Оставшиеся в живых атланты сошли на берег, пугающе чуждый и уныло безжизненный. Широкий каменистый пляж окаймляли громадные тёмно-серые сопки, у подножия местами поросшие мхом. Царил леденящий, пронизывающий до костей холод.
Многие из уцелевших были ранены, и лишь четверо, считая Варду, сохранили работоспособность. Измочаленные битвой люди взялись за сооружение воздушного змея. Бойцы, а не мастеровые, они трудились весь остаток дня и далеко заполночь. Ночь, однако, не наступила. Вместо заката день сменился слабыми сумерками, и призрачные лучи полуночного солнца проложили на потемневшей ряби залива сияющую тропу.
Плодом усилий атлантов, простым и неказистым с виду, явился шестиугольный кусок грубой парусины с рваными краями, пришнурованный к остову из продольного и двух поперечных брусьев. В длину он достигал восьми саженей и был снабжён натягивающей стропой и укреплённым в четырёх углах леером. Только безумец или смельчак, одержимый сильнейшей из страстей, мог бы бросить вызов судьбе, пустившись в небо на подобном устройстве.
Опасения Элима, похоже, подтверждались — крепчавший ветер дул с севера. Взлети воздушный змей, его отнесло бы в море. Варда вытащил из подсумка священный вампум и упал на колени.
— Внемлите, боги Керне! — выкрикнул он. — Прародитель, по чьему велению несутся пенные валы, Горго, блеск чьей красы не затмит ничто, любой бог, кто услышит! Не о себе молю — сжальтесь над своей дочерью, обречённой на смерть! Как ваше милосердие не покидало меня до сих пор, как направило в эту меченую проклятием землю, пусть и дальше ваша воля ведёт меня на пути чести!
Встав, Варда поднял левую руку, сжимавшую вампум, а правой коснулся Старого Узла, выложенного синей и красной эмалью на нагруднике его кирасы. Элиму, пристально за ним следившему, показалось, что раковины вампума на мгновение вспыхнули ярким белым заревом. Вдруг сильный порыв ветра — западного! — едва не сбил атлантов с ног.
Произошло чудо или нет — ветры в северных странах переменчивы — Варда и его спутники воодушевились. Военачальник решил лететь один — воздушный змей мог не вынести большей нагрузки. С собой он взял меч, лук со стрелами и связку глиняных бутылей, начинённых «драконьей кровью».
— Плыви на восток, брат мой, — сказал Варда Элиму. Тот, не находя слов, кивнул.
Из-за размеров и веса змея его нельзя было запустить втроём, и пришлось привлечь раненых, способных стоять на ногах. Варда кое-как поместился на завязке леера и уцепился за расходящиеся стропы. Элим с тремя помощниками потащили змей в наветренную сторону, и столько же людей удерживали леер. Наконец, подхваченный шквалом, змей взмыл ввысь.
Стиснув зубы, Элим перерубил канат.
Лесной ужас
Воздушный змей начал терять скорость и высоту, преодолев расстояние, которое Варда определить не мог, но оно было значительным. Море и прибрежные скалы давно скрылись из виду, и внизу простиралась зеленовато-охряная равнина, поросшая травой и мелким кустарником и местами перемежавшаяся сверкающими напластованиями снега и тёмными пятнами лесов. Сначала снижаясь медленно и плавно, змей вдруг устремился вниз, как подстреленная птица. Он рухнул на кипу разлапистых елей с соприкасающимися кронами и завис на их толстых сучьях в трёх или четырёх саженях от земли. Парусина разорвалась с громким треском, и Варда, обхватив ствол, спустился вниз.
Окружающие деревья достигали исполинских размеров, а подлесок, состоявший в основном из папоротников, был тощим и пожухлым от ледяного дыхания надвигающейся зимы. Варда, не сомкнувший глаз с самого сражения, побрёл в направлении, принятом им за восток, ступая по мягкому ковру из хвои. Атлант полагал, что стояло раннее утро, но здесь, в загадочном краю полуночного солнца, угадать время было нелегко.
Он прошёл около лиги, когда чаща сменилась небольшой поляной, поросшей густым мхом и пересечённой мутным ручьём. За опушкой лес редел, и к елям там примешивались деревья другой породы, с пятнистыми белыми стволами. Голые ветви этих белых деревьев придавали лесу зловещий, кладбищенский вид.
На берегу ручья Варда остановился, чтобы перевести дыхание, как внезапно раздался оглушительный рык, и безобразная тварь вылезла из-за высившихся по правую руку елей. Огромное тулово страшилища, опиравшееся на шесть мощных лап, покрывала спутанная грязно-белая щетина, а из рыла торчал длинный рог. На Варду уставились красные щелевидные глаза, и из клыкастой пасти капала желтоватая слюна. Варда натолкнулся на гнофке, ужасного северного хищника, бродящего в ледяных полях и временами в мрачной тундре арктических земель.
Чудовище ринулось на него в ту минуту, когда он потянулся к колчану. Варда отскочил в сторону за мгновение до того, как быть прошитым острым, словно копьё, бивнем, бросился наземь и откатился в охапку папоротников. С неожиданной для громадной неуклюжей туши прытью гнофке развернулся и прыгнул следом. Варду обдало тошнотворным зловонием. Он вонзил меч в горло рычащего зверя. Из раны хлынула тёмная кровь, заляпав доспехи Варды, и тут когти чудовища захватили атланта в крушащие кости тиски, и гнофке взвился на дыбы. Задыхающийся Варда сделал второй выпад мечом, вогнав клинок в бугристую грудь шестилапого. Поражённый в сердце гнофке издал звук, похожий на громовой раскат, завалился набок, выпустил Варду и, судорожно задёргав конечностями, замер.
Немного отлежавшись, Варда поднялся. Нетвёрдым шагом подошёл к ручью, умылся ледяной водой сам и смыл смрадную кровь чудовища с кирасы и наголенников. Когти гнофке оставили вмятины на панцире, и Варду мучила ноющая боль в рёбрах и животе. В изнеможении он опустился на болотистую почву поляны.
— Дай мне немного силы, Прародитель, — прошептал Варда. — Не нашлось воина в Ливии, когда ахейский шакал пировал кровью девы Керне. Но не бывать теперь второй Медузе...
Вула
Крик — женский крик — донёсся до его ушей. Вскочив, Варда увидел девушку, стоявшую под белоствольным деревом на краю поляны — высокую, голубоглазую, с костистым бледным лицом и соломенного цвета волосами, заплетёнными в толстую косу, которая опоясывала голову. На ней были накидка из шкуры, наброшенная поверх грубого холщового балахона, и лапти. В руках она держала большой деревянный бубен, расписанный красным, прижимая его к животу, словно великое сокровище. Девушка вытаращилась на останки гнофке, потом её взгляд задержался на атланте.
— Юри? — произнёс Варда. Туземка указала в направлении, принятом им за восток, и разразилась потоком варангийской тарабарщины.
— Я тебя не понимаю, — прервал её Варда.
— А теперь понимаешь, — сказала она на чистом кернийском.
— Откуда... — начал изумлённый Варда.
Тонкие губы девушки скривились в усмешке.
— Я по-прежнему говорю на своём языке, но мои слова проникают в твои мысли. Такова сила Вулы, шаманки варангов, чужеземец; даже Сарье, при всём её хитроумии, этого не дано!
— Далеко до Юри? — спросил Варда.
— Совсем близко. Но путь извилист, и ты можешь заблудиться. Я знаю, чужеземец, зачем ты здесь, и задержки окажутся роковыми. Если пожелаешь, провожу.
— Прошу тебя, — сказал Варда. — Но... тебе не по душе жертвоприношение?
Вула пожала плечами.
— Мне нет дела до пленницы. Хочу навредить Сарье. Сарья заняла моё место, став и королевой, и первожрицей; она знается со страшными духами Ночи и теперь собралась задобрить Великого Отца Мороза? Нет! Никогда! Ей противостоят шаманка варангов и могучий воин, убивший гнофке, словно какого-нибудь песца!
— Идём! — воскликнул Варда.
— Обожди немного, чужеземец. — Вула выпустила из рук бубен, упавший на мох, сбросила тунику и балахон и выпростала ноги из лаптей. Её глаза дико блуждали.
Варда не испытал ни малейшего соблазна при виде бледной наготы дикарки. Варангийка не обладала долей изящества и чувственности, свойственных атлантийским женщинам. Она была нескладной и плоскогрудой, и от её немытого тела неприятно разило. Смешавшись, Варда отступил на шаг.
— Чего ты хочешь? — пробормотал он.
Вула ухмыльнулась.
— Не пугайся, чужеземец, мне желанен лишь один мужчина, и это Аакер, которого Сарья тоже умыкнула.
Подобрав бубен, она принялась колотить в него ладонью и закружилась в пляске, показавшейся атланту неуклюжей и деревянной. Топоча грязно-розовыми пятками по мху и приседая, Вула визгливо выводила жутковатый, одновременно тягучий и прерывистый, напев. Наконец, свалилась ничком возле трупа гнофке, судорожно затряслась и затихла, будто бесчувственная.
Поднявшись на ноги, шаманка осоловело взглянула на Варду и снова нацепила одежду.
— Сарье придётся плохо, — торжествующе произнесла она охрипшим голосом. — В путь, чужеземец.
Лес вскоре расступился, и Варда и Вула оказались в травяной тундре. Её гнетущее однообразие не нарушалось никакими признаками человеческого жилья, ничем вообще, и Варда был рад, что нашёл проводницу. Его радость сменилась тревогой, когда Вула вдруг повернула на север.
— Разве Юри не на востоке? — спросил он.
— Впереди трясина, — ответила варангийка. — Гиблое место.
Рука Варды словно сама собой легла на крыж меча, но он последовал за Вулой. Внезапно атлант услышал рокочущее чавканье, и в десятке шагов справа над травой вырос гребень — исполинский плавник.
— Во имя Прародителя, что это?! — вскричал Варда.
— Хозяин болота, — сказала Вула. — Пока светит солнце, он прячется в топи, а ночью, когда жижа замерзает, выходит наружу, чтобы убивать. Теперь доверяешь мне, чужеземец?
Варда кивнул. Они пошли дальше...
Наступает ночь
Незаходящее солнце жгло без жалости — даже сквозь лишённые окон стены.
В отделённой от остального дворца полусгнившей перегородкой грязной каморке, где Натари ютилась вместе с двумя рабынями, атлантийская принцесса лежала на подстилке из сена, глотая слёзы. Скверно жилось Натари на чужбине, хоть и, привыкнув к грубой варангийской пище, она ни разу не голодала и была свободна от тяжёлой работы, взваленной на её сожительниц. И за проведённые в неволе месяцы Натари научилась с грехом пополам понимать по-варангийски и узнала об ожидающей её страшной судьбе.
Одна из рабынь, Кундла, пухлое добродушное создание семнадцати лет от роду, сдружилась с принцессой сначала из любопытства, потом из сострадания. Обязанности прачки нередко приводили Кундлу на морской берег, и однажды она согласилась бросить в океан кувшинчик с призывом о помощи. Натари написала послание своей кровью на раздобытом подругой обрывке бересты, служившей варангам для плетения лаптей.
Вторая рабыня относилась к атлантке с безразличием, но это было ничто в сравнении с унижениями, которым подвергала её Сарья. Королева варангов сделала Натари личной прислугой и наслаждалась издевательствами над чужеземной девушкой. Наносить пленнице увечья Сарья не смела — Великий Отец Мороз не призрел бы на ущербную жертву — и за вымышленные провинности секла Натари по ступням своим излюбленным конским бичом. Это причиняло мучительную боль, не оставляя надолго следов. Приходилось принцессе и до упаду танцевать на потеху груботёсаному детине по имени Аакер, делившему с Сарьей ложе, а когда у неё начинали заплетаться ноги, оба обзывали Натари «косолапой кобылой» и кидали в неё объедками.
Неумолимо близился конец. Пролетело короткое северное лето, и, хотя солнце по-прежнему не садилось, на землю варангов наполз холод. Кундла всё чаще горько плакала, обняв Натари. Бежать было невозможно — даже если бы девушке и удалось ускользнуть из дворца, городище Юри окружал высокий кольцевой вал, а прорубленные в нём ворота охраняли бдительные стражи.
Натари встрепенулась, когда кто-то хлопнул её по плечу. Кундла, с покрасневшим от слёз лицом, осела на колени возле принцессы.
— Натари! — простонала она, — солнце... исчезло! Темно!
— Значит, настал мой час, — после короткого молчания смиренно произнесла Натари. — Прощай, Кундла. Не плачь.
— Если бы... я могла что-нибудь сделать!
— Ты сделала достаточно. Кувшинчик, должно быть, затонул. Так решили боги.
— А кто такие боги?
— Боги — они как духи, только гораздо сильнее. В их руках человеческие судьбы.
— Твои боги злые!
— Не говори так. Злыми бывают люди. Вроде Сарьи.
— Будь она проклята! Проклята! — рабыня вскочила и убежала.
Жрица — горбатая старуха с изрытым оспинами лицом, в двурогом колпаке — дожидалась вместе с Сарьей в ещё не знакомой Натари дворцовой палате. Они усадили Натари на богато расшитые золотом подушки и, к изумлению принцессы, вымыли ей ноги. Потом они заставили Натари осушить кувшин крепкой варангийской браги, сдобренной какими-то терпкими травами.
От пойла у девушки закружилась голова. Затем головокружение прошло, сменившись воодушевлением. Ничто земное больше не имело значения. Натари была готова — жаждала — умереть из любви к Великому Отцу Морозу.
— Что ты видишь? — донёсся издалека голос Сарьи.
— Гляди, я вижу всех своих умерших сородичей, — запинаясь, произнесла Натари. — Гляди, я вижу моего хозяина, Великого Отца Мороза, сидящего в прекрасном саду. Хозяин, в дивных белых одеждах, с белой бородой, мне улыбается! Он зовёт меня! Гляди, я иду к нему!
Обряд
Метель кружилась на студёном ветру, облепляла сучья, ткала призрачный узор на хвойном ковре чащи и сгорала в разгонявшем тьму пламени факелов. Натари, обнажённой бредшая впереди сброда варангов, не ощущала ни холода, ни стыда — ступор, вызванный дурманящим пойлом, притупил на время чувства. Сарья и горбатая жрица вели девушку под руки.
Путь был недалёк — лес подступал к стене Юри. Вскоре шествие приблизилось к священному дереву — древней ели с вырезанными на коре колдовскими знаками, проступавшими сквозь свежий снег. Сарья подтолкнула Натари, прислонив её спиной к стволу, и затянула обрядовое песнопение, отдававшееся гулким эхом. Жрица принялась разматывать бечеву.
Натари вдруг опомнилась, задрожала от холода и разрыдалась. В следующее мгновение жрица издала вопль и повалилась. Из её горба торчала стрела.
Пение Сарьи оборвалось на полуслове. Внезапно лес огласился устрашающим рёвом, и по запорошенной белым флёром земле побежал огонь. Он вспыхнул в гуще толпы желтоволосых. Обезумевшие люди с криками падали, катались и корчились, пытаясь сбить пламя. Но горели и хвоя, и самый снег.
Теперь оцепенела Сарья. С отвалившейся челюстью она глазела на смуглокожего чужестранца и шаманку Вулу, вынырнувших из темноты.
— Убей её, чужеземец! — зарычала Вула.
Варда бросился к жертвенному дереву, но путь ему преградил словно выросший из-под земли русобородый великан.
— Аакер! — взвизгнула шаманка.
Атлантийская сталь зазвенела о варангийскую. Враг Варды превосходно владел мечом. Оба норовили снести друг другу голову, нацеливаясь в шею. Аакер ловкими поворотами избегал острия и парировал удары умело, всякий раз отбивая несущийся к лицу клинок. В защите Варда больше отскакивал, нежели кружился, и бил плоско, по возможности плотнее сближаясь с варангом. И тут Аакер совершил промах — попытался завлечь противника в «мельницу», задержав удар Варды серединой меча. Варда ускользнул, присел и на согнутых коленях молниеносным прямым ударом вогнал меч Аакеру в живот почти по самую рукоять.
Варанг заревел, выронил оружие и упал набок на снег, по которому чёрным в полумраке ручьём заструилась кровь. Варда вырвал меч из брюха корчившегося Аакера и, полоснув лезвием по бычьей шее, отсёк голову.
Многие из уцелевших были ранены, и лишь четверо, считая Варду, сохранили работоспособность. Измочаленные битвой люди взялись за сооружение воздушного змея. Бойцы, а не мастеровые, они трудились весь остаток дня и далеко заполночь. Ночь, однако, не наступила. Вместо заката день сменился слабыми сумерками, и призрачные лучи полуночного солнца проложили на потемневшей ряби залива сияющую тропу.
Плодом усилий атлантов, простым и неказистым с виду, явился шестиугольный кусок грубой парусины с рваными краями, пришнурованный к остову из продольного и двух поперечных брусьев. В длину он достигал восьми саженей и был снабжён натягивающей стропой и укреплённым в четырёх углах леером. Только безумец или смельчак, одержимый сильнейшей из страстей, мог бы бросить вызов судьбе, пустившись в небо на подобном устройстве.
Опасения Элима, похоже, подтверждались — крепчавший ветер дул с севера. Взлети воздушный змей, его отнесло бы в море. Варда вытащил из подсумка священный вампум и упал на колени.
— Внемлите, боги Керне! — выкрикнул он. — Прародитель, по чьему велению несутся пенные валы, Горго, блеск чьей красы не затмит ничто, любой бог, кто услышит! Не о себе молю — сжальтесь над своей дочерью, обречённой на смерть! Как ваше милосердие не покидало меня до сих пор, как направило в эту меченую проклятием землю, пусть и дальше ваша воля ведёт меня на пути чести!
Встав, Варда поднял левую руку, сжимавшую вампум, а правой коснулся Старого Узла, выложенного синей и красной эмалью на нагруднике его кирасы. Элиму, пристально за ним следившему, показалось, что раковины вампума на мгновение вспыхнули ярким белым заревом. Вдруг сильный порыв ветра — западного! — едва не сбил атлантов с ног.
Произошло чудо или нет — ветры в северных странах переменчивы — Варда и его спутники воодушевились. Военачальник решил лететь один — воздушный змей мог не вынести большей нагрузки. С собой он взял меч, лук со стрелами и связку глиняных бутылей, начинённых «драконьей кровью».
— Плыви на восток, брат мой, — сказал Варда Элиму. Тот, не находя слов, кивнул.
Из-за размеров и веса змея его нельзя было запустить втроём, и пришлось привлечь раненых, способных стоять на ногах. Варда кое-как поместился на завязке леера и уцепился за расходящиеся стропы. Элим с тремя помощниками потащили змей в наветренную сторону, и столько же людей удерживали леер. Наконец, подхваченный шквалом, змей взмыл ввысь.
Стиснув зубы, Элим перерубил канат.
Глава V
Лесной ужас
Воздушный змей начал терять скорость и высоту, преодолев расстояние, которое Варда определить не мог, но оно было значительным. Море и прибрежные скалы давно скрылись из виду, и внизу простиралась зеленовато-охряная равнина, поросшая травой и мелким кустарником и местами перемежавшаяся сверкающими напластованиями снега и тёмными пятнами лесов. Сначала снижаясь медленно и плавно, змей вдруг устремился вниз, как подстреленная птица. Он рухнул на кипу разлапистых елей с соприкасающимися кронами и завис на их толстых сучьях в трёх или четырёх саженях от земли. Парусина разорвалась с громким треском, и Варда, обхватив ствол, спустился вниз.
Окружающие деревья достигали исполинских размеров, а подлесок, состоявший в основном из папоротников, был тощим и пожухлым от ледяного дыхания надвигающейся зимы. Варда, не сомкнувший глаз с самого сражения, побрёл в направлении, принятом им за восток, ступая по мягкому ковру из хвои. Атлант полагал, что стояло раннее утро, но здесь, в загадочном краю полуночного солнца, угадать время было нелегко.
Он прошёл около лиги, когда чаща сменилась небольшой поляной, поросшей густым мхом и пересечённой мутным ручьём. За опушкой лес редел, и к елям там примешивались деревья другой породы, с пятнистыми белыми стволами. Голые ветви этих белых деревьев придавали лесу зловещий, кладбищенский вид.
На берегу ручья Варда остановился, чтобы перевести дыхание, как внезапно раздался оглушительный рык, и безобразная тварь вылезла из-за высившихся по правую руку елей. Огромное тулово страшилища, опиравшееся на шесть мощных лап, покрывала спутанная грязно-белая щетина, а из рыла торчал длинный рог. На Варду уставились красные щелевидные глаза, и из клыкастой пасти капала желтоватая слюна. Варда натолкнулся на гнофке, ужасного северного хищника, бродящего в ледяных полях и временами в мрачной тундре арктических земель.
Чудовище ринулось на него в ту минуту, когда он потянулся к колчану. Варда отскочил в сторону за мгновение до того, как быть прошитым острым, словно копьё, бивнем, бросился наземь и откатился в охапку папоротников. С неожиданной для громадной неуклюжей туши прытью гнофке развернулся и прыгнул следом. Варду обдало тошнотворным зловонием. Он вонзил меч в горло рычащего зверя. Из раны хлынула тёмная кровь, заляпав доспехи Варды, и тут когти чудовища захватили атланта в крушащие кости тиски, и гнофке взвился на дыбы. Задыхающийся Варда сделал второй выпад мечом, вогнав клинок в бугристую грудь шестилапого. Поражённый в сердце гнофке издал звук, похожий на громовой раскат, завалился набок, выпустил Варду и, судорожно задёргав конечностями, замер.
Немного отлежавшись, Варда поднялся. Нетвёрдым шагом подошёл к ручью, умылся ледяной водой сам и смыл смрадную кровь чудовища с кирасы и наголенников. Когти гнофке оставили вмятины на панцире, и Варду мучила ноющая боль в рёбрах и животе. В изнеможении он опустился на болотистую почву поляны.
— Дай мне немного силы, Прародитель, — прошептал Варда. — Не нашлось воина в Ливии, когда ахейский шакал пировал кровью девы Керне. Но не бывать теперь второй Медузе...
Глава VI
Вула
Крик — женский крик — донёсся до его ушей. Вскочив, Варда увидел девушку, стоявшую под белоствольным деревом на краю поляны — высокую, голубоглазую, с костистым бледным лицом и соломенного цвета волосами, заплетёнными в толстую косу, которая опоясывала голову. На ней были накидка из шкуры, наброшенная поверх грубого холщового балахона, и лапти. В руках она держала большой деревянный бубен, расписанный красным, прижимая его к животу, словно великое сокровище. Девушка вытаращилась на останки гнофке, потом её взгляд задержался на атланте.
— Юри? — произнёс Варда. Туземка указала в направлении, принятом им за восток, и разразилась потоком варангийской тарабарщины.
— Я тебя не понимаю, — прервал её Варда.
— А теперь понимаешь, — сказала она на чистом кернийском.
— Откуда... — начал изумлённый Варда.
Тонкие губы девушки скривились в усмешке.
— Я по-прежнему говорю на своём языке, но мои слова проникают в твои мысли. Такова сила Вулы, шаманки варангов, чужеземец; даже Сарье, при всём её хитроумии, этого не дано!
— Далеко до Юри? — спросил Варда.
— Совсем близко. Но путь извилист, и ты можешь заблудиться. Я знаю, чужеземец, зачем ты здесь, и задержки окажутся роковыми. Если пожелаешь, провожу.
— Прошу тебя, — сказал Варда. — Но... тебе не по душе жертвоприношение?
Вула пожала плечами.
— Мне нет дела до пленницы. Хочу навредить Сарье. Сарья заняла моё место, став и королевой, и первожрицей; она знается со страшными духами Ночи и теперь собралась задобрить Великого Отца Мороза? Нет! Никогда! Ей противостоят шаманка варангов и могучий воин, убивший гнофке, словно какого-нибудь песца!
— Идём! — воскликнул Варда.
— Обожди немного, чужеземец. — Вула выпустила из рук бубен, упавший на мох, сбросила тунику и балахон и выпростала ноги из лаптей. Её глаза дико блуждали.
Варда не испытал ни малейшего соблазна при виде бледной наготы дикарки. Варангийка не обладала долей изящества и чувственности, свойственных атлантийским женщинам. Она была нескладной и плоскогрудой, и от её немытого тела неприятно разило. Смешавшись, Варда отступил на шаг.
— Чего ты хочешь? — пробормотал он.
Вула ухмыльнулась.
— Не пугайся, чужеземец, мне желанен лишь один мужчина, и это Аакер, которого Сарья тоже умыкнула.
Подобрав бубен, она принялась колотить в него ладонью и закружилась в пляске, показавшейся атланту неуклюжей и деревянной. Топоча грязно-розовыми пятками по мху и приседая, Вула визгливо выводила жутковатый, одновременно тягучий и прерывистый, напев. Наконец, свалилась ничком возле трупа гнофке, судорожно затряслась и затихла, будто бесчувственная.
Поднявшись на ноги, шаманка осоловело взглянула на Варду и снова нацепила одежду.
— Сарье придётся плохо, — торжествующе произнесла она охрипшим голосом. — В путь, чужеземец.
Лес вскоре расступился, и Варда и Вула оказались в травяной тундре. Её гнетущее однообразие не нарушалось никакими признаками человеческого жилья, ничем вообще, и Варда был рад, что нашёл проводницу. Его радость сменилась тревогой, когда Вула вдруг повернула на север.
— Разве Юри не на востоке? — спросил он.
— Впереди трясина, — ответила варангийка. — Гиблое место.
Рука Варды словно сама собой легла на крыж меча, но он последовал за Вулой. Внезапно атлант услышал рокочущее чавканье, и в десятке шагов справа над травой вырос гребень — исполинский плавник.
— Во имя Прародителя, что это?! — вскричал Варда.
— Хозяин болота, — сказала Вула. — Пока светит солнце, он прячется в топи, а ночью, когда жижа замерзает, выходит наружу, чтобы убивать. Теперь доверяешь мне, чужеземец?
Варда кивнул. Они пошли дальше...
Глава VII
Наступает ночь
Незаходящее солнце жгло без жалости — даже сквозь лишённые окон стены.
В отделённой от остального дворца полусгнившей перегородкой грязной каморке, где Натари ютилась вместе с двумя рабынями, атлантийская принцесса лежала на подстилке из сена, глотая слёзы. Скверно жилось Натари на чужбине, хоть и, привыкнув к грубой варангийской пище, она ни разу не голодала и была свободна от тяжёлой работы, взваленной на её сожительниц. И за проведённые в неволе месяцы Натари научилась с грехом пополам понимать по-варангийски и узнала об ожидающей её страшной судьбе.
Одна из рабынь, Кундла, пухлое добродушное создание семнадцати лет от роду, сдружилась с принцессой сначала из любопытства, потом из сострадания. Обязанности прачки нередко приводили Кундлу на морской берег, и однажды она согласилась бросить в океан кувшинчик с призывом о помощи. Натари написала послание своей кровью на раздобытом подругой обрывке бересты, служившей варангам для плетения лаптей.
Вторая рабыня относилась к атлантке с безразличием, но это было ничто в сравнении с унижениями, которым подвергала её Сарья. Королева варангов сделала Натари личной прислугой и наслаждалась издевательствами над чужеземной девушкой. Наносить пленнице увечья Сарья не смела — Великий Отец Мороз не призрел бы на ущербную жертву — и за вымышленные провинности секла Натари по ступням своим излюбленным конским бичом. Это причиняло мучительную боль, не оставляя надолго следов. Приходилось принцессе и до упаду танцевать на потеху груботёсаному детине по имени Аакер, делившему с Сарьей ложе, а когда у неё начинали заплетаться ноги, оба обзывали Натари «косолапой кобылой» и кидали в неё объедками.
Неумолимо близился конец. Пролетело короткое северное лето, и, хотя солнце по-прежнему не садилось, на землю варангов наполз холод. Кундла всё чаще горько плакала, обняв Натари. Бежать было невозможно — даже если бы девушке и удалось ускользнуть из дворца, городище Юри окружал высокий кольцевой вал, а прорубленные в нём ворота охраняли бдительные стражи.
Натари встрепенулась, когда кто-то хлопнул её по плечу. Кундла, с покрасневшим от слёз лицом, осела на колени возле принцессы.
— Натари! — простонала она, — солнце... исчезло! Темно!
— Значит, настал мой час, — после короткого молчания смиренно произнесла Натари. — Прощай, Кундла. Не плачь.
— Если бы... я могла что-нибудь сделать!
— Ты сделала достаточно. Кувшинчик, должно быть, затонул. Так решили боги.
— А кто такие боги?
— Боги — они как духи, только гораздо сильнее. В их руках человеческие судьбы.
— Твои боги злые!
— Не говори так. Злыми бывают люди. Вроде Сарьи.
— Будь она проклята! Проклята! — рабыня вскочила и убежала.
***
Жрица — горбатая старуха с изрытым оспинами лицом, в двурогом колпаке — дожидалась вместе с Сарьей в ещё не знакомой Натари дворцовой палате. Они усадили Натари на богато расшитые золотом подушки и, к изумлению принцессы, вымыли ей ноги. Потом они заставили Натари осушить кувшин крепкой варангийской браги, сдобренной какими-то терпкими травами.
От пойла у девушки закружилась голова. Затем головокружение прошло, сменившись воодушевлением. Ничто земное больше не имело значения. Натари была готова — жаждала — умереть из любви к Великому Отцу Морозу.
— Что ты видишь? — донёсся издалека голос Сарьи.
— Гляди, я вижу всех своих умерших сородичей, — запинаясь, произнесла Натари. — Гляди, я вижу моего хозяина, Великого Отца Мороза, сидящего в прекрасном саду. Хозяин, в дивных белых одеждах, с белой бородой, мне улыбается! Он зовёт меня! Гляди, я иду к нему!
Глава VIII
Обряд
Метель кружилась на студёном ветру, облепляла сучья, ткала призрачный узор на хвойном ковре чащи и сгорала в разгонявшем тьму пламени факелов. Натари, обнажённой бредшая впереди сброда варангов, не ощущала ни холода, ни стыда — ступор, вызванный дурманящим пойлом, притупил на время чувства. Сарья и горбатая жрица вели девушку под руки.
Путь был недалёк — лес подступал к стене Юри. Вскоре шествие приблизилось к священному дереву — древней ели с вырезанными на коре колдовскими знаками, проступавшими сквозь свежий снег. Сарья подтолкнула Натари, прислонив её спиной к стволу, и затянула обрядовое песнопение, отдававшееся гулким эхом. Жрица принялась разматывать бечеву.
Натари вдруг опомнилась, задрожала от холода и разрыдалась. В следующее мгновение жрица издала вопль и повалилась. Из её горба торчала стрела.
Пение Сарьи оборвалось на полуслове. Внезапно лес огласился устрашающим рёвом, и по запорошенной белым флёром земле побежал огонь. Он вспыхнул в гуще толпы желтоволосых. Обезумевшие люди с криками падали, катались и корчились, пытаясь сбить пламя. Но горели и хвоя, и самый снег.
Теперь оцепенела Сарья. С отвалившейся челюстью она глазела на смуглокожего чужестранца и шаманку Вулу, вынырнувших из темноты.
— Убей её, чужеземец! — зарычала Вула.
Варда бросился к жертвенному дереву, но путь ему преградил словно выросший из-под земли русобородый великан.
— Аакер! — взвизгнула шаманка.
Атлантийская сталь зазвенела о варангийскую. Враг Варды превосходно владел мечом. Оба норовили снести друг другу голову, нацеливаясь в шею. Аакер ловкими поворотами избегал острия и парировал удары умело, всякий раз отбивая несущийся к лицу клинок. В защите Варда больше отскакивал, нежели кружился, и бил плоско, по возможности плотнее сближаясь с варангом. И тут Аакер совершил промах — попытался завлечь противника в «мельницу», задержав удар Варды серединой меча. Варда ускользнул, присел и на согнутых коленях молниеносным прямым ударом вогнал меч Аакеру в живот почти по самую рукоять.
Варанг заревел, выронил оружие и упал набок на снег, по которому чёрным в полумраке ручьём заструилась кровь. Варда вырвал меч из брюха корчившегося Аакера и, полоснув лезвием по бычьей шее, отсёк голову.
