ГЛАВА 1. Сюрприз в Сочельник
Декабрь, канун Рождества 1666 г. Франция, Париж
Люлли - его музыка создаёт настроение и властвует над сердцами. Восхищённые обсуждения и жаркие споры о них не прекращаются при дворе и в салонах Парижа. Теперь королевского учителя музыки и танца называют не иначе как Великий маэстро. А ведь не так давно итальянец по происхождению Жан-Батист Люлли удостаивался не более чем пренебрежительного кивка в свою сторону и презрительной клички «Флорентиец», к которой чуть тише добавляли «демон», намекая на необъяснимую, словно само волшебство, силу, которая звучит в его музыке.
В канун Рождества король разослал приглашения узкому кругу приближённых. Прошёл слух, что на званом вечере будет исполнена новая пьеса Люлли, которую никто ещё не слышал при дворе и в самом Париже. Новостные листки «Ля Газетт» сообщали, что репетиции новой пьесы проходят строго за закрытыми дверями и под охраной королевской гвардии. Невозможно описать волнение, с которым парижская публика ждала вечера представления. Это были немногие счастливчики, удостоенные личного приглашения, и те, кто стремились попасть во дворец в надежде услышать отголоски нового творения Великого маэстро. Весь Париж бурлил в ожидании первых отзывов о произведении, которому уже пророчествовали бессмертную славу в веках!
Придворные, как те, у кого было приглашение на концерт, так и те, кто, не удостоившись этой чести, искали возможности приобщиться к важному событию, прибывали к Лувру задолго до назначенного часа. Уже к началу вечера все залы и галереи королевского дворца были до отказа заполнены людьми, стремящимися попасть как можно ближе к Малому концертному залу.
Карета с гербами Великого графа де Суассона въехала во внутренний двор Лувра и не успела остановиться, когда лакеи в ливреях Королевского дома подбежали, чтобы распахнуть дверцы для прибывших почётных гостей.
- Взгляните! Вас, несомненно, ждут, моя дорогая! А вы всё ещё сомневаетесь, - с этими словами Эжен-Морис де Суассон вышел первым и подал руку супруге, которая не спешила покинуть карету.
За время своего двухлетнего отсутствия Олимпия Манчини Великая графиня де Суассон успела многое обдумать и пережить, и, казалось бы, сумела отпустить былое. Расстояние и время не залечивают раны ни душевные, ни сердечные. Зато они помогают разглядеть в далёком и недавнем прошлом всё то, что до той поры не хотелось ни замечать, ни признавать. Обратив взгляд наверх, в сторону знакомых окон личных покоев короля, украшенных венками из веток остролиста, оплетённых красными лентами, Олимпия мысленно спросила себя, а хочет ли она сейчас, как когда-то, встретить нетерпеливый взгляд жаждущего встречи с ней Людовика?
Тихий вздох был неопровержимым подтверждением того, что да, она желала этого, испытывая страх и вместе с тем надеясь на чудо.
Но прошлого не вернуть. Бывшая фаворитка Его величества поправила чёрную бархатную маску, защищавшую не утратившее свежести юных лет лицо от ледяного декабрьского ветра, но тут же решительно сорвала её и бросила на сиденье в карете.
- Друг мой, вы не утомлены после поездки? - с неподдельным участием в голосе спросил супруг, терпеливо ожидая у дверцы кареты под моросящим мелкой россыпью снегом.
Поездка от самого Суассона в Париж оказалась для графини тем ещё испытанием! А первая настоящая метель только добавила дискомфорта долгой дороге. И всё-таки, когда по прибытии в Париж она получила письмо с приглашением в Лувр на особый концерт маэстро Люлли, Олимпия настояла на том, чтобы, не откладывая, послать гонца с донесением о её прибытии.
Да, она вернулась! И у неё была весомая, - нет, драгоценная! - причина для того, чтобы немедленно появиться при дворе в тот же вечер, и тем более присутствовать на концерте Люлли.
О, в каком упоительном предвкушении она провела всё время пути от самого Турина назад во Францию! Ведь именно ей удалось открыть местонахождение и выкупить редкий и самый мистический, окружённый легендами и тайнами, музыкальный инструмент во всей Европе - Волшебную скрипку мастера Амати.
Оценит ли король этот сюрприз? Об этом Олимпия не думала, не желая возвращаться к ещё не забытым переживаниям. Но она была уверена в том, что Люлли - сам Великий маэстро, весь королевский двор и вся просвещённая парижская публика оценят её дар. Сюрприз будет воистину великолепным и волшебным!
- Вам нужно ещё время, любовь моя?
Она посмотрела в глаза мужа, в которых светилась любовь к ней и готовность даже после долгой разлуки ждать, сколько бы ни потребовалось. Эжен-Морис де Кариньян-Савойский стоял возле открытой дверцы кареты, не опуская протянутой к Олимпии руки и дрожа от холода под ледяным ветром.
- Нет, мой дорогой, - с улыбкой ответила графиня и кивнула мальчику-пажу, приехавшему вместе с ними.
Тот проворно спрыгнул с подножки на противоположной стороне и подбежал к ней. В руках у него был небольшой футляр из буйволовой кожи, заботливо обёрнутый в шерстяную шаль.
Задержавшись на одно мгновение на ступеньках парадного крыльца, Олимпия ещё раз подняла взгляд к верхним окнам.
Задрапированные гардины дрогнули, словно кто-то стоял там, наблюдая за прибывающими каретами. Неужели это был он!? Нет, это было бы слишком хорошо, а во всё хорошее она более не верила. Не для неё. И не для него. Не для них - вместе. Никогда!
- Спасибо, - шепнула она мужу и, опираясь на его руку, поднялась по скользким ступенькам.
- Маурицио, не отставай! - приказала она мальчику-пажу, нёсшему футляр с сокровищем.
В анфиладе комнат и в галерее перед Малым концертным залом толпилось множество народа. Можно было не сомневаться: на премьеру новой пьесы Великого маэстро собрались ценители музыки со всего Парижа и даже из отдалённых уголков Франции, ибо это событие имело куда большее значение, нежели просто придворный концерт.
- Его светлость Великий граф де Суассон де Кариньян де Дрё и Её светлость Великая графиня де Суассон де Кариньян де Дрё! - объявил церемониймейстер, и тотчас стих шум оживлённых бесед и споров, царивший у дверей зала.
Всё внимание обратилось к появившейся супружеской паре. Лицо Олимпии излучало спокойную уверенность - в себе и в успехе приготовленного ею сюрприза, тогда как её супруг, Эжен-Морис, с обожанием и нескрываемым восторгом смотрел лишь на неё одну. Оба они не обращали внимания на гул приглушённых разговоров, главной темой которых стало возвращение гофмейстерины королевы и первой пассии короля.
Супруги прошли сквозь расступавшуюся толпу к широко распахнутым дверям Малого концертного зала.
Первым, кого она увидела там, был сам Людовик. Он сидел в глубоком кресле рядом с королевой, в окружении придворных дам и кавалеров, державшихся на почтительном расстоянии.
Король вежливо кивнул ей и графу де Суассону и вернулся к прерванной беседе с Генриеттой Орлеанской, но что-то заставило его вновь обратить взгляд на Олимпию.
Заметил ли он знакомый с юных лет весёлый блеск чёрных очей и был ли вновь очарован неподражаемым шармом мадемуазель Манчини? Свидетелям этой сцены оставалось лишь гадать о причинах внезапной перемены в настроении Людовика, тогда как он подозвал месье Бонтана, первого камердинера, и что-то тихо сказал ему.
Тотчас же, по знаку месье Бонтана, лакеи внесли табурет с бархатным сиденьем и высокой спинкой и поставили его справа от королевского кресла.
- Мы рады видеть вас, дорогая графиня! Если бы не премьера новой музыкальной пьесы маэстро, этим вечером я предпочёл бы слушать вас. Рассказы о вашем путешествии в Италию дошли и до нас. Мы слышали, что вы встречались со многими знаменитостями. Не так ли? - Людовик с намёком посмотрел на стоявшего позади него маркиза де Виллеруа, и тот ответил лёгким кивком и улыбкой. - Истории о ваших приключениях в Альпах, на пути в Турин, не перестают будоражить умы при дворе. Так что мы желаем наконец узнать обо всём из первых уст!
- Сир, - сдержанно улыбнувшись сперва Людовику, а затем и Франсуа де Виллеруа, Олимпия наклонила голову и присела в глубоком реверансе. - Вы чрезвычайно добры к вашей покорной слуге. Однако мои истории ничто в сравнении с произведениями маэстро Люлли. Во всех итальянских княжествах, где мне довелось гостить, с восторгом говорят о блистательных балетных постановках при дворе Вашего величества и о гениальной музыке маэстро Люлли. Флоренция с гордостью величает себя родиной великого гения музыки и танца.
- Да! Флоренция, - кивнул король и вновь переглянулся с де Виллеруа. - Вы слышали, маркиз? О нашем балете говорят даже в Италии! Что ж, разве это не прекрасная слава? Но я желаю прибавить к лаврам танцора и лавры победителя в сражениях.
Он поднялся навстречу графине, не преминув отвесить перед ней галантный поклон, и на несколько секунд замер, целуя её руку. Этот знак особого королевского внимания тотчас сделался предметом негромких пересудов. Все взоры устремились на Великую графиню, а также на мальчика-пажа, которому она приказала держаться поблизости. Завёрнутый в шаль предмет, который мальчик бережно прижимал к груди, привлёк любопытство придворных, и самые азартные уже делали ставки, споря о том, что бы это могло быть.
- Дирижёр королевского оркестра Сорока Малых Скрипок, маэстро музыки и танца господин Люлли! - раздалось громкое объявление церемониймейстера двора, и лишь появление в зале виновника торжества, во главе сорока музыкантов, заставило Людовика прекратить испепелять заинтересованным взглядом лицо Олимпии и наконец отпустить её руку.
- Маэстро!
Превосходно играя роль радушного хозяина, Людовик приветствовал Люлли, приглашая его приблизиться для вручения ордена, пожалованного ему в честь грядущего Рождества и за заслуги перед королём, Францией и изящными искусствами.
Пока длилась церемония награждения, Олимпия заняла почётное место на табурете рядом с королевским креслом и успела обменяться улыбкой с Франсуа де Виллеруа. Тот беспрестанно переминался с ноги на ногу в нетерпеливом ожидании часа, когда можно будет освободиться от несения придворных обязанностей и остаться наедине с графиней, чтобы расспросить её обо всех приключениях и таинственных событиях, настигших её во время путешествия в Турин и обратно, о которых она рассказывала ему в личной переписке.
Его живые голубые глаза светились неприкрытым интересом, и вместе с тем во взгляде плескались огоньки мальчишеского озорства. Уже не в первый раз Олимпия мысленно задавала себе вопрос, каким образом Франсуа, в свои двадцать два года, будучи уже не первый год полковником Лионского пехотного полка и исполняя обязанности вице-губернатора Лиона, умудрялся сохранять лёгкий нрав невзрослеющего непоседы.
Церемония подошла к концу после того, как Люлли с истинно итальянской пылкостью произнёс хвалебные речи в адрес Людовика, Короля-Солнце, и Марии-Терезии - королевы Франции и досточтимой супруги величайшего из монархов. Олимпия не могла не отметить, что в этот раз не прозвучало ни единого льстивого слова в адрес королевской фаворитки Луизы де Лавальер. Неужели не всё столь незыблемо и спокойно в чертогах небожителей, как кажется на первый взгляд?
Но, верная своему правилу не загадывать наперёд, графиня с внешним спокойствием истинной римлянки взирала на пылающего неукротимой энергией и вдохновением Люлли, выжидая лишь удобного момента, чтобы удивить и ошеломить гордого сына великой Флоренции.
И всё же ещё сильнее ей хотелось лицезреть удивление Людовика. Ведь ради этого она откладывала отъезд из Турина, ожидая из Флоренции драгоценную посылку от Фердинандо, Великого герцога Тосканского! Всё ради одного заинтригованного взгляда и блеска его серо-голубых глаз, по-прежнему любимых ею и единственных во всём белом свете, способных пробудить в её сердце чувства, которые по-настоящему так и не угасли.
- Сир, - тихо произнесла Олимпия, как только Люлли умолк и отступил на несколько шагов.
- Ах да, сердце моё! - Людовик с готовностью повернулся к ней.
Давно забытое обращение всколыхнуло искорки былых чувств у них обоих.
- Вы предупредили нас о сюрпризе. И каков же он?
- Это подарок для маэстро. Тот самый, о котором мы некогда договорились с Вашим величеством. Вы же помните? - ответила она, чуть слышно произнеся последние слова, предназначенные только ему одному, памяти, сокрытой в глубине его сердца.
Ведь они оба не забыли - это сквозило в его взгляде, потеплевшем и сделавшемся столь интимным, что на мгновение ей показалось, будто не прошло долгих пяти с половиной лет, будто не случилось между ними всего того, что навсегда и безвозвратно разделило их. Именно этого она боялась увидеть в его глазах, тогда как сердце продолжало надеяться.
Ах, глупое сердце, отданное навек вместе с первой любовью!
- Да! Это особенный дар для маэстро, который я привезла из Италии, - с решительным видом, словно ничего и не происходило в её душе, Олимпия поднялась и подала знак пажу подойти к ней.
По лицу Людовика пробежало облачко разочарования. Ещё минута - и он был готов забыть годы размолвки, разделившей их. Но, даже не произнеся ни слова, своим отстранённым видом она напомнила ему о том, что дважды войти в одну реку невозможно. Никому.
- Что же, - торжественным тоном, который как нельзя лучше подходил для того, чтобы скрыть чувства, король заговорил, обращаясь одновременно ко всем. - Мы - всё внимание! Прошу вас, дорогая графиня!
Маурицио развернул спрятанный в шерстяной шали футляр и с почтением, бережно, словно священную реликвию, открыл его, прежде чем протянуть графине де Суассон.
Она обратила к королю вежливую улыбку и склонилась в глубоком реверансе в знак учтивости перед монархом, а затем подошла к Люлли.
Тот продолжал стоять с почтительно опущенной головой, застыв в тревожном ожидании - когда же раскроется интрига.
- Я взяла на себя смелость просить Великого герцога Тосканского об огромной уступке ради того, кто своей музыкой и ярким талантом прославил Флоренцию и своё нынешнее отечество - Францию.
- Ваша светлость слишком добры ко мне, - произнёс Люлли, покрывшись красными пятнами от переживаемого волнения.
Он всё ещё не смел допустить мысль о том, что могло скрываться в неказистом на вид футляре, страшась поверить в возможность невероятного чуда.
- Великий герцог Фердинандо согласился уступить и передал мне инструмент, который, по его словам, предназначен только для самого великого из музыкантов. Когда он узнал, что я просила от имени Его величества за вас, мой дорогой маэстро, Великий герцог прислал мне эту скрипку со словами, что этот инструмент - король среди музыкальных инструментов, и его волшебную силу способен пробудить лишь король музыки. Фердинандо Тосканский пожелал, чтобы эта скрипка пела в руках короля виртуозов для великого короля Франции, - произнесла графиня с нотками торжественной драмы в голосе.
Её речь тут же пробудила живой отклик среди собравшихся и вызвала бурю аплодисментов публики, жадной до драматических событий.
- Скрипка Амати! - слышались приглушённые восклицания со всех сторон.
- Знаменитая Волшебная скрипка мастера Амати!
Олимпия приняла футляр из рук пажа и протянула его Люлли, который всё ещё не решался поверить своему счастью.
