Глава 1
– ЧТО?!
Собственный голос показался Катарине чужим – сорванным, хриплым, будто воронье карканье над промёрзшим полем. Девушка стояла посреди кабинета графа-отца, которого ей дозволялось называть «милордом» лишь в редкие минуты, когда тот вообще снисходил до того, чтобы заметить её существование. Теперь же он смотрел на неё в упор, как на досадную помеху, которую требовалось устранить с наименьшими потерями.
Граф поморщился, потирая ухо кончиками пальцев, унизанных перстнями.
– Я повторю, – произнёс он с холодной раздельностью, словно нанизывая слова на лезвие кинжала, – и больше прерывать меня не смей. Ты отправишься во владения герцога Волфберри вместо Авроры.
Катарина замерла. В глубине дома пробили напольные часы – семь ударов, тяжёлых, как шаги палача. Она слышала их, но не воспринимала; весь мир сузился до серебристой чернильницы на столе и холёного лица человека, который пятнадцать минут назад впервые за два года позвал её к себе и обрушил на голову эту дикую, нелепую весть.
– Вместо Авроры? – повторила она, собственные губы двигались медленно. – Почему Аврора не отправится сама? Разве не вы, милорд, учили меня, что королевская воля священна, как дыхание Предвечного?
Она намеренно вложила в голос почтительность, тягучую, как патока, и яд, почти неразличимый под слоем мёда. Граф, однако, не был глупцом – он уловил иронию, желваки на его скулах обозначились резче.
– Закрой свой рот, девочка, – устало проговорил мужчина, опускаясь в кресло. Поскрипывание тёмного дерева под его тяжестью прозвучало как финальный аккорд в споре, которого не было. – Ты будешь делать то, что тебе велят. Или я напомню тебе, кто ты есть.
– О, я прекрасно помню, кто я есть, – отозвалась Катарина, уголок её губ дрогнул. – Бастард, отмеченный тьмой. Ошибка, которую благородное семейство предпочло бы стереть с лика земли, но не решилось замарать руки.
Каждое слово она произносила спокойно, даже ласково, делая их тем острее. За пять минут до того, как лакей постучал в дверь её каморки, она сидела на подоконнике, грызла украденное с кухни яблоко и пересчитывала выигрыш за вчерашнюю партию в карты. В городе её знали под именем Птички – и пусть там никто не догадывался, что ловкая девица в поношенном плаще, обыгрывающая заезжих купцов в «Костяного короля», и есть та самая проклятая дочь графа, которую никогда не выводят к гостям. Теперь же её отрывали от привычного, пусть и жалкого существования – и ради чего? Чтобы бросить к ногам человека, подобно кости псу, которого весь запад называл не иначе как с тенью страха?
Герцог Ричард Волфберри. Имя, овеянное слухами, густыми, как ноябрьский туман. Пять лет назад он вернулся с королевской службы, чтобы найти родовое поместье в руинах, а отца и брата – в могиле. Пожар, говорили одни. Тёмная магия, шептали другие. Третьи, самые осторожные, вообще избегали упоминаний о западном герцоге, молясь Богине при звуке его имени. Король наградил его за победу над тёмными силами, но какая женщина в здравом рассудке примет такую награду?
– Аврора не отправится туда, – наконец произнёс граф. – Я не позволю своей дочери стать жертвой неизвестно чего. Этот человек… Волфберри… о нём говорят разное: магия крови, катакомбы… Я не могу отдать ему Аврору.
– А меня, стало быть, можете, – подвела черту Катарина.
Граф не ответил.
Катарина смотрела на него и думала: вот оно, лицо человека, который двадцать лет не замечал тебя, а теперь одаривает своей милостью. Милостью, цена которой – твоя жизнь, свобода, будущее. И всё же… в самой глубине души, где ещё теплился огонёк дерзкого, нерастраченного любопытства, что-то дрогнуло. Пять лет она прозябала в этом доме, невидимая, как пыль под коврами, и единственной её отдушиной были ночные вылазки да краплёные карты в рукаве. Теперь перед ней открылась манящая бездна, полная неизвестности.
– Вы сказали, – произнесла она медленно, – что это также шанс и для меня. Поясните, милорд.
Граф посмотрел на неё с внезапным, почти недоверчивым интересом.
– На западе, – начал говорить мужчина, – тебе не придётся прятаться по углам. Станешь герцогиней – никто не посмеет тыкать пальцем в твоё уродство. Если, конечно, выживешь.
– Если выживу, – повторила Катарина и невесело усмехнулась. – Щедрый дар, милорд. Поистине щедрый.
Девушка замолчала, перебирая в уме всё, что знала о западном герцогстве. Земли на отшибе королевства. Чёрные скалы, серые пустоши, вечные туманы. Поместье Волфберри, наполовину восстановленное после пожара, наполовину всё ещё несущее на себе шрамы огня. И он сам – человек с пепельными волосами, зелёными глазами и репутацией некроманта. Говорили, он красив жуткой красотой, свойственной разве что хищникам и клинкам, вышедшим из-под молота. А ни одна женщина не пробыла в его постели дольше ночи.
Что ж. По крайней мере, скучно не будет.
– Хорошо, – сказала девушка, слово упало в тишину как золотая монета в пустой колодец. – Я согласна.
Граф моргнул. Он явно приготовился к долгой осаде, торгу и угрозам.
– Но у меня есть условие, – продолжила она, прежде чем он успел опомниться. – Вы дадите мне приданое, достойное дочери графа, а не милостыню, которую бросают нищенке. Драгоценности, платья, служанку – и бумагу с вашей подписью, подтверждающую моё происхождение. В конце концов, – Катарина улыбнулась одними губами, – герцог Волфберри может не оценить подделку и тогда разбираться с короной придётся вам, милорд. Боюсь, это будет неловко.
Граф побледнел, затем побагровел. Кулак его сжался на подлокотнике, но голос остался ровным:
– Получишь. Вон.
***
Бежевое платье душило её. Тяжёлая ткань струилась от талии до самого пола, а корсет, затянутый безжалостной рукой служанки, впивался в рёбра с усердием инквизиторского инструмента. Из зеркальной глубины глядела незнакомка: бледное лицо, обрамлённое чёрными локонами, уложенными в замысловатую причёску – башню из кос, шпилек и жемчужных булавок, которая, казалось, существовала отдельно от головы, венчая её подобно короне, украденной с чужого бала.
Она чувствовала себя куклой – фарфоровой красавицей, которая пылится на полках богатых гостиных.
Перед тем как выйти на крыльцо, Катарина бросила взгляд вверх, на окна второго этажа. За толстым стеклом дрогнула тяжёлая портьера цвета винного граната – кто-то отдёрнул её и тут же задёрнул обратно. Мелькнуло и исчезло бледное пятно, должно быть, лицо. Аврора? Или просто служанка, которой приказали проследить, чтобы нежеланная дочь всё-таки уехала? Катарина не успела разглядеть. Только колыхнувшаяся ткань и пустота, застывшая с немым равнодушием дорогого стекла.
Девушка шумно выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Не попрощаются. Что ж, стоило ли ожидать иного? Птичка упорхнула из клетки, а вернее, её вышвырнули, захлопнув дверцу за спиной. И пернатые обитатели дома, оставшиеся в золотых прутьях, сделали вид, что не заметили потери.
Карета ждала у парадного крыльца. Экипаж был старым, из тех, что графский дом использовал для хозяйственных нужд, но сегодня его отмыли и наскоро украсили фамильным гербом – серебряный ворон, пронзённый стрелой. Катарина подобрала юбки, шагнула на подножку. В последний миг, уже стоя одной ногой в тёмном нутре экипажа, она обернулась. Граф стоял на крыльце, прямой, как алебарда, и смотрел на неё без тени тепла.
– Не делай глупостей, – произнёс он. – Помни: ты теперь лицо нашего рода. Испортишь всё – и да поможет тебе Богиня, потому что я не помогу.
– Разумеется, милорд, – отозвалась Катарина с церемонным полупоклоном. – Я запомню ваше благословение.
Дверца захлопнулась. Кучер причмокнул губами, вожжи дрогнули, и пара гнедых кобыл тронулась с места. Карета качнулась, гравий захрустел под колёсами. Катарина откинулась на спинку сиденья, обитого вытертым бархатом. Несколько мгновений девушка сидела неподвижно, глядя в потолок, а потом скривила губы и тихо, передразнивая интонацию графа, произнесла:
– «Не делай глупостей, помни – ты лицо рода, испортишь всё – и я не помогу». Тьфу. Простите, милорд, я непременно буду паинькой. Буду кланяться, улыбаться и помалкивать, пока ваш драгоценный герцог не решит, что я сгожусь разве что на растопку камина. – Она фыркнула и добавила, уже без шёпота, с мрачным удовольствием:
– Старый идиот.
Катарина вздохнула. Представление было окончено; зрители остались позади. Можно наконец перестать изображать покорную девицу.
Первым делом она стянула перчатки, швырнула их на противоположное сиденье. Потом запустила пальцы в волосы и принялась выдёргивать шпильки одну за другой. Жемчужные булавки летели на пол с тихим стуком; за ними последовали гребни, шёлковые ленты. Причёска, на сооружение которой ушло два часа и все нервы служанки, рассыпалась за пять минут – тяжёлые чёрные волны хлынули на плечи, заструились по спине, и Катарина, зажмурившись от удовольствия, запустила в них пальцы, массируя кожу головы.
– Так-то лучше, – пробормотала она.
Затем настал черёд корсета. Эта пытка была посерьёзнее: шнуровка затягивалась сзади и завязывалась хитроумным узлом, который сама Катарина, извернувшись, как цирковая змея, едва сумела нащупать. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем узел поддался, и ещё пять – прежде чем шнуровка ослабла достаточно, чтобы можно было вдохнуть полной грудью. Катарина застонала от облегчения, когда рёбра наконец перестали сжиматься в тисках.
За окном проплывали убранные поля. Сентябрь стоял сухой и прозрачный; небо, бледно-голубое в зените, к горизонту выцветало до серебристого. Карета катила на запад, с каждым оборотом колёс знакомый мир оставался позади, а впереди вырастало нечто неведомое, зыбкое, как мираж над болотом.
Катарина прикрыла глаза.
Глава 2
Ричард Волфберри двигался в отточенном, выверенном ритме – клинок в его руке описывал сверкающие дуги, рассекал воздух с тихим, свистящим звуком, и невидимый противник отступал, пятился, падал, разрубленный надвое. Ещё робкое утреннее солнце золотило пепельные волосы герцога, скользило по обнажённым предплечьям. Он тренировался уже час, а может, и два – время в такие минуты переставало существовать, уступая место чистому, незамутнённому движению.
Клинок взлетел. Замер. Опустился.
Тишина.
Ричард перевёл дыхание, чувствуя, как жжение в мышцах сменяется привычной, почти приятной усталостью. Меч – старый друг, верный и бессловесный, прошедший с ним и королевскую гвардию, и бесчисленные стычки, и тёмную, безымянную битву, о которой он предпочитал не вспоминать.
Он знал, что за спиной стоит дворецкий уже как минимум минут десять. Почтенный мистер Грейвз, служивший ещё его отцу, а до того – его деду, стоял на месте с упорством человека, которому предстояло сообщить дурную весть, но не находилось для этого подходящего момента. Его чёрный сюртук сливался с тенью старого тиса, под которым тот стоял, и только белый платок в нагрудном кармане выделялся, точно сигнальный флаг.
Ричард медленно опустил меч остриём вниз, уперев его в землю, и произнёс, не оборачиваясь:
– Говорите, Грейвз. Вы стоите у меня над душой с тех пор, как я начал третий круг. До сих пор вы не издали ни звука, но ваше молчание орёт громче любой трубы.
Дворецкий прокашлялся.
– Прошу прощения, Ваше Сиятельство. Я не хотел прерывать ваших занятий. Однако же осмелюсь доложить: карета леди Авроры прибудет с минуты на минуту. Кучер уже миновал восточные ворота, как сообщил мне сторожевой пост.
Ричард не шевельнулся. Солнце скользнуло по лезвию меча, и по саду пробежал зайчик – быстрый, нервный.
– И? – спросил мужчина, не поворачивая головы.
– Я хотел бы осведомиться, – осторожно продолжил Грейвз, – не желает ли Ваше Сиятельство лично встретить невесту? Это было бы… уместно. С точки зрения этикета.
В голосе дворецкого звучала тщательно дозированная почтительность, приправленная лёгкой укоризной – ровно в той пропорции, какую позволял себе старый слуга, вырастивший два поколения хозяев.
– Нет, – ответил герцог коротко.
Дворецкий кашлянул снова.
– Простите, Ваше Сиятельство, но…
– Я сказал – нет, – повторил Ричард, на сей раз голос его прозвучал холоднее. – У меня нет желания изображать гостеприимного хозяина перед женщиной, которую в глаза не видел и которую мне отправили с высочайшего соизволения, точно подачку. Король полагает, что брак – это цепь, дабы я не покидал это место и не лез в его политику.
Он замолчал. Пальцы сильнее сжали рукоять меча. Мысль о королевском «подарке» жгла его уже вторую неделю – с того дня, как из столицы прибыл гонец с королевским указом, написанным на гербовой бумаге, с вензелями и сургучной печатью. «За доблесть, проявленную в битве с порождениями тьмы… наградить… союзом с благородным домом…». Каждое слово в том указе было гвоздём, забитым в его свободу. Герцог стал разменной монетой в политической игре.
Жена.
Смешно.
– Ваше Сиятельство, – вновь заговорил дворецкий. – Я понимаю ваши чувства. Но леди Аврора не виновата в решении короля. Она тоже оказалась…
– Она тоже оказалась пешкой, – оборвал его Ричард, – но мне от этого не легче.
Со стороны восточных ворот неожиданно раздался громкий лай.
Ричард быстро обернулся.
Лай был громким, захлёбывающимся – так лают гончие, когда чуют либо добычу, либо чужого. Из псарни, что располагалась за восточным крылом, собаки сбегали уже не в первый раз: сколько бы он ни приказывал чинить вольеры и менять замки, проклятые животные неизменно находили лазейку. Обычно он только мрачно усмехался, глядя на их проделки, – но не сегодня.
Сегодня он выпустил Рубина.
Старая такса, седая на морде, с рубцом на боку – памятью о страшном пожаре пятилетней давности. Щенком её взяла мать, леди Элинор, и после её гибели пёс остался единственным живым существом в поместье, которого Ричард любил. Рубин был стар, глуховат на одно ухо и почти слеп – он не мог убежать или защититься. А три гончих из псарни, дорвавшись до свободы, вполне могли загрызть его, приняв за дичь.
Ричард сорвался с места.
Гравий полетел из-под сапог. Меч он так и не выпустил из рук – клинок сверкал в утреннем свете, и дворецкий, провожая его взглядом, тихо произнёс молитву. Герцог бежал через сад, огибая кусты роз, облетевшие и увядшие по осени, через арку, увитую плющом и старый внутренний двор – туда, где за поворотом открывались ворота, и где, судя по нарастающему лаю, происходило нечто невообразимое.
Он вылетел на открытое пространство перед воротами, замер.
Карета с гербом ворона стояла у крыльца. Дверца была распахнута, на подножке, ещё не успев сойти на землю, стояла высокая девушка в дорогом бежевом платье, которое сидело на ней как-то неправильно – слишком свободно, точно корсет был распущен. На руках она держала Рубина.
Такса дрожала всем телом, прижавшись к незнакомке и мелко-мелко трясла хвостом, спрятанным под брюхо. Вокруг них бегали три гончих из псарни: двое чёрных и одна рыжая. Они вертелись на месте, припадали на передние лапы, махали хвостами и гавкали.
Девушка смотрела на них сверху вниз, лицо её выражало не страх, а лёгкую, почти брезгливую досаду.
– А ну-ка, пошли прочь, – проговорила она звонко и строго. – Обижаете маленьких, так ещё и дорогу загораживаете. Кыш! Кому говорят!
