стеной раздалось громкое женское пение.
Консул с раздражением воткнул меч в землю возле фонтана и прислушался. О продолжении занятий не могло быть и речи. Песня смолкла, но ей на смену тут же пришла другая:
— Не хочу быть сильной,
Я - женщина, ты - Бог,
Но быть красивой -
Мой королевский долг.
Так он и знал - Наталия была царицей у неведомого северного народа. Отсюда благородные манеры и нежная белая кожа. А также мягкие руки, не знавшие тяжелого труда, и маленькие ступни ног, которые не привыкли к долгой ходьбе с тяжелой ношей.
Возможно, на ее родине произошла война или мятеж, отчего красавица была вынуждена скрываться в пределах Римской империи. Как же Гай сразу не догадался!
Наталия здесь одна и ей грозит множество опасностей, а жалкий поэтишка не сможет ее защитить. Только он - Гай Марий Каррон даст северной королеве все, что она заслуживает: заботу, уважение, а также любовь и нерастраченную мужскую нежность, которая давно переполняет сердце солдата.
