- Слышите, как она зовет? - его шепот стал томным, полным какого-то жуткого сладострастия. - Танец… Она зовет меня танцевать… Никто не танцевал так прежде…
Его тело дернулось. Сначала это было едва заметно - легкий, изящный кивок головой, будто он отвечал на приветствие невидимого партнера. Потом его правое плечо внезапно и резко отклонилось назад. Раздался негромкий, но отчетливый щелчок - звук, похожий на хруст ломаемой сухой ветки. Ключица. Серый не вскрикнул. На его лице не отразилось ни боли, ни удивления. Лишь улыбка стала еще шире, еще блаженнее.
- Да… - прошептал он, и в его голосе слышалось наслаждение. - Вот так… Именно так…
И тогда его тело начало двигаться. Но это не были человеческие движения. Это была кошмарная, сюрреалистичная пародия на танец. Его конечности начали изгибаться под невозможными, противоприродными углами. Словно невидимый, всемогущий кукловод взял его, как тряпичную куклу, и начал выкручивать и ломать в такт той адской музыки, что слышал только он. Движения были плавными, почти грациозными, но от этого - еще более чудовищными.
Раздался очередной хруст - на этот раз глухой, влажный. Это сломалось ребро, пробив легкое. Изо рта Серого вырвался не крик, а тихий, удовлетворенный вздох. Его тело, не падая, выгнулось неестественной дугой, позвоночник издал серию оглушительных, сухих щелчков, скручиваясь в тугую спираль. Руки и ноги двигались независимо от туловища, выворачиваясь в суставах до предела, а потом и за него.
- Нет! Серый! Братан, держись! - закричал Вик, пытаясь броситься к нему, но его ноги будто вросли в пол. Он чувствовал, как та же невидимая сила, что терзала Серого, сковывает и его, не давая вмешаться.
Все застыли в параличе ужаса. Они были вынужденными зрителями на этом представлении в аду. Лис, бледный как полотно, бессознательно шептал, записывая в блокнот дрожащей рукой: «Наблюдается материализация психоэмоционального импульса… Конверсия аффекта в кинестетическую форму…» Малой рыдал, прикрыв лицо руками, его тело била крупная дрожь. Костлявый смотрел, не мигая, его лицо было маской кататонического ступора, разум уже отступил, оставив лишь пустую оболочку.
Танец смерти достиг своего апогея. Тело Серого совершило последнее, немыслимое па-де-де. Его голова медленно, с тихим хрустом шейных позвонков, повернулась на 180 градусов, чтобы посмотреть на них. Шея при этом сложилась в несколько неестественных складок. На его лице застыла та же блаженная, отрешенная улыбка. Его остекленевшие, ничего не видящие зрачки были устремлены в потолок. Он замер в этой сюрреалистичной, противоприродной позе - живой (еще на секунду) памятник собственному умерщвлению.
Первый из друзей был мертв. Его ярость, его самая сильная и необузданная эмоция, стала его палачом. «Камертон» высосал ее, переварил и вернул в виде изощренной физической пытки, превратив его тело в абстрактную скульптуру страдания, в вечное напоминание о цене, которую взимает иррациональное.
В комнате воцарилась тишина. Но это была не та тишина, что была до щелчка футляра. Та была напряженной, звенящей. Эта была мертвой. Глухой. Безнадежной. Она была тяжелее свинца и гуще крови, пролитой на пол. Они смотрели на то, что несколько минут назад было их другом, их братом, самой мощной их опорой. Теперь это была лишь груда исковерканных костей и мяса, застывшая в позе, которую не могло принять ни одно живое существо.
Даже страх, до этого момента владевший ими, отступил. Его место заняло нечто иное - полное, абсолютное оцепенение. Их сознание, и без того находящееся на грани, окончательно отказалось воспринимать реальность. Смерть от пули, от ножа, в драке - это была часть их мира. Они могли ее принять. Но эта смерть… эта смерть была инопланетной. Она пришла из другого измерения, где не действовали знакомые законы.
Лис, его лицо было серо-зеленым, как у утопленника, медленно, словно глубокий старик, подошел ближе. Он обошел тело Серого, не глядя на его лицо. Его взгляд был прикован к черному футляру. Его научный ум, этот верный слуга, продолжал работать в аварийном режиме, пытаясь найти хоть какую-то логику в хаосе, чтобы самому не рухнуть в бездну безумия.
- Эмоциональный резонанс… - его голос был хриплым шепотом, слова выходили с трудом. - Гипотеза подтверждается… Он… усиливает и материализует… Самую сильную, самую «громкую» эмоцию в помещении… Ярость Серого… Она была доминирующим аффектом…
Он говорил, обращаясь к самому себе, цепляясь за термины, как за спасительные островки в океане безумия.
- Он не просто убивает… - Лис покачал головой, его глаза блестели лихорадочным огнем. - Он… творит. Преобразует психическую энергию в… в физическую форму. В самую адекватную форму для данной эмоции. Ярость, направленная внутрь, саморазрушение… находит свое выражение в… в этом «танце»… в ломке…
Костлявый, наконец, сорвался с места. С криком, полным отчаяния и отрицания, он подбежал к телу и ухватился за плечо Серого, начал его трясти.
- Серый! Братан! Очнись! Это же не смешно! - он орал, тряся безжизненное тело, но оно лишь мертво болталось в его руках, холодное и негнущееся. - Проснись! Мы же… мы же братва… Мы все вместе…
Его голос сорвался на истерический всхлип. Он упал на колени рядом с телом, его плечи судорожно вздрагивали.
Малой, сидевший в своем углу, наконец издал звук. Это был не крик, не плач. Это был тихий, протяжный, животный стон, полный такой безысходной тоски, что по коже побежали ледяные мурашки. Он обхватил себя руками и начал раскачиваться вперед-назад, вперед-назад, его взгляд был устремлен в пустоту.
Вик не двигался. Он стоял, вжавшись спиной в стену, и смотрел на своего мертвого друга. Его кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони, и теплая кровь медленно сочилась между пальцев. Но он не чувствовал этой боли. Внутри него бушевала буря, которую он с невероятным усилием сдерживал. Он смотрел на эту жуткую смерть и видел в ней не просто трагедию. Он видел приговор. Приговор им всем. «Камертон» не просто показал им свою мощь. Он продемонстрировал новый, непостижимый закон этого места: твоя эмоция - твоя смерть. Серый пал первым, потому что был самым эмоциональным, самым несдержанным, самым «громким». А «Камертон», как хищник, всегда выходит на самого шумного.
И впервые за всю эту бесконечную ночь, сквозь горечь утраты и тяжесть ответственности, в душе Вика родилось новое, страшное чувство. Не страх. Ненависть. Глубокая, холодная, беспощадная ненависть к этому черному ящику, к Цементу, пославшему их сюда, к Антиквару, жаждущему этой дьявольской вещицы, и к самому себе - за то, что привел их в эту ловушку. Но он тут же, с железной волей, вогнал это чувство в самые глубины своего существа, заковал его в лед и бросил на дно души. Потому что теперь он знал. Любая сильная эмоция, даже ненависть, может стать следующим аккордом в этой симфонии смерти, следующей нотой в роковом ритме, отбиваемом «Камертоном».
Он потерял первого друга. Первую кровь пролили они сами, сами стали орудиями в руках неведомой силы. И он поклялся себе в той ледяной тишине, что не потеряет остальных. Даже если для этого ему придется вырезать из своей души все человеческое. Даже если ему придется стать таким же холодным и бездушным, как этот проклятый артефакт, взиравший на них из своей черной щели.
...Наши дни
Последние метры перед усадьбой Вик преодолевал, как пловец, борющийся с густым, черным приливом. Дым обволакивал его с головы до ног, цепляясь за одежду липкими, невидимыми щупальцами. Он был не просто холодным - это была температура абсолютного нуля, температура космической пустоты, выжигающая саму возможность жизни. Каждый вдох был пыткой. Ледяные лезвия вонзались в легкие, неся с собой вкус вулканической серы, гари от сожженных миров и металлический привкус распадающихся элементарных частиц. Он чувствовал, как этот дым просачивается сквозь кожу, кристаллизуется в капиллярах, превращая его кровь в черную, вязкую смолу.
И вот, сквозь эту движущуюся стену тьмы, проступили очертания. Сначала смутные, как образ в тумане, потом все более четкие. Парадный вход усадьбы «Горячий Камень». Двухметровая дубовая дверь, почерневшая от времени и скверны, украшенная коваными железными накладками в виде переплетенных змей, пожирающих собственные хвосты.
Сейчас дверь была приоткрыта.
Не распахнута настежь в ожидании гостей. Не заперта наглухо, как гробовая крышка. Она была приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель мог пройти человек. Эта узкая, вертикальная полоса абсолютной черноты, еще более темной, чем окружающий дым, казалась зияющей раной в самой реальности. Она не манила. Она вызывала первобытный ужас, желание развернуться и бежать без оглядки. Но она же была и единственным путем.
Он замер перед ней, словно вкопанный. Ноги отказывались слушаться. Сердце колотилось в груди с такой силой, что он слышал его стук в собственных ушах, заглушающий даже оглушительную тишину. Это был не страх смерти. Это было предчувствие вхождения в иную плоскость бытия. За этим порогом заканчивалось все, что он когда-либо знал - законы физики, причинно-следственные связи, сама природа пространства и времени. Он стоял на краю, и бездна смотрела на него из этой черной щели.
Собрав всю свою волю, он сделал последний шаг. Его рука в грубой перчатке, почти нечувствительная от холода, медленно, с невероятным усилием поднялась и коснулась поверхности двери. Дуб был ледяным, как глыба льда, и шершавым, как кожа древнего ящера. Он толкнул.
Дверь не скрипнула. Она не издала ни звука. Она отворилась с тихим, влажным, органическим звуком, похожим на то, как плоть отделяется от плоти. Этот звук был отвратителен и чужд. Скрип хоть как-то принадлежал бы миру железа и дерева. Этот шепот принадлежал чему-то живому и больному.
Щель расширилась. И из нее хлынул свет. Не яркий, не ослепляющий. Мутный, желтоватый, болезненный свет, словно сочащийся из нарывов на теле гигантского существа. Он не освещал, а лишь подчеркивал густые, бархатистые, почти осязаемые тени, клубящиеся в огромном, неясном пространстве за дверью. Вместе со светом на него пахнуло волной воздуха. Он был теплым, спертым, густым. Пахло пылью веков, гниющим деревом, воском для паркета и… и чем-то еще. Слабым, едва уловимым, но до боли знакомым ароматом. Цветочным, нежным. Духами, которые он уловил когда-то в подвале. Ароматом Ани. Этот запах, ворвавшийся в ледяное царство дыма, был словно удар кинжала в самое сердце.
Дверь отворилась полностью, бесшумно отъехав в сторону. Вик замер на пороге, его взгляд пытался пронзить полумрак вестибюля. Он стоял на самой грани. За его спиной - черная, дышащая стена дыма и искаженная пародия на реальность. Впереди - желтый, больной свет и безмолвное обещание кошмара, по сравнению с которым все предыдущие ужасы покажутся детской сказкой.
Он сделал шаг вперед. Его тяжелый, подбитый сталью ботинок ступил на паркетный пол. Но звука не последовало. Паркет, покрытый сложным узором из темного и светлого дерева, поглотил шаг, как болотная трясина поглощает камень. Он не оставил следа. Не издал ни щелчка, ни скрипа. Пол был ненастоящим. Или слишком настоящим, чтобы подчиняться земным законам.
Он переступил порог. И в тот же миг дверь позади него бесшумно захлопнулась. Не было ни щелчка замка, ни глухого удара. Она просто исчезла. На ее месте оказалась стена, обитая темным бархатом, на которой висело огромное, от пола до потолка, выцветшее зеркало в массивной, позолоченной, но потускневшей раме. В зеркале отражался он сам - бледный, изможденный, с безумными глазами, сжимающий в дрожащей руке обрез. И больше ничего.
Обратной дороги не было. Он был внутри. В брюхе зверя. В сердце своего проклятия.
Вестибюль «Горячего Камня» был лишь обманчивой прелюдией. Его память, отточенная годами наблюдений, хранила четкий план усадьбы: просторный зал с мраморной лестницей, гобелены с охотничьими сценами, три двери в боковые гостиные. Реальность, в которую он вошел, не имела с этим планом ничего общего.
Стены дышали. Он чувствовал это физически - они медленно, волнообразно колыхались, как гигантские легкие. Обои - некогда шелковые, с вытканными золотыми узорами - теперь были влажными и склизкими на ощупь, словно покрытыми слоем живого грибка. Они пульсировали в такт тому самому высокочастотному гулу, что теперь стал внутренним звуком, вибрирующим в его костях.
Коридоры расходились, сливались, закручивались в спирали, нарушая все законы евклидовой геометрии. Двери появлялись на ровных стенах, вели в комнаты, которых не могло существовать, и исчезали, когда он пытался вернуться. Он шел по одному коридору, делал поворот и оказывался в том же месте, откуда начал, но зеркально отраженном. Лестницы, вместо того чтобы вести наверх или вниз, упирались в потолки или уходили в черные, бездонные колодцы в полу.
И повсюду - этот желтый, больной свет. Он исходил не от ламп и не от свечей. Он сочился из самих стен, из потолка, из узоров на паркете, делая тени живыми и враждебными. Тени шевелились независимо от источников света, сгущались в углах, принимая зловещие очертания, и порой ему казалось, что они тянутся к нему своими беззвучными, холодными щупальцами.
Усадьба не просто сопротивлялась. Она атаковала его память, его прошлое, тыкая его лицом в обрывки того, что было.
Он наткнулся на детскую. Дверь была распахнута, и его взору предстала комната, заваленная игрушками. Плюшевый медведь с одним стеклянным глазом, деревянная лошадка-качалка с облупившейся краской, кукла с фарфоровым личиком и длинными ресницами. Игрушки не были старыми. Они выглядели так, будто в них только что играли. На розовом ковре он увидел четкий отпечаток маленькой босой ножки. Сердце его сжалось. Это была комната Ани. Ее детская. Ее мир, который он когда-то ворвался и разрушил. Пространство не просто было враждебным. Оно было сентиментальным палачом, заставляющим его переживать свою вину снова и снова, тыча его носом в последствия его поступков.
Он пытался идти вперед, полагаясь на инстинкт, на то внутреннее чутье, что вело его к эпицентру скверны, к тому месту, где должен был находиться «Камертон» и, возможно, его сын. Но усадьба играла с ним. Однажды он вошел в длинную галерею с портретами предков Орлова и увидел, как все лица на картинах повернулись и уставились на него пустыми глазницами. В другой раз он открыл дверь и оказался в своей собственной сторожке в «Металлисте». Все было точь-в-точь как там: жесткая койка, стол с примусом, запах махорки. Он сделал шаг внутрь, и комната рассыпалась, как карточный домик, превратившись в бесконечную, черную лестницу, уходящую вниз.
Он понял. Пространство здесь было живым. Оно было воплощением самого «Камертона» - хаотичным, непредсказуемым, питающимся эмоциональными всплесками. И единственный способ не заблудиться в этом лабиринте навсегда - не поддаваться. Не испытывать страха при виде призраков прошлого, не впадать в ярость от бессилия, не тонуть в жалости к себе. Он должен был стать пустотой. Скалой, о которую разбиваются волны. Но с каждым новым поворотом, с каждой новой комнатой-ловушкой, это становилось все труднее. Его прошлое, воскрешенное усадьбой, точило его волю, как вода точит камень.
Его тело дернулось. Сначала это было едва заметно - легкий, изящный кивок головой, будто он отвечал на приветствие невидимого партнера. Потом его правое плечо внезапно и резко отклонилось назад. Раздался негромкий, но отчетливый щелчок - звук, похожий на хруст ломаемой сухой ветки. Ключица. Серый не вскрикнул. На его лице не отразилось ни боли, ни удивления. Лишь улыбка стала еще шире, еще блаженнее.
- Да… - прошептал он, и в его голосе слышалось наслаждение. - Вот так… Именно так…
И тогда его тело начало двигаться. Но это не были человеческие движения. Это была кошмарная, сюрреалистичная пародия на танец. Его конечности начали изгибаться под невозможными, противоприродными углами. Словно невидимый, всемогущий кукловод взял его, как тряпичную куклу, и начал выкручивать и ломать в такт той адской музыки, что слышал только он. Движения были плавными, почти грациозными, но от этого - еще более чудовищными.
Раздался очередной хруст - на этот раз глухой, влажный. Это сломалось ребро, пробив легкое. Изо рта Серого вырвался не крик, а тихий, удовлетворенный вздох. Его тело, не падая, выгнулось неестественной дугой, позвоночник издал серию оглушительных, сухих щелчков, скручиваясь в тугую спираль. Руки и ноги двигались независимо от туловища, выворачиваясь в суставах до предела, а потом и за него.
- Нет! Серый! Братан, держись! - закричал Вик, пытаясь броситься к нему, но его ноги будто вросли в пол. Он чувствовал, как та же невидимая сила, что терзала Серого, сковывает и его, не давая вмешаться.
Все застыли в параличе ужаса. Они были вынужденными зрителями на этом представлении в аду. Лис, бледный как полотно, бессознательно шептал, записывая в блокнот дрожащей рукой: «Наблюдается материализация психоэмоционального импульса… Конверсия аффекта в кинестетическую форму…» Малой рыдал, прикрыв лицо руками, его тело била крупная дрожь. Костлявый смотрел, не мигая, его лицо было маской кататонического ступора, разум уже отступил, оставив лишь пустую оболочку.
Танец смерти достиг своего апогея. Тело Серого совершило последнее, немыслимое па-де-де. Его голова медленно, с тихим хрустом шейных позвонков, повернулась на 180 градусов, чтобы посмотреть на них. Шея при этом сложилась в несколько неестественных складок. На его лице застыла та же блаженная, отрешенная улыбка. Его остекленевшие, ничего не видящие зрачки были устремлены в потолок. Он замер в этой сюрреалистичной, противоприродной позе - живой (еще на секунду) памятник собственному умерщвлению.
Первый из друзей был мертв. Его ярость, его самая сильная и необузданная эмоция, стала его палачом. «Камертон» высосал ее, переварил и вернул в виде изощренной физической пытки, превратив его тело в абстрактную скульптуру страдания, в вечное напоминание о цене, которую взимает иррациональное.
В комнате воцарилась тишина. Но это была не та тишина, что была до щелчка футляра. Та была напряженной, звенящей. Эта была мертвой. Глухой. Безнадежной. Она была тяжелее свинца и гуще крови, пролитой на пол. Они смотрели на то, что несколько минут назад было их другом, их братом, самой мощной их опорой. Теперь это была лишь груда исковерканных костей и мяса, застывшая в позе, которую не могло принять ни одно живое существо.
Даже страх, до этого момента владевший ими, отступил. Его место заняло нечто иное - полное, абсолютное оцепенение. Их сознание, и без того находящееся на грани, окончательно отказалось воспринимать реальность. Смерть от пули, от ножа, в драке - это была часть их мира. Они могли ее принять. Но эта смерть… эта смерть была инопланетной. Она пришла из другого измерения, где не действовали знакомые законы.
Лис, его лицо было серо-зеленым, как у утопленника, медленно, словно глубокий старик, подошел ближе. Он обошел тело Серого, не глядя на его лицо. Его взгляд был прикован к черному футляру. Его научный ум, этот верный слуга, продолжал работать в аварийном режиме, пытаясь найти хоть какую-то логику в хаосе, чтобы самому не рухнуть в бездну безумия.
- Эмоциональный резонанс… - его голос был хриплым шепотом, слова выходили с трудом. - Гипотеза подтверждается… Он… усиливает и материализует… Самую сильную, самую «громкую» эмоцию в помещении… Ярость Серого… Она была доминирующим аффектом…
Он говорил, обращаясь к самому себе, цепляясь за термины, как за спасительные островки в океане безумия.
- Он не просто убивает… - Лис покачал головой, его глаза блестели лихорадочным огнем. - Он… творит. Преобразует психическую энергию в… в физическую форму. В самую адекватную форму для данной эмоции. Ярость, направленная внутрь, саморазрушение… находит свое выражение в… в этом «танце»… в ломке…
Костлявый, наконец, сорвался с места. С криком, полным отчаяния и отрицания, он подбежал к телу и ухватился за плечо Серого, начал его трясти.
- Серый! Братан! Очнись! Это же не смешно! - он орал, тряся безжизненное тело, но оно лишь мертво болталось в его руках, холодное и негнущееся. - Проснись! Мы же… мы же братва… Мы все вместе…
Его голос сорвался на истерический всхлип. Он упал на колени рядом с телом, его плечи судорожно вздрагивали.
Малой, сидевший в своем углу, наконец издал звук. Это был не крик, не плач. Это был тихий, протяжный, животный стон, полный такой безысходной тоски, что по коже побежали ледяные мурашки. Он обхватил себя руками и начал раскачиваться вперед-назад, вперед-назад, его взгляд был устремлен в пустоту.
Вик не двигался. Он стоял, вжавшись спиной в стену, и смотрел на своего мертвого друга. Его кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони, и теплая кровь медленно сочилась между пальцев. Но он не чувствовал этой боли. Внутри него бушевала буря, которую он с невероятным усилием сдерживал. Он смотрел на эту жуткую смерть и видел в ней не просто трагедию. Он видел приговор. Приговор им всем. «Камертон» не просто показал им свою мощь. Он продемонстрировал новый, непостижимый закон этого места: твоя эмоция - твоя смерть. Серый пал первым, потому что был самым эмоциональным, самым несдержанным, самым «громким». А «Камертон», как хищник, всегда выходит на самого шумного.
И впервые за всю эту бесконечную ночь, сквозь горечь утраты и тяжесть ответственности, в душе Вика родилось новое, страшное чувство. Не страх. Ненависть. Глубокая, холодная, беспощадная ненависть к этому черному ящику, к Цементу, пославшему их сюда, к Антиквару, жаждущему этой дьявольской вещицы, и к самому себе - за то, что привел их в эту ловушку. Но он тут же, с железной волей, вогнал это чувство в самые глубины своего существа, заковал его в лед и бросил на дно души. Потому что теперь он знал. Любая сильная эмоция, даже ненависть, может стать следующим аккордом в этой симфонии смерти, следующей нотой в роковом ритме, отбиваемом «Камертоном».
Он потерял первого друга. Первую кровь пролили они сами, сами стали орудиями в руках неведомой силы. И он поклялся себе в той ледяной тишине, что не потеряет остальных. Даже если для этого ему придется вырезать из своей души все человеческое. Даже если ему придется стать таким же холодным и бездушным, как этот проклятый артефакт, взиравший на них из своей черной щели.
Глава 10.
...Наши дни
Последние метры перед усадьбой Вик преодолевал, как пловец, борющийся с густым, черным приливом. Дым обволакивал его с головы до ног, цепляясь за одежду липкими, невидимыми щупальцами. Он был не просто холодным - это была температура абсолютного нуля, температура космической пустоты, выжигающая саму возможность жизни. Каждый вдох был пыткой. Ледяные лезвия вонзались в легкие, неся с собой вкус вулканической серы, гари от сожженных миров и металлический привкус распадающихся элементарных частиц. Он чувствовал, как этот дым просачивается сквозь кожу, кристаллизуется в капиллярах, превращая его кровь в черную, вязкую смолу.
И вот, сквозь эту движущуюся стену тьмы, проступили очертания. Сначала смутные, как образ в тумане, потом все более четкие. Парадный вход усадьбы «Горячий Камень». Двухметровая дубовая дверь, почерневшая от времени и скверны, украшенная коваными железными накладками в виде переплетенных змей, пожирающих собственные хвосты.
Сейчас дверь была приоткрыта.
Не распахнута настежь в ожидании гостей. Не заперта наглухо, как гробовая крышка. Она была приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель мог пройти человек. Эта узкая, вертикальная полоса абсолютной черноты, еще более темной, чем окружающий дым, казалась зияющей раной в самой реальности. Она не манила. Она вызывала первобытный ужас, желание развернуться и бежать без оглядки. Но она же была и единственным путем.
Он замер перед ней, словно вкопанный. Ноги отказывались слушаться. Сердце колотилось в груди с такой силой, что он слышал его стук в собственных ушах, заглушающий даже оглушительную тишину. Это был не страх смерти. Это было предчувствие вхождения в иную плоскость бытия. За этим порогом заканчивалось все, что он когда-либо знал - законы физики, причинно-следственные связи, сама природа пространства и времени. Он стоял на краю, и бездна смотрела на него из этой черной щели.
Собрав всю свою волю, он сделал последний шаг. Его рука в грубой перчатке, почти нечувствительная от холода, медленно, с невероятным усилием поднялась и коснулась поверхности двери. Дуб был ледяным, как глыба льда, и шершавым, как кожа древнего ящера. Он толкнул.
Дверь не скрипнула. Она не издала ни звука. Она отворилась с тихим, влажным, органическим звуком, похожим на то, как плоть отделяется от плоти. Этот звук был отвратителен и чужд. Скрип хоть как-то принадлежал бы миру железа и дерева. Этот шепот принадлежал чему-то живому и больному.
Щель расширилась. И из нее хлынул свет. Не яркий, не ослепляющий. Мутный, желтоватый, болезненный свет, словно сочащийся из нарывов на теле гигантского существа. Он не освещал, а лишь подчеркивал густые, бархатистые, почти осязаемые тени, клубящиеся в огромном, неясном пространстве за дверью. Вместе со светом на него пахнуло волной воздуха. Он был теплым, спертым, густым. Пахло пылью веков, гниющим деревом, воском для паркета и… и чем-то еще. Слабым, едва уловимым, но до боли знакомым ароматом. Цветочным, нежным. Духами, которые он уловил когда-то в подвале. Ароматом Ани. Этот запах, ворвавшийся в ледяное царство дыма, был словно удар кинжала в самое сердце.
Дверь отворилась полностью, бесшумно отъехав в сторону. Вик замер на пороге, его взгляд пытался пронзить полумрак вестибюля. Он стоял на самой грани. За его спиной - черная, дышащая стена дыма и искаженная пародия на реальность. Впереди - желтый, больной свет и безмолвное обещание кошмара, по сравнению с которым все предыдущие ужасы покажутся детской сказкой.
Он сделал шаг вперед. Его тяжелый, подбитый сталью ботинок ступил на паркетный пол. Но звука не последовало. Паркет, покрытый сложным узором из темного и светлого дерева, поглотил шаг, как болотная трясина поглощает камень. Он не оставил следа. Не издал ни щелчка, ни скрипа. Пол был ненастоящим. Или слишком настоящим, чтобы подчиняться земным законам.
Он переступил порог. И в тот же миг дверь позади него бесшумно захлопнулась. Не было ни щелчка замка, ни глухого удара. Она просто исчезла. На ее месте оказалась стена, обитая темным бархатом, на которой висело огромное, от пола до потолка, выцветшее зеркало в массивной, позолоченной, но потускневшей раме. В зеркале отражался он сам - бледный, изможденный, с безумными глазами, сжимающий в дрожащей руке обрез. И больше ничего.
Обратной дороги не было. Он был внутри. В брюхе зверя. В сердце своего проклятия.
Вестибюль «Горячего Камня» был лишь обманчивой прелюдией. Его память, отточенная годами наблюдений, хранила четкий план усадьбы: просторный зал с мраморной лестницей, гобелены с охотничьими сценами, три двери в боковые гостиные. Реальность, в которую он вошел, не имела с этим планом ничего общего.
Стены дышали. Он чувствовал это физически - они медленно, волнообразно колыхались, как гигантские легкие. Обои - некогда шелковые, с вытканными золотыми узорами - теперь были влажными и склизкими на ощупь, словно покрытыми слоем живого грибка. Они пульсировали в такт тому самому высокочастотному гулу, что теперь стал внутренним звуком, вибрирующим в его костях.
Коридоры расходились, сливались, закручивались в спирали, нарушая все законы евклидовой геометрии. Двери появлялись на ровных стенах, вели в комнаты, которых не могло существовать, и исчезали, когда он пытался вернуться. Он шел по одному коридору, делал поворот и оказывался в том же месте, откуда начал, но зеркально отраженном. Лестницы, вместо того чтобы вести наверх или вниз, упирались в потолки или уходили в черные, бездонные колодцы в полу.
И повсюду - этот желтый, больной свет. Он исходил не от ламп и не от свечей. Он сочился из самих стен, из потолка, из узоров на паркете, делая тени живыми и враждебными. Тени шевелились независимо от источников света, сгущались в углах, принимая зловещие очертания, и порой ему казалось, что они тянутся к нему своими беззвучными, холодными щупальцами.
Усадьба не просто сопротивлялась. Она атаковала его память, его прошлое, тыкая его лицом в обрывки того, что было.
Он наткнулся на детскую. Дверь была распахнута, и его взору предстала комната, заваленная игрушками. Плюшевый медведь с одним стеклянным глазом, деревянная лошадка-качалка с облупившейся краской, кукла с фарфоровым личиком и длинными ресницами. Игрушки не были старыми. Они выглядели так, будто в них только что играли. На розовом ковре он увидел четкий отпечаток маленькой босой ножки. Сердце его сжалось. Это была комната Ани. Ее детская. Ее мир, который он когда-то ворвался и разрушил. Пространство не просто было враждебным. Оно было сентиментальным палачом, заставляющим его переживать свою вину снова и снова, тыча его носом в последствия его поступков.
Он пытался идти вперед, полагаясь на инстинкт, на то внутреннее чутье, что вело его к эпицентру скверны, к тому месту, где должен был находиться «Камертон» и, возможно, его сын. Но усадьба играла с ним. Однажды он вошел в длинную галерею с портретами предков Орлова и увидел, как все лица на картинах повернулись и уставились на него пустыми глазницами. В другой раз он открыл дверь и оказался в своей собственной сторожке в «Металлисте». Все было точь-в-точь как там: жесткая койка, стол с примусом, запах махорки. Он сделал шаг внутрь, и комната рассыпалась, как карточный домик, превратившись в бесконечную, черную лестницу, уходящую вниз.
Он понял. Пространство здесь было живым. Оно было воплощением самого «Камертона» - хаотичным, непредсказуемым, питающимся эмоциональными всплесками. И единственный способ не заблудиться в этом лабиринте навсегда - не поддаваться. Не испытывать страха при виде призраков прошлого, не впадать в ярость от бессилия, не тонуть в жалости к себе. Он должен был стать пустотой. Скалой, о которую разбиваются волны. Но с каждым новым поворотом, с каждой новой комнатой-ловушкой, это становилось все труднее. Его прошлое, воскрешенное усадьбой, точило его волю, как вода точит камень.
