Заброшенные заводы вставали по обеим сторонам, как черные, обугленные великаны, застывшие в предсмертной агонии. Их разбитые окна-глазницы смотрели на него с немым укором. Ветер гулял в их пустых чревах, завывая в ржавых трубах и свистя в разбитой арматуре. Этот звук был похож на смех. На смех сумасшедшего бога, наблюдающего за его жалкой фигурой.
Воздух стал густым и ядовитым. Пахло озоном, серой, распадом и чем-то еще - сладковатым и тошнотворным, запахом древней, нечеловеческой смерти. Земля под ногами была усыпана битым кирпичом, осколками стекла и странными, скрюченными железяками, чье назначение было давно забыто.
И он шел. Его шаг был твердым, несмотря на усталость, на тяжесть обреза за спиной, на давящую грусть в сердце. Он шел, и ему казалось, что с каждым шагом он становится моложе. Не телом - душой. Он возвращался в то состояние, в котором был тридцать лет назад - состояние предельной концентрации, животного чутья и готовности к смерти. Он слышал внутри себя тот самый высокочастотный звон, что сводил их всех с ума на даче. Только сейчас он шел не от него, а навстречу.
Он не знал, что ждет его в «Горячем Камне». Может, Артем, уже превратившийся в марионетку «Камертона», с глазами, полными ненависти и безумия. Может, сама Тень, материализовавшаяся и жаждущая завершить начатое. Может, просто пустота. Руины. И тогда его ждет вечное скитание в этом царстве мертвых.
Но страх отступил. Его место заняла странная, леденящая пустота. Пустота человека, который сделал свой выбор и теперь лишь выполняет долг. В этой пустоте не было места ни надежде, ни отчаянию. Была лишь дорога. И конец пути.
Его фигура, одинокая и величественная в своем самоотречении, растворялась в сгущающемся мраке. Он был похож на призрака, возвращающегося на место своей гибели. На тень, тянущуюся к своему хозяину. Он шел навстречу своему прошлому, своему проклятию, своей искупительной жертве. И в его сердце, выжженном дотла, не осталось ничего, кроме тишины. Тишины перед бурей. Тишины вечного дозора, начинающегося по ту сторону жизни.
...1992
Рассвет не принес облегчения. Он был серым, водянистым, словно сама природа отворачивалась от этого проклятого места. Свет, пробивавшийся сквозь щели в заколоченных окнах дачи, был похож на прожектор лагеря охраны, выискивающий беглецов. Он не освещал, а лишь подчеркивал убожество и страх, въевшиеся в стены, в пыль, в самые лица сидящих в комнате людей.
Воздух был спертым и смертным. За ночь он пропитался запахами, которые никогда не выветрятся из памяти тех, кто их пережил: едкий дух адреналина, превратившийся в запах страха; сладковато-гнилостное дыхание разложения, исходившее от двух искореженных тел на полу; и острый, электрический аромат чего-то нечеловеческого, что висело вокруг черного футляра на столе, словно невидимый ореол.
Пять друзей и их заложница не спали. Они не могли. Их тела были истощены до предела, но разум, зажатый в тиски ужаса, работал на износ, производя лишь одну безумную картину за другой. Они сидели, прижавшись спинами друг к другу, образуя живой, дрожащий круг. Даже Серый, всегда такой уверенный и грубый, съежился, его мощные плечи были ссутулены, а глаза бегали по комнате, выискивая новые угрозы.
Вик стоял на своем посту у окна. Его лицо, обрамленное щетиной и тенями бессонной ночи, было похоже на маску, вырезанную из старого, потрескавшегося дерева. Но за этой маской бушевала буря. Каждый хруст ветки за окном, каждый шорох в стенах заставлял его сердце сжиматься. Он был их лидером. Он должен был вести их. Но куда? Они были в капкане. Капкан имел тройные стенки: снаружи - люди Цемента и Орлова; внутри - их собственный парализующий страх; и в центре всего - этот черный ящик, этот ключ к аду, который они сами принесли сюда.
Аня сидела в своем углу. Ее изящные руки, привязанные к подлокотникам стула, были бледны, а на запястьях проступили синяки. Но в ее глазах, больших и темных, не было слез. Было нечто худшее - принятие. Она смотрела на футляр с тем же знанием, с каким приговоренный к смерти смотрит на гильотину. Она понимала природу этой вещи лучше них, и ее спокойствие было леденящим.
Именно она, с ее обостренным в страхе слухом, уловила это первой. Ее тело напряглось, словно у охотничьей собаки, почуявшей дичь.
- Слышите? - ее голос был хриплым шепотом, но в гробовой тишине он прозвучал как выстрел.
Все замерли, затаив дыхание. Сначала - ничего. Лишь навязчивый гул футляра и шепот в стенах. Потом… отдаленный, но неумолимо приближающийся рокот. Не один мотор. Два. Ровные, мощные, не суетливые, как у милиции, а уверенные и грозные.
Серый, как пружина, сорвался с места и прильнул к другой щели.
- Сука! - его голос, сорвавшийся на фальцет, выдал весь его животный ужас. - Это они! Цемент! Две «Волги»! Полные стволов!
Эти слова подействовали как плеть. Комната взорвалась хаосом. Костлявый, с искаженным лицом, забегал от стены к стене, его длинные руки беспомощно болтались. Лис, бледный как полотно, судорожно листал свой блокнот, словно в его каракулях могло найтись спасение. Малой, сидевший в углу, просто закрыл лицо руками и затих, его худое тело мелко дрожало.
Вик не двигался. Он видел через щель. Машины остановились. Две темные «Волги». Двери открылись. Вновь появился Цемент. Он вернулся с подкреплением. Вместе Цементом из машин вышли еще четверо его людей. Не молодые пацаны, как в прошлый раз. Взрослые, крепкие мужчины с пустыми, профессиональными глазами. Последним вышел Антиквар. Тот самый, бледный и худой, все в том же шейном платке. Он остановился у машины, скрестив руки на груди, и уставился на дачу. Его взгляд был не просто жадным. Он был… голодным. Он пришел не за людьми. Он пришел за своей игрушкой.
Двое из головорезов, самые крупные, направились к дому. Они шли не спеша, их движения были экономичными и выверенными. Они не скрывались, не озирались. Они знали, что добыча в ловушке. Один из них, широкоплечий детина с бычьей шеей и крошечными, свиными глазками, с размаху ударил плечом по двери. Древесина, подгнившая от времени и сырости, с громким хрустом поддалась.
Шаги в сенях. Тяжелые, мерные. Они приближались к двери в гостиную. Друзья замерли в позах, застывших между отчаянием и готовностью к бою. Вик сжал в руке монтировку так, что костяшки побелели. Серый, тяжело дыша, поднял с пола ржавую трубу. Лис, к удивлению всех, схватился за тяжелую чугунную пепельницу. Даже Костлявый, дрожа, взял в руки обломок кирпича. Они были загнаны в угол. И загнанные звери всегда опасны.
Пощады не будет. Они это понимали. Цемент прислал не на переговоры. Он прислал палачей. Чтобы стереть свидетелей. И забрать то, что принадлежало ему.
Дверь в гостиную, старая и покосившаяся, медленно, со скрипом, отворилась.
В дверном проеме, заполняя его собой, стоял детина с бычьей шеей. Вик кагда-то раньше уже знал его - амбал по имени Гриша, сейчас для друзей он был воплощением неминуемой расправы. Его маленькие глазки, похожие на свиные пуговицы, медленно, с наслаждением скользнули по комнате. Он видел их - перепуганных, изможденных, с самодельным оружием в дрожащих руках. Он видел связанную девчонку. И наконец, его взгляд упал на черный футляр на столе. На его толстых, обезьяньих губах расплылась ухмылка, полная презрения и уверенности в том, что сейчас начнется простая, привычная работа - бить, ломать, заставлять.
- Ну что, мужики, - его голос был низким и хриплым, как скрежет гравия. - Наигрались в прятки? Пора за работу. Шеф ждет не дождется свою шкатулочку.
Он сделал шаг внутрь, его тяжелые ботинки гулко ступили на пол. Его напарник, коренастый мужчина с бесстрастным лицом и пистолетом «ПМ» в руке, вошел следом, заняв позицию у двери, прикрывая спину.
Но их уверенность была недолгой. Их отработанный, профессиональный взгляд скользнул ниже, на пол. И застыл. Ухмылка с лица Гриши сползла, словно ее стерли тряпкой. Его мозг, настроенный на драку, на выбивание зубов и ломание ребер, отказался обрабатывать информацию. Он видел не просто трупы. Он видел нечто невозможное. Искореженные, вывернутые, будто попавшие под пресс, тела его товарищей. Позы, которые не может принять человеческое тело. Вылезшие наружу кости. Застывшие на лицах маски не боли, а абсолютного, запредельного ужаса.
Сначала на его лице было просто недоумение. Потом - медленное, растущее понимание, что здесь что-то не так. Очень не так. И наконец, это понимание переродилось в чистую, неконтролируемую ярость. Ярость существа, столкнувшегося с чем-то, что не вписывается в его простую картину мира.
- Чтоб тебя!.. - его рев оглушил и без того оглушенную тишину. Он ткнул пальцем в сторону Вика и его друзей. - ЭТО ВЫ?! ВЫ СДЕЛАЛИ?! КАК?! ЧТО ВЫ, УБЛЮДКИ, СДЕЛАЛИ?!
Его гнев, слепой, горячий, примитивный, был подобен вспышке магния в темной комнате. Он стал самым ярким, самым мощным эмоциональным импульсом в этом пространстве. И «Камертон» отозвался.
Сначала воздух в комнате задрожал. Не просто загудел, а именно задрожал, словно гигантская невидимая рука встряхнула саму реальность. Потом возник звук. Высокий, тонкий, пронизывающий, словно кто-то провел смычком по натянутой до предела струне, и та завизжала от боли. Футляр на столе словно вздохнул. Из щелей между шипами вырвалась едва видимая, мерцающая, как марево в зной, дымка. Она пахла озоном и старыми костями.
Гриша, не помня себя от ярости, инстинктивно поднял руку с пистолетом, целясь в Вика. Его палец уже лежал на спусковом крючке. Но выстрела не последовало.
Вместо этого его собственная рука, та самая, что держала оружие, вдруг дернулась. Сначала слабо, потом сильнее. Раздался звук. Не громкий, но отвратительный. Влажный, сочный хруст, как будто ломают связку сырых прутьев. Его кисть начала поворачиваться. Медленно, неотвратимо, против всех законов анатомии. Сначала на 90 градусов. Потом на 180. Кости предплечья не выдержали. Они не сломались, а именно перекрутились, разорвав мышцы, сухожилия, сосуды. Белые, острые осколки костей, словно зубы чудовища, прорвали кожу и плоть, вылезли наружу, обливаясь алыми струями крови. Пистолет с глухим стуком упал на пол. Гриша застыл, его рот был открыт в беззвучном крике, а глаза, выпученные, смотрели на свою уничтоженную конечность с немым вопросом, смешанным с непониманием и агонией.
Его напарник, коренастый, отшатнулся, поднимая свой «ПМ». Но его собственная тень, отброшенная на стену тусклым утренним светом, вдруг ожила. Она отлипла от поверхности, налилась плотностью, обрела объем. И эта тень, его точная трехмерная копия, повернула к нему свою черную, безликую голову. Ее руки, такие же черные и холодные, как космическая пустота, протянулись и с нечеловеческой, стальной силой впились пальцами ему в горло. Он затрепыхался, пытаясь оторвать эти пальцы, бил по ним прикладом пистолета, но они были не из этого мира. Его лицо начало багроветь, потом синеть. Глаза налились кровью и полезли из орбит. Из его пережатого горла вырывались лишь булькающие, хриплые звуки. Его ноги беспомощно забили по полу.
Процесс был стремительным, молниеносным и почти бесшумным. Не было воя сирен, не было залпов выстрелов. Лишь хруст ломаемых костей, предсмертные хрипы и тот леденящий душу, высокочастотный звон. Эта неестественная тишина делала происходящее в тысячу раз ужаснее. Это была не смерть в бою. Это была казнь. Казнь, устроенная самой реальностью, взбесившейся от их эмоций.
Два новых тела, столь же жутко и немыслимо изуродованных, как и первые, лежали на полу, образуя вместе с ними зловещий пентаграмму ужаса. «Камертон» на столе успокоился. Гул стих. Мерцающая дымка исчезла. Он снова был просто черным ящиком. Но цена за эту тишину была заплачена кровью и безумием.
Тишина, наступившая после расправы, была иного качества. Она была тяжелой, густой, как расплавленный свинец, заливавший уши, легкие, самые мысли. Она была наполнена не просто страхом перед смертью, а экзистенциальным ужасом перед тем, что сама природа вещей оказалась враждебной и непознаваемой. Они были не просто свидетелями сверхъестественного. Они были его топливом. Их собственные души, их эмоции стали тем порохом, который взрывался в лица этих людей.
Никто не мог пошевелиться. Они стояли, уставившись на новые жертвы, их мозги, перегруженные до предела, отказались выдавать хоть какую-то связную мысль. Они видели, но не видели. Слышали тишину, но не слышали. Они превратились в статуи, изваяния ужаса.
Первым рухнул Малой. Он не просто упал - его тело содрогнулось в серии мучительных спазмов. Он наклонился вперед, и из его сведенного судорогой горла хлынула рвота. Сначала остатками дешевой колбасы, что они ели вчера, потом желчью, горькой и едкой, а под конец - просто сухими, болезненными спазмами. Он блевал, рыдая, его худое тело выгибалось дугой, а пальцы впивались в гнилые половицы, пока от него не осталась лишь обессиленная, обезвоженная, тихо всхлипывающая тряпка.
Этот приземленный, животный звук вывел из ступора Серого. Он медленно, будто против своей воли, перевел взгляд с изуродованного тела Гриши на свои собственные руки. Он смотрел на свои мощные, жилистые кулаки, которые всегда были его главным аргументом. Они могли ломать кости, крушить двери, внушать страх. Но они были бессильны против… этого. Против невидимой силы, которая ломала реальность как спичку.
И эта мысль, эта абсолютная, унизительная беспомощность, стала последней каплей. Ярость, которую он испытывал к головорезам, обернулась внутрь, против самого себя, против этого места, против всей этой безумной ситуации. Его лицо исказила гримаса чистого, неконтролируемого бешенства.
- АААААРГХ! - его вопль не был человеческим. Это был рев раненого медведя, попавшего в капкан. - ДОВОЛЬНО! Я ВСЁ СЛОМЛЮ! ВСЁ К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ!
Он рванулся с места, как ураган. Не к двери, не к футляру. К стене. Он изо всех сил, с диким воплем, ударил по ней кулаком. Удар был слепым, отчаянным. Старая, осыпавшаяся штукатурка посыпалась на пол белой пылью. Он бил снова и снова, не чувствуя боли, срывая кожу с костяшек, оставляя на обнажившихся гнилых досках кровавые отпечатки.
- СЕРЫЙ! ХВАТИТ! - закричал Костлявый, но его голос был слабым писком против этого рева.
- ЗАТКНИСЬ! - орал Серый, не прекращая молотить по стене. - ЗАТКНИСЬ, Я СКАЗАЛ! Я ВСЕХ ПЕРЕБЬЮ! ВСЕХ!
Его эмоциональный взрыв, эта гремучая смесь ярости, страха и отчаяния, была новой искрой, брошенной в готовую вспыхнуть бочку с порохом. Воздух в комнате снова задрожал. Сначала едва заметно, потом сильнее. «Камертон» на столе отозвался. Не гулом, а тихой, но зловещей пульсацией, словно чье-то черное сердце начало биться в такт безумию Серого. Шипы на его поверхности словно пошевелились, потянулись к источнику энергии.
И все в комнате, даже обезумевший Серый, почувствовали это. Очередная порция страха, холодная и липкая, как кровь, разлилась по их душам. Они поняли окончательно и бесповоротно. Они не просто в ловушке. Они в пасти чудовища, которое питается их душами. Любая их сильная эмоция - это не просто слабость. Это петля, которую они сами надевают на свою шею. И петля эта, только что дернувшись в такт ударам Серого, начала затягиваться. Кровь пролилась. И все понимали - это только начало безумия.
Воздух стал густым и ядовитым. Пахло озоном, серой, распадом и чем-то еще - сладковатым и тошнотворным, запахом древней, нечеловеческой смерти. Земля под ногами была усыпана битым кирпичом, осколками стекла и странными, скрюченными железяками, чье назначение было давно забыто.
И он шел. Его шаг был твердым, несмотря на усталость, на тяжесть обреза за спиной, на давящую грусть в сердце. Он шел, и ему казалось, что с каждым шагом он становится моложе. Не телом - душой. Он возвращался в то состояние, в котором был тридцать лет назад - состояние предельной концентрации, животного чутья и готовности к смерти. Он слышал внутри себя тот самый высокочастотный звон, что сводил их всех с ума на даче. Только сейчас он шел не от него, а навстречу.
Он не знал, что ждет его в «Горячем Камне». Может, Артем, уже превратившийся в марионетку «Камертона», с глазами, полными ненависти и безумия. Может, сама Тень, материализовавшаяся и жаждущая завершить начатое. Может, просто пустота. Руины. И тогда его ждет вечное скитание в этом царстве мертвых.
Но страх отступил. Его место заняла странная, леденящая пустота. Пустота человека, который сделал свой выбор и теперь лишь выполняет долг. В этой пустоте не было места ни надежде, ни отчаянию. Была лишь дорога. И конец пути.
Его фигура, одинокая и величественная в своем самоотречении, растворялась в сгущающемся мраке. Он был похож на призрака, возвращающегося на место своей гибели. На тень, тянущуюся к своему хозяину. Он шел навстречу своему прошлому, своему проклятию, своей искупительной жертве. И в его сердце, выжженном дотла, не осталось ничего, кроме тишины. Тишины перед бурей. Тишины вечного дозора, начинающегося по ту сторону жизни.
...1992
Рассвет не принес облегчения. Он был серым, водянистым, словно сама природа отворачивалась от этого проклятого места. Свет, пробивавшийся сквозь щели в заколоченных окнах дачи, был похож на прожектор лагеря охраны, выискивающий беглецов. Он не освещал, а лишь подчеркивал убожество и страх, въевшиеся в стены, в пыль, в самые лица сидящих в комнате людей.
Воздух был спертым и смертным. За ночь он пропитался запахами, которые никогда не выветрятся из памяти тех, кто их пережил: едкий дух адреналина, превратившийся в запах страха; сладковато-гнилостное дыхание разложения, исходившее от двух искореженных тел на полу; и острый, электрический аромат чего-то нечеловеческого, что висело вокруг черного футляра на столе, словно невидимый ореол.
Пять друзей и их заложница не спали. Они не могли. Их тела были истощены до предела, но разум, зажатый в тиски ужаса, работал на износ, производя лишь одну безумную картину за другой. Они сидели, прижавшись спинами друг к другу, образуя живой, дрожащий круг. Даже Серый, всегда такой уверенный и грубый, съежился, его мощные плечи были ссутулены, а глаза бегали по комнате, выискивая новые угрозы.
Вик стоял на своем посту у окна. Его лицо, обрамленное щетиной и тенями бессонной ночи, было похоже на маску, вырезанную из старого, потрескавшегося дерева. Но за этой маской бушевала буря. Каждый хруст ветки за окном, каждый шорох в стенах заставлял его сердце сжиматься. Он был их лидером. Он должен был вести их. Но куда? Они были в капкане. Капкан имел тройные стенки: снаружи - люди Цемента и Орлова; внутри - их собственный парализующий страх; и в центре всего - этот черный ящик, этот ключ к аду, который они сами принесли сюда.
Аня сидела в своем углу. Ее изящные руки, привязанные к подлокотникам стула, были бледны, а на запястьях проступили синяки. Но в ее глазах, больших и темных, не было слез. Было нечто худшее - принятие. Она смотрела на футляр с тем же знанием, с каким приговоренный к смерти смотрит на гильотину. Она понимала природу этой вещи лучше них, и ее спокойствие было леденящим.
Именно она, с ее обостренным в страхе слухом, уловила это первой. Ее тело напряглось, словно у охотничьей собаки, почуявшей дичь.
- Слышите? - ее голос был хриплым шепотом, но в гробовой тишине он прозвучал как выстрел.
Все замерли, затаив дыхание. Сначала - ничего. Лишь навязчивый гул футляра и шепот в стенах. Потом… отдаленный, но неумолимо приближающийся рокот. Не один мотор. Два. Ровные, мощные, не суетливые, как у милиции, а уверенные и грозные.
Серый, как пружина, сорвался с места и прильнул к другой щели.
- Сука! - его голос, сорвавшийся на фальцет, выдал весь его животный ужас. - Это они! Цемент! Две «Волги»! Полные стволов!
Эти слова подействовали как плеть. Комната взорвалась хаосом. Костлявый, с искаженным лицом, забегал от стены к стене, его длинные руки беспомощно болтались. Лис, бледный как полотно, судорожно листал свой блокнот, словно в его каракулях могло найтись спасение. Малой, сидевший в углу, просто закрыл лицо руками и затих, его худое тело мелко дрожало.
Вик не двигался. Он видел через щель. Машины остановились. Две темные «Волги». Двери открылись. Вновь появился Цемент. Он вернулся с подкреплением. Вместе Цементом из машин вышли еще четверо его людей. Не молодые пацаны, как в прошлый раз. Взрослые, крепкие мужчины с пустыми, профессиональными глазами. Последним вышел Антиквар. Тот самый, бледный и худой, все в том же шейном платке. Он остановился у машины, скрестив руки на груди, и уставился на дачу. Его взгляд был не просто жадным. Он был… голодным. Он пришел не за людьми. Он пришел за своей игрушкой.
Двое из головорезов, самые крупные, направились к дому. Они шли не спеша, их движения были экономичными и выверенными. Они не скрывались, не озирались. Они знали, что добыча в ловушке. Один из них, широкоплечий детина с бычьей шеей и крошечными, свиными глазками, с размаху ударил плечом по двери. Древесина, подгнившая от времени и сырости, с громким хрустом поддалась.
Шаги в сенях. Тяжелые, мерные. Они приближались к двери в гостиную. Друзья замерли в позах, застывших между отчаянием и готовностью к бою. Вик сжал в руке монтировку так, что костяшки побелели. Серый, тяжело дыша, поднял с пола ржавую трубу. Лис, к удивлению всех, схватился за тяжелую чугунную пепельницу. Даже Костлявый, дрожа, взял в руки обломок кирпича. Они были загнаны в угол. И загнанные звери всегда опасны.
Пощады не будет. Они это понимали. Цемент прислал не на переговоры. Он прислал палачей. Чтобы стереть свидетелей. И забрать то, что принадлежало ему.
Дверь в гостиную, старая и покосившаяся, медленно, со скрипом, отворилась.
В дверном проеме, заполняя его собой, стоял детина с бычьей шеей. Вик кагда-то раньше уже знал его - амбал по имени Гриша, сейчас для друзей он был воплощением неминуемой расправы. Его маленькие глазки, похожие на свиные пуговицы, медленно, с наслаждением скользнули по комнате. Он видел их - перепуганных, изможденных, с самодельным оружием в дрожащих руках. Он видел связанную девчонку. И наконец, его взгляд упал на черный футляр на столе. На его толстых, обезьяньих губах расплылась ухмылка, полная презрения и уверенности в том, что сейчас начнется простая, привычная работа - бить, ломать, заставлять.
- Ну что, мужики, - его голос был низким и хриплым, как скрежет гравия. - Наигрались в прятки? Пора за работу. Шеф ждет не дождется свою шкатулочку.
Он сделал шаг внутрь, его тяжелые ботинки гулко ступили на пол. Его напарник, коренастый мужчина с бесстрастным лицом и пистолетом «ПМ» в руке, вошел следом, заняв позицию у двери, прикрывая спину.
Но их уверенность была недолгой. Их отработанный, профессиональный взгляд скользнул ниже, на пол. И застыл. Ухмылка с лица Гриши сползла, словно ее стерли тряпкой. Его мозг, настроенный на драку, на выбивание зубов и ломание ребер, отказался обрабатывать информацию. Он видел не просто трупы. Он видел нечто невозможное. Искореженные, вывернутые, будто попавшие под пресс, тела его товарищей. Позы, которые не может принять человеческое тело. Вылезшие наружу кости. Застывшие на лицах маски не боли, а абсолютного, запредельного ужаса.
Сначала на его лице было просто недоумение. Потом - медленное, растущее понимание, что здесь что-то не так. Очень не так. И наконец, это понимание переродилось в чистую, неконтролируемую ярость. Ярость существа, столкнувшегося с чем-то, что не вписывается в его простую картину мира.
- Чтоб тебя!.. - его рев оглушил и без того оглушенную тишину. Он ткнул пальцем в сторону Вика и его друзей. - ЭТО ВЫ?! ВЫ СДЕЛАЛИ?! КАК?! ЧТО ВЫ, УБЛЮДКИ, СДЕЛАЛИ?!
Его гнев, слепой, горячий, примитивный, был подобен вспышке магния в темной комнате. Он стал самым ярким, самым мощным эмоциональным импульсом в этом пространстве. И «Камертон» отозвался.
Сначала воздух в комнате задрожал. Не просто загудел, а именно задрожал, словно гигантская невидимая рука встряхнула саму реальность. Потом возник звук. Высокий, тонкий, пронизывающий, словно кто-то провел смычком по натянутой до предела струне, и та завизжала от боли. Футляр на столе словно вздохнул. Из щелей между шипами вырвалась едва видимая, мерцающая, как марево в зной, дымка. Она пахла озоном и старыми костями.
Гриша, не помня себя от ярости, инстинктивно поднял руку с пистолетом, целясь в Вика. Его палец уже лежал на спусковом крючке. Но выстрела не последовало.
Вместо этого его собственная рука, та самая, что держала оружие, вдруг дернулась. Сначала слабо, потом сильнее. Раздался звук. Не громкий, но отвратительный. Влажный, сочный хруст, как будто ломают связку сырых прутьев. Его кисть начала поворачиваться. Медленно, неотвратимо, против всех законов анатомии. Сначала на 90 градусов. Потом на 180. Кости предплечья не выдержали. Они не сломались, а именно перекрутились, разорвав мышцы, сухожилия, сосуды. Белые, острые осколки костей, словно зубы чудовища, прорвали кожу и плоть, вылезли наружу, обливаясь алыми струями крови. Пистолет с глухим стуком упал на пол. Гриша застыл, его рот был открыт в беззвучном крике, а глаза, выпученные, смотрели на свою уничтоженную конечность с немым вопросом, смешанным с непониманием и агонией.
Его напарник, коренастый, отшатнулся, поднимая свой «ПМ». Но его собственная тень, отброшенная на стену тусклым утренним светом, вдруг ожила. Она отлипла от поверхности, налилась плотностью, обрела объем. И эта тень, его точная трехмерная копия, повернула к нему свою черную, безликую голову. Ее руки, такие же черные и холодные, как космическая пустота, протянулись и с нечеловеческой, стальной силой впились пальцами ему в горло. Он затрепыхался, пытаясь оторвать эти пальцы, бил по ним прикладом пистолета, но они были не из этого мира. Его лицо начало багроветь, потом синеть. Глаза налились кровью и полезли из орбит. Из его пережатого горла вырывались лишь булькающие, хриплые звуки. Его ноги беспомощно забили по полу.
Процесс был стремительным, молниеносным и почти бесшумным. Не было воя сирен, не было залпов выстрелов. Лишь хруст ломаемых костей, предсмертные хрипы и тот леденящий душу, высокочастотный звон. Эта неестественная тишина делала происходящее в тысячу раз ужаснее. Это была не смерть в бою. Это была казнь. Казнь, устроенная самой реальностью, взбесившейся от их эмоций.
Два новых тела, столь же жутко и немыслимо изуродованных, как и первые, лежали на полу, образуя вместе с ними зловещий пентаграмму ужаса. «Камертон» на столе успокоился. Гул стих. Мерцающая дымка исчезла. Он снова был просто черным ящиком. Но цена за эту тишину была заплачена кровью и безумием.
Тишина, наступившая после расправы, была иного качества. Она была тяжелой, густой, как расплавленный свинец, заливавший уши, легкие, самые мысли. Она была наполнена не просто страхом перед смертью, а экзистенциальным ужасом перед тем, что сама природа вещей оказалась враждебной и непознаваемой. Они были не просто свидетелями сверхъестественного. Они были его топливом. Их собственные души, их эмоции стали тем порохом, который взрывался в лица этих людей.
Никто не мог пошевелиться. Они стояли, уставившись на новые жертвы, их мозги, перегруженные до предела, отказались выдавать хоть какую-то связную мысль. Они видели, но не видели. Слышали тишину, но не слышали. Они превратились в статуи, изваяния ужаса.
Первым рухнул Малой. Он не просто упал - его тело содрогнулось в серии мучительных спазмов. Он наклонился вперед, и из его сведенного судорогой горла хлынула рвота. Сначала остатками дешевой колбасы, что они ели вчера, потом желчью, горькой и едкой, а под конец - просто сухими, болезненными спазмами. Он блевал, рыдая, его худое тело выгибалось дугой, а пальцы впивались в гнилые половицы, пока от него не осталась лишь обессиленная, обезвоженная, тихо всхлипывающая тряпка.
Этот приземленный, животный звук вывел из ступора Серого. Он медленно, будто против своей воли, перевел взгляд с изуродованного тела Гриши на свои собственные руки. Он смотрел на свои мощные, жилистые кулаки, которые всегда были его главным аргументом. Они могли ломать кости, крушить двери, внушать страх. Но они были бессильны против… этого. Против невидимой силы, которая ломала реальность как спичку.
И эта мысль, эта абсолютная, унизительная беспомощность, стала последней каплей. Ярость, которую он испытывал к головорезам, обернулась внутрь, против самого себя, против этого места, против всей этой безумной ситуации. Его лицо исказила гримаса чистого, неконтролируемого бешенства.
- АААААРГХ! - его вопль не был человеческим. Это был рев раненого медведя, попавшего в капкан. - ДОВОЛЬНО! Я ВСЁ СЛОМЛЮ! ВСЁ К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ!
Он рванулся с места, как ураган. Не к двери, не к футляру. К стене. Он изо всех сил, с диким воплем, ударил по ней кулаком. Удар был слепым, отчаянным. Старая, осыпавшаяся штукатурка посыпалась на пол белой пылью. Он бил снова и снова, не чувствуя боли, срывая кожу с костяшек, оставляя на обнажившихся гнилых досках кровавые отпечатки.
- СЕРЫЙ! ХВАТИТ! - закричал Костлявый, но его голос был слабым писком против этого рева.
- ЗАТКНИСЬ! - орал Серый, не прекращая молотить по стене. - ЗАТКНИСЬ, Я СКАЗАЛ! Я ВСЕХ ПЕРЕБЬЮ! ВСЕХ!
Его эмоциональный взрыв, эта гремучая смесь ярости, страха и отчаяния, была новой искрой, брошенной в готовую вспыхнуть бочку с порохом. Воздух в комнате снова задрожал. Сначала едва заметно, потом сильнее. «Камертон» на столе отозвался. Не гулом, а тихой, но зловещей пульсацией, словно чье-то черное сердце начало биться в такт безумию Серого. Шипы на его поверхности словно пошевелились, потянулись к источнику энергии.
И все в комнате, даже обезумевший Серый, почувствовали это. Очередная порция страха, холодная и липкая, как кровь, разлилась по их душам. Они поняли окончательно и бесповоротно. Они не просто в ловушке. Они в пасти чудовища, которое питается их душами. Любая их сильная эмоция - это не просто слабость. Это петля, которую они сами надевают на свою шею. И петля эта, только что дернувшись в такт ударам Серого, начала затягиваться. Кровь пролилась. И все понимали - это только начало безумия.
