УНТЕРМЕНШ
Альтернативный финал
1
...Я проснулся от ноющей боли. Она разливалась ноге, от пятки до поясницы.
За прошедшие восемь лет я привык к ней. Днем почти не замечал, она была фоном, а ночью, особенно в непогоду мое колено гудело изматывающе-монотонно, словно внутри медленно ржавел старый механизм.
Я включил свет и посмотрел на часы — два часа ночи. Я взял с тумбочки мазь, натер ногу. После того как вымыл руки, открыл блокнот и добавил к списку дел на завтра зайти в аптеку и заказать еще мазь. Затем снова лег и постарался найти позу, чтобы нога не болела бы так сильно...
Я промучился до утра, а в шесть часов выключил будильник, откинул одеяло и встал, заправил постель — руки сами сделали привычные движения: подвернуть, натянуть, выровнять. Через полминуты кровать выглядела безупречно, словно никто на ней и не спал.
На общей кухне смеялись соседи. Когда я шагнул внутрь, разговоры смолкли, как по команде.
— Доброе утро, — сказал я.
Послышалось несколько глухих ответов, в основном мне отвечали дети. Они еще не научились не замечать меня. В этой неловкой тишине зашуршали газеты; ими мужчины прикрывали лица. Женщины занялись своими делами. Я занял свою очередь к плите. Я знал, что все они сейчас уйдут и вернутся, когда уйду я. Они будут о чем-то говорить вполголоса и обязательно откроют окна. Это была не практическая необходимость, а определенный ритуал — выветрить мое присутствие.
После завтрака я отправился на работу. Путь для обычного человека занял бы десять минут, но я шел с палкой, и время увеличивалось почти вдвое. У проходных уже ждал Белло. Увидев меня, он засуетился и радостно завилял хвостом.
— Дружище! — я потрепал его по рваным ушам. — Ты ждал меня? Ждал? Смотри, что я тебе что принес...
Я достал бумажный кулек и высыпал остатки вчерашнего ужина. Пес жадно набросился на еду.
— Ешь, давай, — я похлопал его по тощей спине. — Ты мой здоровяк. Ну ничего, скоро лето. Откормишься. После зимы всегда тяжело...
Я еще раз погладил пса по голове и пошел к проходной фабрики.
В раздевалке рабочие обсуждали футбольный матч. Я поздоровался и прошел в свой угол — они кивнули в ту сторону, где я был. Я к этому привык так же, как и к тому, что на планерке рядом со мной никто не садился, если были другие свободные места. Я знал свой статус — "спецконтингент". Со мной общались лишь те, кому это было положено по должности.
На производстве я выполнял самые простые, монотонные операции: чистил оборудование, убирался, иногда помогал в ремонте механизмов. Из-за травмы колена и головы у меня был ряд ограничений в работе. Я не мог долго стоять, не мог работать на высоте, носить тяжести, и это воспринималось другими, как поблажка. А поблажка кому? Эсэсовцу и гестаповцу. Я не раз слышал в спину, что «тепло пристроился»...
После работы, в конце дня, если погода была хорошей, я гулял по городу. Казалось, то время, когда все вокруг лежало в руинах, уже далеко, как страшный сон. Строили, конечно, русские. У них это получалось — строить после разрушения. Жаль, что тело нельзя было также отстроить, заново собрать по частям...
Ужинал я в столовой, брал то, что не требовало выбирать, потом опять — комната, порошки, мазь. Ровно в девять я выключал свет, ложился и закрывал глаза, стараясь ни о чем не думать. Особенно о прошлом. О том времени, когда я был молод и здоров, жил в богатом доме на Хорштайнштрассе, ел хорошую еду и пил дорогой коньяк... О жизни на вершине... Теперь я по-другому воспринимал многие вещи, но воспоминания ныли и болели, как мое колено...
Особую горечь мне причиняло то, что могилы родителей и сестры остались в Мюнхене — из-за проклятых янки, теперь это была другая страна. Я не мог поехать туда...
Лейпциг был чем-то похож на Мюнхен. Большой старинный город, достаточный, чтобы затеряться. Здесь можно было найти работу такому, как я. Город поднимался из руин, русские развели здесь бурную промышленную деятельность. Не знаю, хорошая ли это была идея, ведь кусок, который достался им от Германии был не самым жирным, даже наоборот. Тем не менее, они отстраивали старое и строили новое: заводы, фабрики, стадионы, школы. И им как никогда были нужны рабочие руки. Мне же, с моим прошлым, не светило приличное место, поэтому, когда меня приняли на Лейпцигскую светотехническую фабрику, я очень обрадовался. Пусть я был обычным разнорабочим, мой заработок был ниже, чем у других, но зато мне дали от производства комнату, талоны на питание, а еще я мог обращаться за медицинской помощью.
Конечно, был ряд оговорок. Я должен был регулярно посещать политзанятия, поддерживать СЕПГ, а еще раз в два-три месяца отмечаться в Штази.
В начале марта я как раз должен был явиться на беседу со своим куратором. Я постучал в дверь. Послышался ответный отклик, и я шагнул в просторный кабинет, залитый вечерним солнцем.
— Добрый вечер. Извините, я опоздал на десять минут, — сказал я, глядя себе под ноги. — Возле парка оцепили дорогу. Пришлось идти в обход.
Мой куратор из Штази, господин Зоммер — высокий молодой мужчина, чем-то похожий на гвардейца с парадного портрета, указал на стул.
— Ничего страшного. Садитесь. Завтра там открывается летняя концертная площадка. Мы с женой и детьми обязательно пойдем. Будет играть симфонический оркестр. В программе Бетховен, Брамс, Малер... Тоже сходите, — посоветовал офицер, копаясь в бумагах.
— Да, конечно, — ответил я, откашливаясь. Я торопился, и в горле пересохло. Заметив мой кашель, Зоммер предложил воды.
— Шефферлинг... Шефферлинг... Вот, — наконец он нашел нужный документ и посмотрел на меня как-то по-житейски, как смотрят на предмет хлопот и забот. Я не читал, что написано в моем деле, но мог предположить: что-то вроде «физически и психически неполноценен, по состоянию здоровья оперативной ценности не представляет». Говоря проще, я для него был обузой, и контроль за мной носил формальный характер.
— Вы живете по прежнему адресу? — спросил Зоммер. — Бернхард-Гёрингштрассе, шесть?
— Да, — ответил я.
— Работу не меняли?
— Нет.
— Хорошо... Не было ли каких-то странных подозрительных контактов?
— Нет.
— А просто новых контактов?
— Нет. В моей жизни давно не происходит ничего нового, — ответил я, глядя перед собой.
Зоммер сделал какие-то пометки, дал мне подписать лист и закрыл папку.
— Ну а как чувствуете себя, Леонхард? — спросил он. — Как ваше колено?
— Благодарю, все хорошо.
Офицер покачал головой, назначил встречу через три месяца, пожелал хорошего вечера и выписал мне пропуск.
Выйдя на улицу, я поспешил на остановку — автобус ушел у меня из-под носа. Я сел на скамейку и от досады стукнул палкой об асфальт. Ведь я запланировал сегодня еще зайти в аптеку заказать мазь, но теперь график сбился.
На другой стороне дороги остановился автобус, из него вышли люди. Я невольно скользнул взглядом по лицам…
Меня словно пробил электрический ток. В ушах зазвенело, как от близкого взрыва. Острая боль в колене, мучившая с утра, и усилившаяся от ходьбы — внезапно исчезла.
Алеся… Она перешла дорогу и остановилась у витрины, поправляя туфельку, а я не мог оторвать взгляда от ее профиля, знакомого изгиба фигуры. Она убрала волосы привычным жестом, потом вдруг посмотрела на часы и, спохватившись, быстрым шагом направилась куда-то.
Я не поспевал за ней, отставал, но упорно шел вперед, как лунатик, не видя и не слыша ничего вокруг, забыв про колено, палку, не извинялся, если задевал прохожих... Алеся… её движение стало единственным в пространстве, внезапно потерявшем все другие координаты и ориентиры.
Я заметил, как она вошла в кирпичное двухэтажное здание на углу. Но когда я зашел внутрь, ее уже не было.
— Вам помочь? — спросила меня какая-то девушка. Я не сразу ответил ей. Продолжал смотреть по сторонам, тяжело дыша, как после бега. Сердце колотилось.
— Я увидел знакомую. Она зашла сюда, — говорил я в растерянности.
— Это школа. Здесь много посетителей...
Я осмотрелся. В самом деле, школа… Я шагнул к стене с расписанием. Пальцы ещё дрожали от волнения. Я скользнул по листам и остановился на одной из окон в таблице.
— Курсы русского... — сказал я больше себе.
Девушка слегка наклонилась, чтобы посмотреть. В её тоне промелькнуло сомнение:
— Да, это группа для взрослых. Сейчас у них начинаются занятия.
Я повернулся к ней и решительно сказал:
— Я хочу записаться туда. Сейчас.
Девушка насторожилась:
— Но… занятия уже идут шесть месяцев. Вам лучше начать со следующего учебного года, с самого начала. У нас будет набор…
— Мне нужно записаться на этот курс, — я ткнул пальцем в прямоугольник в расписании.
Девушка молчала, как будто изучая меня.
— Ну хорошо. Тогда вам завтра нужно будет написать заявление... И пройти собеседование с преподавателем.
— Я напишу сейчас. Документы у меня с собой.
Ночью боль в колене вернулась с утроенной силой, будто тело, очнувшись, выставило мне счёт за вечернюю пробежку. А еще я почувствовал какое-то неконтролируемое волнение, смесь радости и страха. Я открыл свой блокнот и на новой странице вывел даты занятий, надавил на карандаш и, почти прорезая бумагу, подчеркнул время первого урока. Рядом поставил три восклицательных знака, как будто пытаясь зафиксировать реальность произошедшего.
Зачем я это сделал? Как решился? На что надеялся? А вдруг я обознался?.. Вопросы роились в голове. Ответов не было. Но я знал, что это единственный способ поймать конец той нити, что оборвалась семь лет назад...
2
Пришлось приложить усилия, чтобы меня зачислили на нужный курс. Помогло то, что я немного говорил по-русски еще с войны, и знал французский. Единственное, что я скрыл — что после последнего ранения у меня были проблемы с памятью и речью: часто случались приступы головной боли, когда я и на немецком с трудом мог связать пару слов.
Я сел за последний стол. Здесь была хорошая точка обзора. Я понимал, что русский теперь — это язык друзей. Его изучение приветствовалось и было весьма полезно, но все же я не ожидал, что в классе будет такая разновозрастная толпа. Она давила на меня и вынуждала искать глазами выход.
Когда появилась Алеся и поздоровалась, ей ответил хор голосов. Её взгляд скользнул по рядам и наткнулся на меня. Она застыла на секунду, пальцы сжали ремень сумки. Кто-то из шедших следом подтолкнул ее. Она резко повернулась и пошла к своей парте в первом ряду.
Она была лучшей. Это и неудивительно, учитывая, что русский язык был ее родным. Она отвечала быстро, поправляла других, и учительница, пожилая фрау в старомодном платье и цветочной бутоньеркой на груди, светилась, глядя на неё.
Я тоже смотрел на нее. Между нами было несколько рядов ученических парт и целых восемь лет, но она совсем не изменилась. По-прежнему убирала волосы в высокий пучок на затылке, носила темное платье, держала ровно, по балетному спину и почти не улыбалась… А еще она часто подергивала плечом — она делала так, если нервничала.
Когда занятие закончилось, Алеся даже не ушла — исчезла. В одно мгновение.
Конечно, я и не ждал, что она кинется ко мне на шею. Но и испортить все навязчивым разговором я не хотел. Да и что бы я сказал? «Привет, малышка. Узнала меня? За военные преступления против твоего советского народа мне дали пятнадцать лет, потом амнистировали, и вот я здесь. А сколько отсидела ты за мое преступление? Обсудим это за чашечкой кофе?..»
Бред. Она и слушать бы не стала... Нет, штурм здесь был не нужен. Надо было набраться терпения, дать ей привыкнуть ко мне. У меня был только один шанс, только один патрон.
В первую неделю занятий моя жизнь сузилась до кабинета русского языка. Я старался, насколько это было возможным в моем случае. Сидел над учебником, как над планом боевых действий. Занимался до глубокой ночи, в перерыве на работе, выполнял задания и заучивал слова даже тогда, когда буквы расплывались из-за головной боли. Я терпел шум класса и звонкий голос учительницы, который бил по ушам, как молоток по наковальне.
Весь остальной мир, который и раньше был для меня каким-то однообразным фоном, теперь вовсе перестал существовать. Я механически ел, механически ходил на фабрику и думал об Алесе.
А она... она делала вид, что меня нет. По крайней мере первое время. Но и в ней постепенно что-то ломалось.
Так, спустя пару недель, обычно собранная, она в разговоре с учительницей вдруг могла потерять нить разговора, если я в этот момент всего лишь переложил учебник. Или начинала делать какие-то мелкие ошибки в русском, которые знала в совершенстве. И каждой такой ошибке, как правило предшествовал мимолетный взгляд назад, на мой последний стол. Она раздражалась, злилась, дергала плечом, как будто чувствуя мой взгляд, мои мысли, словно они ползали по ней, как вши.
После месяца нашей безмолвной связи я начал замечать, что тишина, когда я или Алеся говорили, отличается. Не было обычной возни, скрипа стульев, перешептываний. Когда Алеся заходила в класс, с ней по-прежнему здоровались, но теперь еще быстро, как будто неосознанно оглядывались на меня.
Было начало апреля. На занятии разбирали диалог в магазине. Мои знания были весьма скромными по сравнению с другими, хотя этот месяц я занимался, как проклятый, но я никогда не выходил отвечать. И когда прозвучало мое имя, я поднял голову.
— Леонхард, прошу. Давайте попробуйте, — улыбнулась учительница.
— Не думаю, что у меня получится…
— Ну, смелее, я вам помогу. А покупателем будет… Алеся, прошу вас. Помогите нам.
В классе стало совсем тихо. Алеся вышла к доске, как на плаху. Мы встали друг напротив друга.
— Алеся, представьте, что вы пришли в отдел радиотоваров, и вам нужен, допустим, новый радиоприемник.
— Радиоприемник? — спросила Алеся с каким-то страхом.
Я понимал, откуда он взялся. Шум прошлого. Помехи в настоящем. Для меня тоже вся эта лексика к уроку, «диапазон частот», «чистота звука», «наличие помех», — звучала, как протокол допроса и больше ассоциировалась с выбитыми зубами и кровавой мочой на бетонном полу, чем с мирной жизнью.
— Да. Почему нет? — не понимающе спросила фрау Граф. Для нее, как и для всего класса — это был просто диалог.
Алеся произнесла фразу на русском. Ее голос был ровным и сухим, как палка. Она смотрела не на меня, а куда-то сквозь, в район моей шеи:
— Мне нужен радиоприемник с короткими волнами. Чтобы принимал дальние станции...
После паузы я ответил растянуто, почти по слогам, подглядывая в учебник:
— У нас есть… новая модель. Она очень чувствительная. Слышны даже самые слабые сигналы.
— Он надежный? Мне важно, чтобы звук был чистый, и не было… — Алеся на секунду запнулась и добавила: — помех.
— Если настроить его правильно, вы услышите всё, что хотите услышать.
— Сколько он стоит? Я хочу заплатить и уйти.
— Цена дорогая... — ответил я, глядя уже не в учебник, а на её лоб. В тишине класса было слышно, как на задней парте шмыгает носом пожилой господин. — Вы хотите её знать?..
Она молчала. Если бы не тридцать человек вокруг, я бы сказал ей: мне тоже надоела эта идиотская игра, черт возьми!. Посмотри на меня, послушай меня!..
Альтернативный финал
1
...Я проснулся от ноющей боли. Она разливалась ноге, от пятки до поясницы.
За прошедшие восемь лет я привык к ней. Днем почти не замечал, она была фоном, а ночью, особенно в непогоду мое колено гудело изматывающе-монотонно, словно внутри медленно ржавел старый механизм.
Я включил свет и посмотрел на часы — два часа ночи. Я взял с тумбочки мазь, натер ногу. После того как вымыл руки, открыл блокнот и добавил к списку дел на завтра зайти в аптеку и заказать еще мазь. Затем снова лег и постарался найти позу, чтобы нога не болела бы так сильно...
Я промучился до утра, а в шесть часов выключил будильник, откинул одеяло и встал, заправил постель — руки сами сделали привычные движения: подвернуть, натянуть, выровнять. Через полминуты кровать выглядела безупречно, словно никто на ней и не спал.
На общей кухне смеялись соседи. Когда я шагнул внутрь, разговоры смолкли, как по команде.
— Доброе утро, — сказал я.
Послышалось несколько глухих ответов, в основном мне отвечали дети. Они еще не научились не замечать меня. В этой неловкой тишине зашуршали газеты; ими мужчины прикрывали лица. Женщины занялись своими делами. Я занял свою очередь к плите. Я знал, что все они сейчас уйдут и вернутся, когда уйду я. Они будут о чем-то говорить вполголоса и обязательно откроют окна. Это была не практическая необходимость, а определенный ритуал — выветрить мое присутствие.
После завтрака я отправился на работу. Путь для обычного человека занял бы десять минут, но я шел с палкой, и время увеличивалось почти вдвое. У проходных уже ждал Белло. Увидев меня, он засуетился и радостно завилял хвостом.
— Дружище! — я потрепал его по рваным ушам. — Ты ждал меня? Ждал? Смотри, что я тебе что принес...
Я достал бумажный кулек и высыпал остатки вчерашнего ужина. Пес жадно набросился на еду.
— Ешь, давай, — я похлопал его по тощей спине. — Ты мой здоровяк. Ну ничего, скоро лето. Откормишься. После зимы всегда тяжело...
Я еще раз погладил пса по голове и пошел к проходной фабрики.
В раздевалке рабочие обсуждали футбольный матч. Я поздоровался и прошел в свой угол — они кивнули в ту сторону, где я был. Я к этому привык так же, как и к тому, что на планерке рядом со мной никто не садился, если были другие свободные места. Я знал свой статус — "спецконтингент". Со мной общались лишь те, кому это было положено по должности.
На производстве я выполнял самые простые, монотонные операции: чистил оборудование, убирался, иногда помогал в ремонте механизмов. Из-за травмы колена и головы у меня был ряд ограничений в работе. Я не мог долго стоять, не мог работать на высоте, носить тяжести, и это воспринималось другими, как поблажка. А поблажка кому? Эсэсовцу и гестаповцу. Я не раз слышал в спину, что «тепло пристроился»...
После работы, в конце дня, если погода была хорошей, я гулял по городу. Казалось, то время, когда все вокруг лежало в руинах, уже далеко, как страшный сон. Строили, конечно, русские. У них это получалось — строить после разрушения. Жаль, что тело нельзя было также отстроить, заново собрать по частям...
Ужинал я в столовой, брал то, что не требовало выбирать, потом опять — комната, порошки, мазь. Ровно в девять я выключал свет, ложился и закрывал глаза, стараясь ни о чем не думать. Особенно о прошлом. О том времени, когда я был молод и здоров, жил в богатом доме на Хорштайнштрассе, ел хорошую еду и пил дорогой коньяк... О жизни на вершине... Теперь я по-другому воспринимал многие вещи, но воспоминания ныли и болели, как мое колено...
Особую горечь мне причиняло то, что могилы родителей и сестры остались в Мюнхене — из-за проклятых янки, теперь это была другая страна. Я не мог поехать туда...
Лейпциг был чем-то похож на Мюнхен. Большой старинный город, достаточный, чтобы затеряться. Здесь можно было найти работу такому, как я. Город поднимался из руин, русские развели здесь бурную промышленную деятельность. Не знаю, хорошая ли это была идея, ведь кусок, который достался им от Германии был не самым жирным, даже наоборот. Тем не менее, они отстраивали старое и строили новое: заводы, фабрики, стадионы, школы. И им как никогда были нужны рабочие руки. Мне же, с моим прошлым, не светило приличное место, поэтому, когда меня приняли на Лейпцигскую светотехническую фабрику, я очень обрадовался. Пусть я был обычным разнорабочим, мой заработок был ниже, чем у других, но зато мне дали от производства комнату, талоны на питание, а еще я мог обращаться за медицинской помощью.
Конечно, был ряд оговорок. Я должен был регулярно посещать политзанятия, поддерживать СЕПГ, а еще раз в два-три месяца отмечаться в Штази.
В начале марта я как раз должен был явиться на беседу со своим куратором. Я постучал в дверь. Послышался ответный отклик, и я шагнул в просторный кабинет, залитый вечерним солнцем.
— Добрый вечер. Извините, я опоздал на десять минут, — сказал я, глядя себе под ноги. — Возле парка оцепили дорогу. Пришлось идти в обход.
Мой куратор из Штази, господин Зоммер — высокий молодой мужчина, чем-то похожий на гвардейца с парадного портрета, указал на стул.
— Ничего страшного. Садитесь. Завтра там открывается летняя концертная площадка. Мы с женой и детьми обязательно пойдем. Будет играть симфонический оркестр. В программе Бетховен, Брамс, Малер... Тоже сходите, — посоветовал офицер, копаясь в бумагах.
— Да, конечно, — ответил я, откашливаясь. Я торопился, и в горле пересохло. Заметив мой кашель, Зоммер предложил воды.
— Шефферлинг... Шефферлинг... Вот, — наконец он нашел нужный документ и посмотрел на меня как-то по-житейски, как смотрят на предмет хлопот и забот. Я не читал, что написано в моем деле, но мог предположить: что-то вроде «физически и психически неполноценен, по состоянию здоровья оперативной ценности не представляет». Говоря проще, я для него был обузой, и контроль за мной носил формальный характер.
— Вы живете по прежнему адресу? — спросил Зоммер. — Бернхард-Гёрингштрассе, шесть?
— Да, — ответил я.
— Работу не меняли?
— Нет.
— Хорошо... Не было ли каких-то странных подозрительных контактов?
— Нет.
— А просто новых контактов?
— Нет. В моей жизни давно не происходит ничего нового, — ответил я, глядя перед собой.
Зоммер сделал какие-то пометки, дал мне подписать лист и закрыл папку.
— Ну а как чувствуете себя, Леонхард? — спросил он. — Как ваше колено?
— Благодарю, все хорошо.
Офицер покачал головой, назначил встречу через три месяца, пожелал хорошего вечера и выписал мне пропуск.
Выйдя на улицу, я поспешил на остановку — автобус ушел у меня из-под носа. Я сел на скамейку и от досады стукнул палкой об асфальт. Ведь я запланировал сегодня еще зайти в аптеку заказать мазь, но теперь график сбился.
На другой стороне дороги остановился автобус, из него вышли люди. Я невольно скользнул взглядом по лицам…
Меня словно пробил электрический ток. В ушах зазвенело, как от близкого взрыва. Острая боль в колене, мучившая с утра, и усилившаяся от ходьбы — внезапно исчезла.
Алеся… Она перешла дорогу и остановилась у витрины, поправляя туфельку, а я не мог оторвать взгляда от ее профиля, знакомого изгиба фигуры. Она убрала волосы привычным жестом, потом вдруг посмотрела на часы и, спохватившись, быстрым шагом направилась куда-то.
Я не поспевал за ней, отставал, но упорно шел вперед, как лунатик, не видя и не слыша ничего вокруг, забыв про колено, палку, не извинялся, если задевал прохожих... Алеся… её движение стало единственным в пространстве, внезапно потерявшем все другие координаты и ориентиры.
Я заметил, как она вошла в кирпичное двухэтажное здание на углу. Но когда я зашел внутрь, ее уже не было.
— Вам помочь? — спросила меня какая-то девушка. Я не сразу ответил ей. Продолжал смотреть по сторонам, тяжело дыша, как после бега. Сердце колотилось.
— Я увидел знакомую. Она зашла сюда, — говорил я в растерянности.
— Это школа. Здесь много посетителей...
Я осмотрелся. В самом деле, школа… Я шагнул к стене с расписанием. Пальцы ещё дрожали от волнения. Я скользнул по листам и остановился на одной из окон в таблице.
— Курсы русского... — сказал я больше себе.
Девушка слегка наклонилась, чтобы посмотреть. В её тоне промелькнуло сомнение:
— Да, это группа для взрослых. Сейчас у них начинаются занятия.
Я повернулся к ней и решительно сказал:
— Я хочу записаться туда. Сейчас.
Девушка насторожилась:
— Но… занятия уже идут шесть месяцев. Вам лучше начать со следующего учебного года, с самого начала. У нас будет набор…
— Мне нужно записаться на этот курс, — я ткнул пальцем в прямоугольник в расписании.
Девушка молчала, как будто изучая меня.
— Ну хорошо. Тогда вам завтра нужно будет написать заявление... И пройти собеседование с преподавателем.
— Я напишу сейчас. Документы у меня с собой.
***
Ночью боль в колене вернулась с утроенной силой, будто тело, очнувшись, выставило мне счёт за вечернюю пробежку. А еще я почувствовал какое-то неконтролируемое волнение, смесь радости и страха. Я открыл свой блокнот и на новой странице вывел даты занятий, надавил на карандаш и, почти прорезая бумагу, подчеркнул время первого урока. Рядом поставил три восклицательных знака, как будто пытаясь зафиксировать реальность произошедшего.
Зачем я это сделал? Как решился? На что надеялся? А вдруг я обознался?.. Вопросы роились в голове. Ответов не было. Но я знал, что это единственный способ поймать конец той нити, что оборвалась семь лет назад...
2
Пришлось приложить усилия, чтобы меня зачислили на нужный курс. Помогло то, что я немного говорил по-русски еще с войны, и знал французский. Единственное, что я скрыл — что после последнего ранения у меня были проблемы с памятью и речью: часто случались приступы головной боли, когда я и на немецком с трудом мог связать пару слов.
Я сел за последний стол. Здесь была хорошая точка обзора. Я понимал, что русский теперь — это язык друзей. Его изучение приветствовалось и было весьма полезно, но все же я не ожидал, что в классе будет такая разновозрастная толпа. Она давила на меня и вынуждала искать глазами выход.
Когда появилась Алеся и поздоровалась, ей ответил хор голосов. Её взгляд скользнул по рядам и наткнулся на меня. Она застыла на секунду, пальцы сжали ремень сумки. Кто-то из шедших следом подтолкнул ее. Она резко повернулась и пошла к своей парте в первом ряду.
Она была лучшей. Это и неудивительно, учитывая, что русский язык был ее родным. Она отвечала быстро, поправляла других, и учительница, пожилая фрау в старомодном платье и цветочной бутоньеркой на груди, светилась, глядя на неё.
Я тоже смотрел на нее. Между нами было несколько рядов ученических парт и целых восемь лет, но она совсем не изменилась. По-прежнему убирала волосы в высокий пучок на затылке, носила темное платье, держала ровно, по балетному спину и почти не улыбалась… А еще она часто подергивала плечом — она делала так, если нервничала.
Когда занятие закончилось, Алеся даже не ушла — исчезла. В одно мгновение.
Конечно, я и не ждал, что она кинется ко мне на шею. Но и испортить все навязчивым разговором я не хотел. Да и что бы я сказал? «Привет, малышка. Узнала меня? За военные преступления против твоего советского народа мне дали пятнадцать лет, потом амнистировали, и вот я здесь. А сколько отсидела ты за мое преступление? Обсудим это за чашечкой кофе?..»
Бред. Она и слушать бы не стала... Нет, штурм здесь был не нужен. Надо было набраться терпения, дать ей привыкнуть ко мне. У меня был только один шанс, только один патрон.
В первую неделю занятий моя жизнь сузилась до кабинета русского языка. Я старался, насколько это было возможным в моем случае. Сидел над учебником, как над планом боевых действий. Занимался до глубокой ночи, в перерыве на работе, выполнял задания и заучивал слова даже тогда, когда буквы расплывались из-за головной боли. Я терпел шум класса и звонкий голос учительницы, который бил по ушам, как молоток по наковальне.
Весь остальной мир, который и раньше был для меня каким-то однообразным фоном, теперь вовсе перестал существовать. Я механически ел, механически ходил на фабрику и думал об Алесе.
А она... она делала вид, что меня нет. По крайней мере первое время. Но и в ней постепенно что-то ломалось.
Так, спустя пару недель, обычно собранная, она в разговоре с учительницей вдруг могла потерять нить разговора, если я в этот момент всего лишь переложил учебник. Или начинала делать какие-то мелкие ошибки в русском, которые знала в совершенстве. И каждой такой ошибке, как правило предшествовал мимолетный взгляд назад, на мой последний стол. Она раздражалась, злилась, дергала плечом, как будто чувствуя мой взгляд, мои мысли, словно они ползали по ней, как вши.
После месяца нашей безмолвной связи я начал замечать, что тишина, когда я или Алеся говорили, отличается. Не было обычной возни, скрипа стульев, перешептываний. Когда Алеся заходила в класс, с ней по-прежнему здоровались, но теперь еще быстро, как будто неосознанно оглядывались на меня.
Было начало апреля. На занятии разбирали диалог в магазине. Мои знания были весьма скромными по сравнению с другими, хотя этот месяц я занимался, как проклятый, но я никогда не выходил отвечать. И когда прозвучало мое имя, я поднял голову.
— Леонхард, прошу. Давайте попробуйте, — улыбнулась учительница.
— Не думаю, что у меня получится…
— Ну, смелее, я вам помогу. А покупателем будет… Алеся, прошу вас. Помогите нам.
В классе стало совсем тихо. Алеся вышла к доске, как на плаху. Мы встали друг напротив друга.
— Алеся, представьте, что вы пришли в отдел радиотоваров, и вам нужен, допустим, новый радиоприемник.
— Радиоприемник? — спросила Алеся с каким-то страхом.
Я понимал, откуда он взялся. Шум прошлого. Помехи в настоящем. Для меня тоже вся эта лексика к уроку, «диапазон частот», «чистота звука», «наличие помех», — звучала, как протокол допроса и больше ассоциировалась с выбитыми зубами и кровавой мочой на бетонном полу, чем с мирной жизнью.
— Да. Почему нет? — не понимающе спросила фрау Граф. Для нее, как и для всего класса — это был просто диалог.
Алеся произнесла фразу на русском. Ее голос был ровным и сухим, как палка. Она смотрела не на меня, а куда-то сквозь, в район моей шеи:
— Мне нужен радиоприемник с короткими волнами. Чтобы принимал дальние станции...
После паузы я ответил растянуто, почти по слогам, подглядывая в учебник:
— У нас есть… новая модель. Она очень чувствительная. Слышны даже самые слабые сигналы.
— Он надежный? Мне важно, чтобы звук был чистый, и не было… — Алеся на секунду запнулась и добавила: — помех.
— Если настроить его правильно, вы услышите всё, что хотите услышать.
— Сколько он стоит? Я хочу заплатить и уйти.
— Цена дорогая... — ответил я, глядя уже не в учебник, а на её лоб. В тишине класса было слышно, как на задней парте шмыгает носом пожилой господин. — Вы хотите её знать?..
Она молчала. Если бы не тридцать человек вокруг, я бы сказал ей: мне тоже надоела эта идиотская игра, черт возьми!. Посмотри на меня, послушай меня!..
