«Позже, в середине июня 1525 года от Р.Х., доблестный дон Мигель Эспиноса-и-Альварес и богоугодный брат Алонсо стали жертвами ужасающего и зверского деяния, совершённого ни кем иным, как Голгаром, заклятым врагом их католических величеств и святой церкви. Жестокость, какой подверглись гранд и чернец, свидетельствует о вопиющей дикости этого безбожного утопшего народа. Достаточно упомянуть, что у кастильских страстотерпцев были сначала выколоты глаза и вырваны языки, а затем тела их, в коих ещё теплилась душа, расчленила нечестивая горная медь. Злодей Голгар, избежавший справедливой кары при жизни, несомненно, горит теперь в аду; не станем больше распространяться об этом происшествии».
Вот этот отрывок из «Правдивого описания южных областей Новой Испании», принадлежащего перу Доминго де Басана и вышедшего в свет в Мадриде в 1648 году, и вызвал моё ставшее судьбоносным любопытство и привёл к потрясающему открытию. Я и раньше слышал о конкистадоре Эспиносе-и-Альваресе, погибшем в войне с майя, и его страшный конец вроде бы объяснялся свирепыми нравами, приписываемыми этим туземцам, но...
Что-то не сходилось.
Прежде всего, имя «Голгар», если только хроникёр не напутал, не напоминало юкатекские, ольмекские, нахуатльские или другие индейские в южной Мексике. Кто он был такой? Враг королей и церкви — не «конверсо» ли, то есть насильственно крещёный еврей, которых немало обреталось тогда в Испании и её владениях в Новом Свете? Вполне вероятно, думал я, но почему его народ «утопший»? «Утопший» в смысле «падший», «погрязший в грехе»? Такая образность как-то не вязалась с сухим языком летописей XVII века. А что за «нечестивая горная медь»?
Заинтригованный, я взялся за углублённое изучение этой истории, сопоставил несколько источников. Мигель Эспиноса-и-Альварес был сподвижником Кортеса, который после разгрома ацтеков обратил взор на юг, принявшись за завоевание Алакана. Продвижение испанцев в низменности, где жили майя, в те дни не отмечалось кровопролитиями, сравнимыми с битвой за Теночтитлан, однако в январе 1525 года Эспиноса-и-Альварес в сопровождении неутомимого миссионера, францисканского монаха по имени Алонсо Овандо, набрёл на деревню, впоследствии названную Барранко-дель-Нудо. Там, по наущению святого отца, испанцы учинили настоящую гекатомбу, поголовно истребив всё население — мужчин, женщин, детей. О причине резни хроники умалчивали, но было очевидно, что убийство конкистадора и монаха таинственным Голгаром, о котором нигде больше не упоминалось, являлось местью за уничтожение жителей деревни. Странное дело, ранее брат Алонсо не выказывал подобной кровожадности — напротив, в предыдущих кампаниях он, в меру возможностей, препятствовал насилиям конкистадоров, убеждая их, что наставление туземцев на путь истинный посредством крещения предпочтительнее смертоубийств.
Когда источники исчерпаны и исследование заходит в тупик, помочь историку могут легенды. Народная память ревностно хранит многое, чего не сочли нужным или не пожелали записать хроникёры. Конечно, фольклор изобилует выдумками и искажениями, и надо уметь тщательно отделять зерно от плевела, но порой этим способом можно извлечь крупицы или даже целые самородки истины. С такими намерениями я и отправился в Барранко-дель-Нудо на Юкатане в Мексике.
Это была сонная, довольно унылая, ввиду бедности обитателей, но живописная деревушка, приютившаяся посреди роскошных зарослей в тянущейся к морю неглубокой впадине и населённая почти исключительно чистокровными потомками майя. Единственным встреченным мной там метисом оказался владелец «посады», или трактира, одновременно служившего сельским магазином — пожилой человек по имени Пепе, дружелюбный субъект, склонный, однако, к злоупотреблению текилой. Он чрезвычайно обрадовался привезённой мною из Четумаля бутылке кактусового пойла дорогого сорта, и мне не стоило большого труда завести с ним разговор на интересовавшую меня тему.
«Барранко-дель-Нудо» означало «овраг узла», и я осведомился, откуда такое название.
— Возле пещеры есть большой камень, — сказал Пепе, — выделанный в виде узла. Но ходить к нему не нужно, сеньор. Это творение дьявола. — Он перекрестился и поцеловал кривоватые пальцы.
— Памятник майя? — спросил я.
— Нет. Он был ещё до майя. Творение дьявола, — Пепе как-то странно на меня взглянул. — Как вы думаете, почему брат Алонсо, царствие ему небесное, уговорил Эспиносу-и-Альвареса умертвить их всех? Женщин, даже детей? Поделом.
— Послушайте, Пепе, это же был ваш собственный народ, пусть и наполовину!
— Нет, сеньор. Не мой.
По его словам, прошлые жители этой местности, раньше называвшейся «Сангарре» — опять слово ни из одного из окрестных языков — не были ни майя, ни ольмеками, ни другими индейцами, а принадлежали к совершенно особой расе, в незапамятные времена пришедшей из-за моря. Эти чужаки, якобы, постоянно совершали набеги на туземцев, захватывая пленников, которых потом приносили в жертву своим тёмным божествам — узлообразный камень являлся требищем — пока Эспиноса-и-Альварес огнём и мечом не положил конец их бесчинствам. Над камнем-узлом до сих пор тяготело проклятие, и Пепе снова настоятельно посоветовал к нему не приближаться.
— А кто такой был Голгар? — полюбопытствовал я.
— Где вы слышали это имя? — с подозрением произнёс мексиканец.
— Встречал в одной старой испанской книге.
— Он был из них, только не из Сангарре. Вам ведь известно, что он сделал с Эспиносой-и-Альваресом и братом Алонсо?
— Известно. А откуда он появился?
— Кто может знать, сеньор? Испанцы потом повсюду его искали, но так и не нашли.
Беседа явно действовала Пепе на нервы, но я продолжал:
— В книге ещё говорилось о «нечестивой горной меди». Случайно не знаете, что это?
Он пожевал губы.
— Нет здесь гор. Никаких до самой Сьерриты, но это на другой стороне Юкатана.
К его облегчению, в трактир вошли двое сельчан, и он покинул меня, чтобы налить им спиртного.
Когда я добрался до Барранко-дель-Нудо, было уже довольно поздно, и вскоре после разговора с Пепе я улёгся в постель в крошечной, но на удивление чистой комнатушке на верхнем этаже посады. Долго не мог заснуть, подсознательно переваривая рассказ Пепе и сопоставляя его с почерпнутыми прежде сведениями, а когда далеко заполночь, наконец, забылся, мне привиделся леденящий душу кошмар.
Утром я, сам того не желая, силился припомнить его подробности. Видение улетучилось, как бывает почти всегда, когда просыпаешься, но я несколько раз ловил себя на том, что повторяю ещё одно странное слово — «Таскела», как-то связанное с жутким сном. Не имея понятия, что оно означало, я счёл его плодом собственного воображения, но от него почему-то веяло отчаянием и печалью.
После завтрака я, невзирая на предостережения Пепе, отправился к Камню-Узлу. Из разговора накануне я уяснил, что он находился за пределами деревни, по дороге к побережью. В самом деле, через двадцать или около того минут неторопливой ходьбы по извилистому просёлку я оказался у небольшой пещеры, зиявшей слева в низкой карстовой стене оврага. Ещё в десяти шагах, где впадина слегка расширялась, высился пресловутый монумент.
Старый Пепе был прав — камень нисколько не походил на стелы майя, какие можно найти в Тикале или в Теотиуакане. Он представлял собой глыбу пористой серовато-белой породы вроде кораллового известняка, метра три высотой, вытесанную в виде закруглённого креста или узла из двух пересекающихся овалов, каждый пять-шесть метров в длину. Её грани испещряла замысловатая резьба, местами повреждённая временем и непогодой, но в целом неплохо сохранившаяся. Барельефы тоже отличались от туземных, изображая существ, напоминавших «морских львов» — полульвов-полурыб европейской геральдики — и перемежаясь надписями на абсолютно неизвестном мне языке. Могу лишь сказать, что алфавит не имел ничего общего с иероглифами майя.
Словно завороженный, я дважды обошёл Камень-Узел и застыл на месте. Меня осенило. Старинное предание, поведанное трактирщиком, не лгало — камень и вправду был чужеродным, его действительно привезли на Юкатан из-за моря, одному дьяволу известно, каким способом... «Горная медь»! Как я мог позабыть легендарный орихалк, о котором читал у Платона?! «Утопший народ» — отнюдь не метафора! Всё стало на свои места, прежнее недоумение сменилось потрясением...
У меня захватило дух. Я даже не сразу заметил внезапное изменение погоды — небо, до того великолепная тропическая лазурь, сразу сделалось тёмно-серым, будто перед грозовым ливнем. Овраг окутался мглой.
Вдруг раздался пронзительный младенческий визг. Очнувшись от ступора, я различил маячившие в полумраке человеческие фигуры. Вот они приблизились, и я ясно их разглядел. Двое мужчин и три женщины, люди эти не были ни индейцами, ни метисами, ни креолами, как в Мексике называют белых испанского происхождения. Темнокожие, едва ли не негроидного типа, приземистые и коренастые. Черты их лиц отличались чувственной красотой, а осанка была изящной и надменной.
Они имели право на надменность — потомки или призраки (я сомневался в реальности происходящего) великого народа, чьё могущество простиралось от Центральной Америки до Египта в дни, когда Рим ещё был болотом!
Оба бородатых мужчины и две женщины щеголяли шкурами каких-то диких зверей, застёгнутыми на ключицах золотыми фибулами и свисавшими сзади с плеч, и узкими златоткаными кушаками. Шедшая впереди остальных девушка была полностью обнажена, за исключением массивного, вычурно вычеканенного обруча из красновато-золотистого металла — «нечестивой горной меди» де Басана — стеснявшего её длинные угольно-чёрные волосы. В одной вытянутой руке она держала плачущего месячного младенца, в другой — кинжал.
«Омбели!» — хотел вскричать я, но не мог ни издать ни звука, ни шевельнуть мускулом. Мной овладел необъяснимый столбняк, я словно врос в землю, был неподвижнее резного морского льва на Камне-Узле. Недаром Пепе утверждал, что он заколдован!
Девушка взобралась по почти отвесному скату, как будто шла по ровному месту, её босые ноги словно не подчинялись законам тяготения. Оказавшись на пересечении каменных петель, стала на цыпочки и пустилась в дикий, безумный пляс. Её гибкое коричневое тело превратилось в вихрь разнузданных страстей, слепой веры, воплощение тайн, зловещих и прекрасных, поглоченных океаном вместе со страной её предков. Другие выкрикивали «Горго! Горго!», призывая богиню, отождествлённую Палефатом с Афиной.
Внезапно девушка — её звали Омбели, я это знал — упала на колени. Затем, к моему ужасу, она проткнула несчастного младенца кинжалом и, извиваясь и трясясь, припала ртом к камню, очевидно, слизывая кровь. Её соплеменники — пока мой взор не отрывался от жрицы, толпа у Камня-Узла разрослась, теперь их были десятки — сбросили одежды и прямо на земле принялись совокупляться...
Потом, откуда ни возьмись, появились испанцы. Одни в шлемах и кирасах, другие в грязном, изношенном тряпье, все вооружённые саблями и мушкетами. Были с ними и индейцы, союзники Кортеса. С истошными воплями «Сантьяго!» конкистадоры набросились на людей Сангарре, сея смерть направо и налево, без разбора, не различая ни возраст, ни пол. Меня совершенно оглушили ружейный грохот и душераздирающие крики жертв. По-прежнему парализованный, я увидел, как рыжебородый верзила, скорее всего кантабриец, вонзил Омбели клинок между грудей, и как остриё вышло из её голой спины. В следующую минуту всё вокруг заволокло чернотой — я потерял сознание.
Когда я очнулся, уже вечерело. Вернувшись на заплетающихся ногах в Барранко-дель-Нудо, я не стал отвечать на назойливые расспросы Пепе, сказал лишь, что взглянул на Камень-Узел, а потом бродил на берегу. Не думаю, что он мне поверил.
Так называемый «узел Соломона» — узор, в точности повторяющий очертания страшного памятника на Юкатане и имеющий мистическое значение — встречается в самых разнообразных культурах, от Пиренейского полуострова до Средней Азии, и его происхождение не вызывает у меня сомнений, как и происхождение статуэтки, принадлежавшей моей покойной матери и теперь украшающей мой письменный стол. Эта очень старая вещица, которая передавалась в нашей семье из поколения в поколение, представляет собой вырезанную из белого коралла фигурку обнажённой танцовщицы с чем-то вроде кинжала в руке. Однажды, когда я был ещё ребёнком и помогал матери прибирать гостиную, она сказала: «Смотри не урони Омбели». Этот случай напрочь выветрился у меня из головы, и я вспомнил о нём, совершив ту самую поездку в Мексику.
Лишённые родины, канувшей в бездну Атлантики, утратившие свой язык, полностью растворившиеся в других нациях, мы — далёкие потомки «утопшего народа» — всё же продолжаем жить.
Вот этот отрывок из «Правдивого описания южных областей Новой Испании», принадлежащего перу Доминго де Басана и вышедшего в свет в Мадриде в 1648 году, и вызвал моё ставшее судьбоносным любопытство и привёл к потрясающему открытию. Я и раньше слышал о конкистадоре Эспиносе-и-Альваресе, погибшем в войне с майя, и его страшный конец вроде бы объяснялся свирепыми нравами, приписываемыми этим туземцам, но...
Что-то не сходилось.
Прежде всего, имя «Голгар», если только хроникёр не напутал, не напоминало юкатекские, ольмекские, нахуатльские или другие индейские в южной Мексике. Кто он был такой? Враг королей и церкви — не «конверсо» ли, то есть насильственно крещёный еврей, которых немало обреталось тогда в Испании и её владениях в Новом Свете? Вполне вероятно, думал я, но почему его народ «утопший»? «Утопший» в смысле «падший», «погрязший в грехе»? Такая образность как-то не вязалась с сухим языком летописей XVII века. А что за «нечестивая горная медь»?
Заинтригованный, я взялся за углублённое изучение этой истории, сопоставил несколько источников. Мигель Эспиноса-и-Альварес был сподвижником Кортеса, который после разгрома ацтеков обратил взор на юг, принявшись за завоевание Алакана. Продвижение испанцев в низменности, где жили майя, в те дни не отмечалось кровопролитиями, сравнимыми с битвой за Теночтитлан, однако в январе 1525 года Эспиноса-и-Альварес в сопровождении неутомимого миссионера, францисканского монаха по имени Алонсо Овандо, набрёл на деревню, впоследствии названную Барранко-дель-Нудо. Там, по наущению святого отца, испанцы учинили настоящую гекатомбу, поголовно истребив всё население — мужчин, женщин, детей. О причине резни хроники умалчивали, но было очевидно, что убийство конкистадора и монаха таинственным Голгаром, о котором нигде больше не упоминалось, являлось местью за уничтожение жителей деревни. Странное дело, ранее брат Алонсо не выказывал подобной кровожадности — напротив, в предыдущих кампаниях он, в меру возможностей, препятствовал насилиям конкистадоров, убеждая их, что наставление туземцев на путь истинный посредством крещения предпочтительнее смертоубийств.
Когда источники исчерпаны и исследование заходит в тупик, помочь историку могут легенды. Народная память ревностно хранит многое, чего не сочли нужным или не пожелали записать хроникёры. Конечно, фольклор изобилует выдумками и искажениями, и надо уметь тщательно отделять зерно от плевела, но порой этим способом можно извлечь крупицы или даже целые самородки истины. С такими намерениями я и отправился в Барранко-дель-Нудо на Юкатане в Мексике.
Это была сонная, довольно унылая, ввиду бедности обитателей, но живописная деревушка, приютившаяся посреди роскошных зарослей в тянущейся к морю неглубокой впадине и населённая почти исключительно чистокровными потомками майя. Единственным встреченным мной там метисом оказался владелец «посады», или трактира, одновременно служившего сельским магазином — пожилой человек по имени Пепе, дружелюбный субъект, склонный, однако, к злоупотреблению текилой. Он чрезвычайно обрадовался привезённой мною из Четумаля бутылке кактусового пойла дорогого сорта, и мне не стоило большого труда завести с ним разговор на интересовавшую меня тему.
«Барранко-дель-Нудо» означало «овраг узла», и я осведомился, откуда такое название.
— Возле пещеры есть большой камень, — сказал Пепе, — выделанный в виде узла. Но ходить к нему не нужно, сеньор. Это творение дьявола. — Он перекрестился и поцеловал кривоватые пальцы.
— Памятник майя? — спросил я.
— Нет. Он был ещё до майя. Творение дьявола, — Пепе как-то странно на меня взглянул. — Как вы думаете, почему брат Алонсо, царствие ему небесное, уговорил Эспиносу-и-Альвареса умертвить их всех? Женщин, даже детей? Поделом.
— Послушайте, Пепе, это же был ваш собственный народ, пусть и наполовину!
— Нет, сеньор. Не мой.
По его словам, прошлые жители этой местности, раньше называвшейся «Сангарре» — опять слово ни из одного из окрестных языков — не были ни майя, ни ольмеками, ни другими индейцами, а принадлежали к совершенно особой расе, в незапамятные времена пришедшей из-за моря. Эти чужаки, якобы, постоянно совершали набеги на туземцев, захватывая пленников, которых потом приносили в жертву своим тёмным божествам — узлообразный камень являлся требищем — пока Эспиноса-и-Альварес огнём и мечом не положил конец их бесчинствам. Над камнем-узлом до сих пор тяготело проклятие, и Пепе снова настоятельно посоветовал к нему не приближаться.
— А кто такой был Голгар? — полюбопытствовал я.
— Где вы слышали это имя? — с подозрением произнёс мексиканец.
— Встречал в одной старой испанской книге.
— Он был из них, только не из Сангарре. Вам ведь известно, что он сделал с Эспиносой-и-Альваресом и братом Алонсо?
— Известно. А откуда он появился?
— Кто может знать, сеньор? Испанцы потом повсюду его искали, но так и не нашли.
Беседа явно действовала Пепе на нервы, но я продолжал:
— В книге ещё говорилось о «нечестивой горной меди». Случайно не знаете, что это?
Он пожевал губы.
— Нет здесь гор. Никаких до самой Сьерриты, но это на другой стороне Юкатана.
К его облегчению, в трактир вошли двое сельчан, и он покинул меня, чтобы налить им спиртного.
Когда я добрался до Барранко-дель-Нудо, было уже довольно поздно, и вскоре после разговора с Пепе я улёгся в постель в крошечной, но на удивление чистой комнатушке на верхнем этаже посады. Долго не мог заснуть, подсознательно переваривая рассказ Пепе и сопоставляя его с почерпнутыми прежде сведениями, а когда далеко заполночь, наконец, забылся, мне привиделся леденящий душу кошмар.
Утром я, сам того не желая, силился припомнить его подробности. Видение улетучилось, как бывает почти всегда, когда просыпаешься, но я несколько раз ловил себя на том, что повторяю ещё одно странное слово — «Таскела», как-то связанное с жутким сном. Не имея понятия, что оно означало, я счёл его плодом собственного воображения, но от него почему-то веяло отчаянием и печалью.
После завтрака я, невзирая на предостережения Пепе, отправился к Камню-Узлу. Из разговора накануне я уяснил, что он находился за пределами деревни, по дороге к побережью. В самом деле, через двадцать или около того минут неторопливой ходьбы по извилистому просёлку я оказался у небольшой пещеры, зиявшей слева в низкой карстовой стене оврага. Ещё в десяти шагах, где впадина слегка расширялась, высился пресловутый монумент.
Старый Пепе был прав — камень нисколько не походил на стелы майя, какие можно найти в Тикале или в Теотиуакане. Он представлял собой глыбу пористой серовато-белой породы вроде кораллового известняка, метра три высотой, вытесанную в виде закруглённого креста или узла из двух пересекающихся овалов, каждый пять-шесть метров в длину. Её грани испещряла замысловатая резьба, местами повреждённая временем и непогодой, но в целом неплохо сохранившаяся. Барельефы тоже отличались от туземных, изображая существ, напоминавших «морских львов» — полульвов-полурыб европейской геральдики — и перемежаясь надписями на абсолютно неизвестном мне языке. Могу лишь сказать, что алфавит не имел ничего общего с иероглифами майя.
Словно завороженный, я дважды обошёл Камень-Узел и застыл на месте. Меня осенило. Старинное предание, поведанное трактирщиком, не лгало — камень и вправду был чужеродным, его действительно привезли на Юкатан из-за моря, одному дьяволу известно, каким способом... «Горная медь»! Как я мог позабыть легендарный орихалк, о котором читал у Платона?! «Утопший народ» — отнюдь не метафора! Всё стало на свои места, прежнее недоумение сменилось потрясением...
У меня захватило дух. Я даже не сразу заметил внезапное изменение погоды — небо, до того великолепная тропическая лазурь, сразу сделалось тёмно-серым, будто перед грозовым ливнем. Овраг окутался мглой.
Вдруг раздался пронзительный младенческий визг. Очнувшись от ступора, я различил маячившие в полумраке человеческие фигуры. Вот они приблизились, и я ясно их разглядел. Двое мужчин и три женщины, люди эти не были ни индейцами, ни метисами, ни креолами, как в Мексике называют белых испанского происхождения. Темнокожие, едва ли не негроидного типа, приземистые и коренастые. Черты их лиц отличались чувственной красотой, а осанка была изящной и надменной.
Они имели право на надменность — потомки или призраки (я сомневался в реальности происходящего) великого народа, чьё могущество простиралось от Центральной Америки до Египта в дни, когда Рим ещё был болотом!
Оба бородатых мужчины и две женщины щеголяли шкурами каких-то диких зверей, застёгнутыми на ключицах золотыми фибулами и свисавшими сзади с плеч, и узкими златоткаными кушаками. Шедшая впереди остальных девушка была полностью обнажена, за исключением массивного, вычурно вычеканенного обруча из красновато-золотистого металла — «нечестивой горной меди» де Басана — стеснявшего её длинные угольно-чёрные волосы. В одной вытянутой руке она держала плачущего месячного младенца, в другой — кинжал.
«Омбели!» — хотел вскричать я, но не мог ни издать ни звука, ни шевельнуть мускулом. Мной овладел необъяснимый столбняк, я словно врос в землю, был неподвижнее резного морского льва на Камне-Узле. Недаром Пепе утверждал, что он заколдован!
Девушка взобралась по почти отвесному скату, как будто шла по ровному месту, её босые ноги словно не подчинялись законам тяготения. Оказавшись на пересечении каменных петель, стала на цыпочки и пустилась в дикий, безумный пляс. Её гибкое коричневое тело превратилось в вихрь разнузданных страстей, слепой веры, воплощение тайн, зловещих и прекрасных, поглоченных океаном вместе со страной её предков. Другие выкрикивали «Горго! Горго!», призывая богиню, отождествлённую Палефатом с Афиной.
Внезапно девушка — её звали Омбели, я это знал — упала на колени. Затем, к моему ужасу, она проткнула несчастного младенца кинжалом и, извиваясь и трясясь, припала ртом к камню, очевидно, слизывая кровь. Её соплеменники — пока мой взор не отрывался от жрицы, толпа у Камня-Узла разрослась, теперь их были десятки — сбросили одежды и прямо на земле принялись совокупляться...
Потом, откуда ни возьмись, появились испанцы. Одни в шлемах и кирасах, другие в грязном, изношенном тряпье, все вооружённые саблями и мушкетами. Были с ними и индейцы, союзники Кортеса. С истошными воплями «Сантьяго!» конкистадоры набросились на людей Сангарре, сея смерть направо и налево, без разбора, не различая ни возраст, ни пол. Меня совершенно оглушили ружейный грохот и душераздирающие крики жертв. По-прежнему парализованный, я увидел, как рыжебородый верзила, скорее всего кантабриец, вонзил Омбели клинок между грудей, и как остриё вышло из её голой спины. В следующую минуту всё вокруг заволокло чернотой — я потерял сознание.
Когда я очнулся, уже вечерело. Вернувшись на заплетающихся ногах в Барранко-дель-Нудо, я не стал отвечать на назойливые расспросы Пепе, сказал лишь, что взглянул на Камень-Узел, а потом бродил на берегу. Не думаю, что он мне поверил.
Так называемый «узел Соломона» — узор, в точности повторяющий очертания страшного памятника на Юкатане и имеющий мистическое значение — встречается в самых разнообразных культурах, от Пиренейского полуострова до Средней Азии, и его происхождение не вызывает у меня сомнений, как и происхождение статуэтки, принадлежавшей моей покойной матери и теперь украшающей мой письменный стол. Эта очень старая вещица, которая передавалась в нашей семье из поколения в поколение, представляет собой вырезанную из белого коралла фигурку обнажённой танцовщицы с чем-то вроде кинжала в руке. Однажды, когда я был ещё ребёнком и помогал матери прибирать гостиную, она сказала: «Смотри не урони Омбели». Этот случай напрочь выветрился у меня из головы, и я вспомнил о нём, совершив ту самую поездку в Мексику.
Лишённые родины, канувшей в бездну Атлантики, утратившие свой язык, полностью растворившиеся в других нациях, мы — далёкие потомки «утопшего народа» — всё же продолжаем жить.
