ГЛАВА 1. Отражение
Плыли по речной глади солнечные блики, вспыхивали, покачивались. И слепили глаза, и взгляд не отвести, заворожили будто. Вот так и с ней… И отвернуться бы, а всё смотришь — не наглядеться! Надо было слушать стариков. Долгими вечерами многое рассказывали они у тёплой печки собравшейся в кружок ребятне. Вот и о нимфе Чёрного озера говорили.
Остерегали молодых, чтобы не смотрели в стоячую тёмную воду. Ни в озёрную, ни в речную, чтобы никогда не засматривали в колодцы, а ночной порой даже и в вёдра или бочки с водой, даже в ковшики не смотрелись!
Говорили, что в тёмной воде можно увидеть отражение нимфы Чёрного озера. Что отражение это, раз показавшись, будет манить и звать, приходя во снах, а после и наяву. Парня, мужчину, старика зачарует красой своей, лишит рассудка. И женщин или дев отражение то заморочить может, обещаниями вечной юности, жизни без труда и забот. Сулит им красоту, подобную её собственной, коварная озёрная нимфа. Но тех, кто услышал голос её и внял посулам, обращает озёрными девами — водяницами, безвольными рабынями, которым уже не вернуться домой, не изведать ни любви, ни радости.
Да когда ж молодые стариков слушали? Не бывало такого от сотворения мира и до последних его дней не будет! Всё им надо на себе испытать, на то она и жизнь… Сказки-то все раскрыв рот слушали, но до конца не верили, конечно. А после зябкими осенними ночами ловили в реке то самое отражение, всматривались в текучую воду. Или в ковшике тёмной ночью. Забава вроде такая. Наутро смеялись, собираясь в кружок, рассказывали, что кому померещилось. И каждому было что сказать: кто красавицу увидел, кто диво неведомое, кто страхолюдину жуткую!
Один Дар качал головой: не видел, мол, ничего, а небылицы плести на потеху приятелям да девкам неохота. Те руками махали: скучный ты! Мог бы хоть что высмотреть, а не высмотреть, так выдумать, всё веселее бы. Только игра эта Дару не нравилась. Плясать или песни петь — это пожалуйста, жмурки да прятки, в ловкости или силе потягаться, шутки безобидные, а то и кулачный бой — он всегда готов на разные забавы. Нимфа же — дело другое.
Говорят, что каменное у неё сердце, а у других ведь не так! В Лесании кого только нет: и нимфы, и дриады, и лесовики, и феи, и тролли, и оборотни, в болотах болотницы живут — век бы их никому не видать, вот уж твари вредные, да и троллей тоже. Даже единороги скрываются в заповедных чащах Лесании, хотя их и не видел никто с давних времён. И у всякого волшебного существа сердце есть, хоть какое — пусть и не такое, как у человека, другое, да не у всякого доброе да любящее, но живое. Это суть сама, то, что, может, и не любит, но любить способно.
И лишь про нимфу Чёрного озера говорят, что сердце у неё каменное, да не всегда же таким было, окаменело, значит? Что же случиться должно, чтобы сердце камнем обернулось? И может ли оно снова ожить? Зачем является она в отражениях, если это и в самом деле так? Может, ищет того, кто развеет чары злые?
Нет-нет, да и вспоминал Дар об этой загадке, манила его тайна, да и что скрывать: красоту, какой нет равных в мире, тоже увидеть хотелось! Взглянуть бы хоть одним глазком… Казалось бы, вон, соседская Найка всех парней в селе с ума свела, так что и нимфы никакой не надо. И у Дара, что скрывать, кровь вскипала, когда она, будто невзначай, то так изогнётся, то эдак взглянет, то подол приподнимет повыше, чтобы не запачкать, мол, али не замочить. Кровь-то вскипала, да сердце — то самое, что каждому свыше дадено, молчало.
Взгляд у Найки шальной, как у козы, тело будоражит, а душу не греет, да и слова разумного от неё не дождёшься. Дура она, если уж начистоту. И правильно про неё мать говорит: так и будет подолом крутить до старости, судьбу изломает тому, кого жениться на ней угораздит.
Веся — дело другое. Хорошая девушка, не яркая краса, да тёплая, светло от неё. Засматривался на неё Дар, и родители одобрительно кивали, улыбки довольные пряча, но не судьба, видно. Хорошо, что не успел даже поцелуя сорвать с нежных нецелованных губ, не успел слова заветные прошептать. Тянул всё, видно, чуяло сердце, что ждёт его другая встреча, знало, что любовь его — это не тёплый свет, а яростное пламя, в котором не жалко и сгореть. Она ведь для каждого своя — любовь-то…
А он свою в тёмной воде увидел. Заглянул и пропал, утонул в глазах бездонных, как омуты, печаль безмерная, что в них таится, на сердце его легла. Не сбросить тяжесть эту, тянет и тянет, душу опутала, зовёт… А может, не на дно, может, в небо тянет? Поди-пойми. Только больше всего на свете теперь желается, чтобы ушла из глаз прекрасных та печаль, чтобы радость в них затеплилась, чтобы улыбка тронула нежные губы.
Ранней весной это было. Вечером холодным и прозрачным, под темнеющим небом, разукрашенным у горизонта зеленоватым, лиловым, розовым — теми цветами, которых вроде как и не должно быть на небе, им место на лугу цветущем. А в воде, холодной тёмной воде, между зубцами ломких льдинок, не должно быть отражения лица девичьего — такого ясного, яснее, чем в дорогих заморских зеркалах.
Волнами шёлковыми ниспадали тёмные волосы, кожа белоснежная не знала загара, лоб высок, круто изогнуты соболиные брови, и в меру полны манящие губы, но Дар смотрел только в глаза — тёмно-карие очи, два омута неизбывной печали. Будто молили они о помощи, о спасении, о тепле… Зачем только заглянул в воду…
Да вот же, вспомнилось! Пёрышко белое плыло по воде… Крупное, искрящееся будто — такой белизны он никогда прежде не видел. Подумал ещё: что за птица такая могла его уронить? Видно, волшебная. Не слыхивал он прежде о таких. А пёрышко к берегу речному подплыло, к тому самому месту, где Дар стоял — на беду ли, на счастье ли… о том только Небесам ведомо. Он и склонился над водой, думал: подобрать ли чудо дивное?
Жизнь среди леса полного волшебных созданий осторожности учит. Но учит она и тому, что сердце своё слушать надо. Умом всех ответов никто не изведает, не всегда разум помочь способен. Вот и позвало Дара сердце, послушал, протянул руку. Дивное перо истаяло, словно и не было его, только едва заметные искорки золотые вспыхнули, а на его месте то самое отражение и появилось, глянули прекрасные очи — в самую душу заглянули, сердце поймали в силки, не вырваться. Да и не хочет он рваться. Бывает такая неволя, что и свобода не мила.
