Хрупкое безупречное творение природы, которое прекрасно знало о своей безупречности.
Абсолютно цыганский, пусть и чёрный, наряд, состоявший из пышной юбки, открывающей лишь длинные ступни и тонкие щиколотки, с воланами по подолу и шёлковой блузы, которая не застёгивалась на пуговицы, а всего лишь завязывалась двумя своими концами вокруг серебряного кольца, открывая и живот, и ложбинку между не слишком большими, но высокими грудями, с воланами на концах рукавов, закрывавших руки лишь до локтей, смотрелся на ней абсолютно естественно, словно в ней не было и капли славянской крови. А множество серебряных браслетов, надетых ею на щиколотки и запястья, позвякивавших при каждом её шаге, не смотрелись вычурно, а лишь дополняли остальной облик, как и большие серебряные серьги-кисти с капельками агатов в ушах, и несколько больших драгоценных подвесок и ожерелий на шее — как-то ей удалось их так искусно друг к другу подобрать. Замёрзнуть ей не грозило: здесь, на территории замка, лишь на эту ночь нарушая природные законы Велес искусственно создал тёплую погоду. И она этим умело воспользовалась, одевшись и неся себя так, что у всех дух захватывало.
Мельком заметил, как пристально на девушку смотрит Велес. Для меня не были секретом чувства, которые он испытывал, наблюдая за ней, пусть он и думал иначе. Мне было прекрасно известно, что ему тяжело видеть её, уже совсем взрослую, прошедшую Посвящение, когда до этого не имел права даже приблизиться к ней из-за клятвы, и теперь не имея права открыть девочке правду. Единственное, что ему оставалось — это надеяться, что его многоходовка сработает. Я думал, что она запоёт, но Ратори удивила, встав посреди сцены, подняв руки вверх и изогнув гибкое стройное тело в позе, которая явно показывала, что цыганка собирается танцевать. А потом она вдруг действительно запела на чистом немецком, почти без акцента, низким, переливчатым грудным голосом, бархатом разлившимся над притихшей толпой:
«Furst Iwan Warankoff war einst ein Millionar
„Hei“, sprach Furst Warankoff, „das ist schon lange her…“»***
Две тягучих строчки, и она сорвалась в пляс. Она пела, завораживая своим голосом, и вместе с тем околдовывала своими движениями, которым вторил художественный перезвон серебра, то двигаясь с невозможной гибкостью и резвостью, то растягивая плавные движения, причудливо, но очень гармонично и искусно сплетая в один танец элементы русского народного, цыганского и классического танца. И при этом у неё даже дыхание не сбивалось! Она играла с чувствами зрителей, томила, заигрывала, заставляла то затаить дыхания, то пуститься вскачь сердца, безупречно владея и голосом, и телом, и совершенно не получалось всерьёз верить, что перед нами сейчас смертное существо. Ей было подвластно заворожить даже богов, собравшихся здесь в эту ночь! Да что там богов, равнодушными не смогли, кажется, остаться даже самые «замороженные» из нас — вон какими взглядами на неё смотрят те же Елена, Кощей, Златослава, княжна Романова и так далее. Более осмысленными, чем остальные, но всё же! Всё это я замечал лишь вскользь, нечаянно, больше по привычке, когда невольно скользил по окружающим взглядом, следя за перемещениями юной Вороновой по сцене. От девушки с ледяной маской равнодушия на лице сейчас не осталось и следа!
Когда она замерла, вытянув последнюю ноту и выдержав мгновение в финальной точке, а после склонилась в почти что шутовском поклоне, раскину руки в стороны и чуть отведя назад, но выставив одну ногу вперёд, чтобы согнуть лишь другую, приседая, толпа разом выдохнула, а я, сбросив наваждение, которому безо всякого колдовства поддался как и все, окинул взглядом зрителей и заметил зачарованно-предвкушающий взгляд Баюна. Этот его взгляд мне был знаком. В этого красавца с безупречной галантностью и всепобеждающей кошачьей харизмой, подаренной его второй ипостасью и внутренней сутью, была влюблена добрая часть наших адепток. А если он хотел, то мог сразить наповал и ту, кто и не думала до этого влюбляться, но привлекла его внимание. И сейчас он явно наметил себе очередную жертву будущего обольщения. «Пташку», как он называл завоёванных им интереса и забавы ради девиц, каким-то образом всегда умудряясь сделать так, чтобы ни одна не оставалась на него обиженной даже после расставания.
Вновь переведя взгляд на Ратори, спускавшуюся со сцены так невозмутимо, словно не она только что полностью овладела сердцами и умами всех присутствующих на время своего танца, я усмехнулся и покачал головой, мысленно отмечая: «Нет, Баюн, эта девушка не твоего полёта. Таких как ты, что-то мне подсказывает, она ест на завтрак. И я с удовольствием понаблюдаю, как ты обломаешь об неё свои зубы». У меня всегда вызывали стойкую неприязнь те, кто так, как он, пользовались девушками, а учитывая, что я знал, как этот так называемый профессор поступил со своим сыном, он был неприятен мне вдвойне. Но долго думать о нём я не собирался. Толпа постепенно приходила в себя и, судя по лицам юношей, многим из них увиденное сегодня ещё долго не даст спокойно спать по ночам! Эта мысль даже позабавила. Эх, молодость…
Ратори.
Когда выступления закончились я даже испытала смутное облегчение. Теперь, когда «официальная часть программы» закончилась, можно было отойти куда-нибудь подальше, к тем же столам, и, как метко выразилась Елена, притвориться частью интерьера. Уходить было нельзя, это, как мне сказали, было бы неуважением к Велесу, которое я пока не видела ни причин, ни смысла проявлять, но можно было стать незаметной. Это ведь не светский раут, едва ли я буду кому-нибудь здесь нужна. Меня даже не знает никто почти.
Ядде, которая, кстати, очень красиво и трогательно спела какую-то песню о бравых воинах, аккомпанируя себе скрипкой, пыталась было вовлечь меня в общее веселье с танцами под народную весёлую музыку и народными же играми, исполняемую мавками, но очень скоро поняла, что это бесполезно и ушла веселиться сама. Я только облегчённо выдохнула. Мне это и нужно было — остаться одной. И меня не мало удивило, когда ко мне подошла… Елена.
— Знаю, ты не хочешь ни с кем разговаривать, а хочешь пить медовуху в одиночестве и вообще в свою кровать, но нужно поговорить, — произнесла она в ответ на вопросительно заломленную мною бровь.
— Говорите, профессор, — кивнула я.
На неё злиться не получалось. Едва ли такая, как она, нарушила бы мой относительный покой, если бы не собиралась поговорить о чём-то действительно важном.
— Многие осудят меня за то, что я собираюсь тебе рассказать, — обычно люди, произнося такую фразу, проявляют хотя бы мелкие признаки нервозности, но в Елене этого не было. Видимо, ей было глубоко всё равно на то, что там подумают о ней другие, что заставляло меня проникаться к ней всё большим расположением. Даже удивительно. Чем дольше я здесь нахожусь, тем больше находится людей, которые вызывают у меня симпатию, хотя прежде общество как правило вызывало у меня умеренное раздражение. Неужели желание, которое я раз в год доверяла свече, наконец исполнилось? — Они собирались сделать так, чтоб ты узнала об этом позже, когда обживёшься здесь. Мол, на тебя и так многое навалилось и так далее. Но мне было видение, что лучше будет, если ты узнаешь это сейчас. Ты одна из четырёх Ветвей Древа Жизни. Сейчас объясню. У Древа Жизни, как и у любого Древа, есть Корни, Ствол и Ветви. Ствол, основа — это Род, создатель всех богов. Корни — это боги. Ветви — это те, кто населяют четыре измерения. Но среди этих ветвей есть четыре основных — сами измерения. И они находят своё отражение в смертных, которых избирает Древо. Это всегда одна и та же душа, перерождающаяся в разных телах. Прошлая Ветвь Яви, Вальпурга, семнадцать лет назад погибла при неизвестных нам обстоятельствах. Теперь ты переродилась в Ратори Воронову. До этого твоя кровь иллюзией принимала вид обычной благодаря стараниям твоей тёти, но сейчас в этом уже нет необходимости и если ты, допустим, уколешь палец, то увидишь, что по твоим венам и артериям течёт густая коричневая жидкость. Это сок Древа Жизни.
— А им всем там не кажется, что этого всего многовато на одну семнадцатилетнюю девушку? — саркастически хмыкнула я. — Это ж мне теперь, получается, вообще умирать противопоказано как можно дольше, а убить меня будут пытаться обязательно.
— Это не боги решают, — равнодушно пожала плечами Елена. — В новую Воронову из-за поступка твоих родителей должна была переродиться очень сильная душа, а куда уж сильнее? Велес может отслеживать перерождения, будучи богом дорог, в том числе дорог между мирами, мои родители как хранители Нави и я как её Ветвь тоже, равно как Морена и Чернобог как её боги, но не мы решаем, кому и в кого перерождаться. Как три сестры-пряхи, прядущие судьбу, Морена, Макошь и Жива, не создают судьбы, а лишь следят, чтобы её вероятности, между которыми выбирают сами смертные, плелись в том количестве, в котором надо, и так, как было предписано, вовремя обнулялись, не будучи выбранными и сплетались в единое полотно. Какими будут вероятности и каким будет перерождение решает Единосущий, тот, кто создал таких, как Род и Вселенную в принципе со всеми её законами, а из чего исходит в своих решениях он никому не известно. Даже Род не является абсолютно всевластным хозяином в созданной им системе измерений, он лишь её Держатель и Творец. Единосущий решил, что ты будешь и Ветвью, и старшим ребёнком старшего из Рода Вороновых, значит так надо. Дальше всё зависит от твоего выбора вероятностей. Но сейчас не об этом. Знаешь, зачем я рассказываю тебе всё это именно сейчас?
— Зачем? — послушно поинтересовалась я.
Про Корни, про Ветви, про Творца и Держателя Рода, про Единосущего, про вероятности, выбором которых ограничивается свобода выбора любого, кто существует, и так далее я уже не раз слышала от дяди. Раньше я не воспринимала всё это в серьёз, лишь принимала, что в это верит дядя и отмечала для себя как один из самых логичных из услышанных мной когда-либо вариантов того, как устроено мироздание, а теперь вот оказывалось, что это действительно правда. Но то, что я одна из четырёх Ветвей создавало у меня претензии к Единосущему. Да, я всего лишь смертная, а он всемогущее и всезнающее существо, знаю. Но это ведь не означает, что я не могу быть недовольной его решениями! Да, скорее всего всё так и должно по каким-то причинам быть, но мне-то от этого не легче! Я никогда не желала себе подобной ответственности, от неё одни проблемы! Как жаль, что недовольной я могу быть сколько угодно, а выбора у меня всё равно нет… Чёрт, как же мне надоели все эти игры высших сил! А это я о них только третий день знаю!
— Затем, чтобы предостеречь от ошибки, которую совершили мы трое: я, как Ветвь Нави, Злата, Хозяйка Медной Горы, как Ветвь Прави, и Яга, как Ветвь Слави, — вздохнула Елена. — Все мы когда-то страдали отсутствием доверия к людям, что было объяснимо нашей историей, но не учитывали одного — то, что мы Ветви, делает нас проводниками, связующими звеньями между измерениями. И нам всем нужна опора. Две опоры как минимум. Этими опорами являются близкие нам люди. Одного дяди тебе не хватит, сразу говорю. Мы когда-то это не учли и это привело к тому, что мы стали похожи на свои измерения. Я почти мертва, пусть и хожу, дышу и говорю, во мне почти нет ничего живого. Злата помешана на порядке и ничего не может с собой поделать, ведь Правь — измерение законов и правил. Яга, через которую из Слави во все измерения течёт сила и энергия, не может контролировать собственное колдовство без очень мощных артефактов и это неизлечимо. Твоя участь может быть хуже всего. Явь — измерение беспорядка, разрозненности, слишком переменчивое, будучи центральным измерением между тремя другими. Вальпурга в своё время чуть не сошла с ума, но вовремя спохватилась. Моё видение говорило, что в этом перерождении тебе лучше быть предупреждённой заранее, безумная Воронова — это слишком опасно, сама понимаешь. Я понимаю, почему ты отталкиваешь Ядде, но она один из самых лучших вариантов. Если не хочешь подставлять её, ты можешь выбрать нас. Мы четверо, если считать тебя в прошлом перерождении, будучи на энергетическом уровне фактически сёстрами, однажды, осознав свою ошибку, решили сблизиться. Такой вариант показался нам самым логичным. В общем, думай, как сочтёшь нужным поступить, но помни — одного дяди тебе не хватит точно. Можешь считать нас четверых досками, переложенными между лужами, разъединяющими четыре измерения. И если одна из этих досок будет опираться лишь на одну опору, она очень скоро упадёт, даже если там будет гвоздь — выдернет его под давлением собственного веса.
Сказав это, она ушла, оставив меня в лёгкой прострации. Н-да-а-а-а-а… Всё ещё печальнее, чем я думала. Голова гудела от полученной информации. Ядде была самым логичным выбором. Однако было одно «но». Если однажды колдуны крови узнают о нашей с ней связи, они конечно же постараются её убрать. Вот только в первую очередь или сначала сосредоточатся на дяде, как на более близком мне в плане привязанности существе, зависело от того, станем ли мы с Ядде близки. Как там сказала Макошь на счёт безумия одного духовного близнеца при гибели другого? «Бывали случаи…». Это совсем не то что «обязательно сходили с ума». И колдунам крови будет логичнее сначала попытаться устранить моего дядю, если мы с Ядде останемся друг другу чужими, ведь смерть единственного близкого мне существа подкосит мой рассудок с наибольшей вероятностью. В том, что дядя им не по зубам, я была абсолютно уверена. И по всему выходило, что Ядде от дружбы со мной разумнее всего будет всё же беречь. Но сближаться с Ягой, Златославой и Еленой… Почему-то эта идея отдавала фальшью. Ощутив, как от таких размышлений моя усталость становится всё сильнее, я решила подумать об этом позже и отпила медовухи из взятого со стола кубка.
В голове вдруг мелькнула мысль, позабавившая меня. Елена сказала, что энергетически все Ветви являются сёстрами, так? И Ядде фактически моя сестра. И при этом Ядде дочь Яги. То есть выходит, что мать моей сестры моя сестра… Я не удержалась и прыснула в кулак, до того смешным и абсурдным мне это показалось. Боги, ну какая же казалось бы чушь! И тем не менее эта чушь является фактом! Да уж, похоже теперь, когда я оказалась среди колдунов с их странными понятиями о родстве, мире и так далее, пора бы просто принимать всё как факт, не пытаясь найти логику!
Какое-то время мне удавалось просто наблюдать за толпой, наслаждаясь одиночеством, но долго моё «счастье» не продлилось.
— Что ж такая красивая девушка и одна в праздник, ни с кем не веселится? — пробасили за моей спиной.
От неожиданности я, не услышавшая за своими размышлениями, что совершенно не было свойственно мне и оправдывалось лишь усталостью и передозировкой информации, как ко мне кто-то подходит, среагировала рефлекторно. Сначала сообразило тело, а мозг подключился уже тогда, когда я держала кинжал у горла подошедшего, выхваченный из ближайшего тайника в юбке. Осознав, что опасности никакой нет, убрала оружие обратно и мрачно посмотрела на мужчину, который показался мне смутно знакомым, как будто уже где-то его видела, но совсем мельком. Высокий, широкоплечий, русоволосый, с короткой бородкой и голубыми глазами — эдакий классический русский богатырь.
Абсолютно цыганский, пусть и чёрный, наряд, состоявший из пышной юбки, открывающей лишь длинные ступни и тонкие щиколотки, с воланами по подолу и шёлковой блузы, которая не застёгивалась на пуговицы, а всего лишь завязывалась двумя своими концами вокруг серебряного кольца, открывая и живот, и ложбинку между не слишком большими, но высокими грудями, с воланами на концах рукавов, закрывавших руки лишь до локтей, смотрелся на ней абсолютно естественно, словно в ней не было и капли славянской крови. А множество серебряных браслетов, надетых ею на щиколотки и запястья, позвякивавших при каждом её шаге, не смотрелись вычурно, а лишь дополняли остальной облик, как и большие серебряные серьги-кисти с капельками агатов в ушах, и несколько больших драгоценных подвесок и ожерелий на шее — как-то ей удалось их так искусно друг к другу подобрать. Замёрзнуть ей не грозило: здесь, на территории замка, лишь на эту ночь нарушая природные законы Велес искусственно создал тёплую погоду. И она этим умело воспользовалась, одевшись и неся себя так, что у всех дух захватывало.
Мельком заметил, как пристально на девушку смотрит Велес. Для меня не были секретом чувства, которые он испытывал, наблюдая за ней, пусть он и думал иначе. Мне было прекрасно известно, что ему тяжело видеть её, уже совсем взрослую, прошедшую Посвящение, когда до этого не имел права даже приблизиться к ней из-за клятвы, и теперь не имея права открыть девочке правду. Единственное, что ему оставалось — это надеяться, что его многоходовка сработает. Я думал, что она запоёт, но Ратори удивила, встав посреди сцены, подняв руки вверх и изогнув гибкое стройное тело в позе, которая явно показывала, что цыганка собирается танцевать. А потом она вдруг действительно запела на чистом немецком, почти без акцента, низким, переливчатым грудным голосом, бархатом разлившимся над притихшей толпой:
«Furst Iwan Warankoff war einst ein Millionar
„Hei“, sprach Furst Warankoff, „das ist schon lange her…“»***
Две тягучих строчки, и она сорвалась в пляс. Она пела, завораживая своим голосом, и вместе с тем околдовывала своими движениями, которым вторил художественный перезвон серебра, то двигаясь с невозможной гибкостью и резвостью, то растягивая плавные движения, причудливо, но очень гармонично и искусно сплетая в один танец элементы русского народного, цыганского и классического танца. И при этом у неё даже дыхание не сбивалось! Она играла с чувствами зрителей, томила, заигрывала, заставляла то затаить дыхания, то пуститься вскачь сердца, безупречно владея и голосом, и телом, и совершенно не получалось всерьёз верить, что перед нами сейчас смертное существо. Ей было подвластно заворожить даже богов, собравшихся здесь в эту ночь! Да что там богов, равнодушными не смогли, кажется, остаться даже самые «замороженные» из нас — вон какими взглядами на неё смотрят те же Елена, Кощей, Златослава, княжна Романова и так далее. Более осмысленными, чем остальные, но всё же! Всё это я замечал лишь вскользь, нечаянно, больше по привычке, когда невольно скользил по окружающим взглядом, следя за перемещениями юной Вороновой по сцене. От девушки с ледяной маской равнодушия на лице сейчас не осталось и следа!
Когда она замерла, вытянув последнюю ноту и выдержав мгновение в финальной точке, а после склонилась в почти что шутовском поклоне, раскину руки в стороны и чуть отведя назад, но выставив одну ногу вперёд, чтобы согнуть лишь другую, приседая, толпа разом выдохнула, а я, сбросив наваждение, которому безо всякого колдовства поддался как и все, окинул взглядом зрителей и заметил зачарованно-предвкушающий взгляд Баюна. Этот его взгляд мне был знаком. В этого красавца с безупречной галантностью и всепобеждающей кошачьей харизмой, подаренной его второй ипостасью и внутренней сутью, была влюблена добрая часть наших адепток. А если он хотел, то мог сразить наповал и ту, кто и не думала до этого влюбляться, но привлекла его внимание. И сейчас он явно наметил себе очередную жертву будущего обольщения. «Пташку», как он называл завоёванных им интереса и забавы ради девиц, каким-то образом всегда умудряясь сделать так, чтобы ни одна не оставалась на него обиженной даже после расставания.
Вновь переведя взгляд на Ратори, спускавшуюся со сцены так невозмутимо, словно не она только что полностью овладела сердцами и умами всех присутствующих на время своего танца, я усмехнулся и покачал головой, мысленно отмечая: «Нет, Баюн, эта девушка не твоего полёта. Таких как ты, что-то мне подсказывает, она ест на завтрак. И я с удовольствием понаблюдаю, как ты обломаешь об неё свои зубы». У меня всегда вызывали стойкую неприязнь те, кто так, как он, пользовались девушками, а учитывая, что я знал, как этот так называемый профессор поступил со своим сыном, он был неприятен мне вдвойне. Но долго думать о нём я не собирался. Толпа постепенно приходила в себя и, судя по лицам юношей, многим из них увиденное сегодня ещё долго не даст спокойно спать по ночам! Эта мысль даже позабавила. Эх, молодость…
Ратори.
Когда выступления закончились я даже испытала смутное облегчение. Теперь, когда «официальная часть программы» закончилась, можно было отойти куда-нибудь подальше, к тем же столам, и, как метко выразилась Елена, притвориться частью интерьера. Уходить было нельзя, это, как мне сказали, было бы неуважением к Велесу, которое я пока не видела ни причин, ни смысла проявлять, но можно было стать незаметной. Это ведь не светский раут, едва ли я буду кому-нибудь здесь нужна. Меня даже не знает никто почти.
Ядде, которая, кстати, очень красиво и трогательно спела какую-то песню о бравых воинах, аккомпанируя себе скрипкой, пыталась было вовлечь меня в общее веселье с танцами под народную весёлую музыку и народными же играми, исполняемую мавками, но очень скоро поняла, что это бесполезно и ушла веселиться сама. Я только облегчённо выдохнула. Мне это и нужно было — остаться одной. И меня не мало удивило, когда ко мне подошла… Елена.
— Знаю, ты не хочешь ни с кем разговаривать, а хочешь пить медовуху в одиночестве и вообще в свою кровать, но нужно поговорить, — произнесла она в ответ на вопросительно заломленную мною бровь.
— Говорите, профессор, — кивнула я.
На неё злиться не получалось. Едва ли такая, как она, нарушила бы мой относительный покой, если бы не собиралась поговорить о чём-то действительно важном.
— Многие осудят меня за то, что я собираюсь тебе рассказать, — обычно люди, произнося такую фразу, проявляют хотя бы мелкие признаки нервозности, но в Елене этого не было. Видимо, ей было глубоко всё равно на то, что там подумают о ней другие, что заставляло меня проникаться к ней всё большим расположением. Даже удивительно. Чем дольше я здесь нахожусь, тем больше находится людей, которые вызывают у меня симпатию, хотя прежде общество как правило вызывало у меня умеренное раздражение. Неужели желание, которое я раз в год доверяла свече, наконец исполнилось? — Они собирались сделать так, чтоб ты узнала об этом позже, когда обживёшься здесь. Мол, на тебя и так многое навалилось и так далее. Но мне было видение, что лучше будет, если ты узнаешь это сейчас. Ты одна из четырёх Ветвей Древа Жизни. Сейчас объясню. У Древа Жизни, как и у любого Древа, есть Корни, Ствол и Ветви. Ствол, основа — это Род, создатель всех богов. Корни — это боги. Ветви — это те, кто населяют четыре измерения. Но среди этих ветвей есть четыре основных — сами измерения. И они находят своё отражение в смертных, которых избирает Древо. Это всегда одна и та же душа, перерождающаяся в разных телах. Прошлая Ветвь Яви, Вальпурга, семнадцать лет назад погибла при неизвестных нам обстоятельствах. Теперь ты переродилась в Ратори Воронову. До этого твоя кровь иллюзией принимала вид обычной благодаря стараниям твоей тёти, но сейчас в этом уже нет необходимости и если ты, допустим, уколешь палец, то увидишь, что по твоим венам и артериям течёт густая коричневая жидкость. Это сок Древа Жизни.
— А им всем там не кажется, что этого всего многовато на одну семнадцатилетнюю девушку? — саркастически хмыкнула я. — Это ж мне теперь, получается, вообще умирать противопоказано как можно дольше, а убить меня будут пытаться обязательно.
— Это не боги решают, — равнодушно пожала плечами Елена. — В новую Воронову из-за поступка твоих родителей должна была переродиться очень сильная душа, а куда уж сильнее? Велес может отслеживать перерождения, будучи богом дорог, в том числе дорог между мирами, мои родители как хранители Нави и я как её Ветвь тоже, равно как Морена и Чернобог как её боги, но не мы решаем, кому и в кого перерождаться. Как три сестры-пряхи, прядущие судьбу, Морена, Макошь и Жива, не создают судьбы, а лишь следят, чтобы её вероятности, между которыми выбирают сами смертные, плелись в том количестве, в котором надо, и так, как было предписано, вовремя обнулялись, не будучи выбранными и сплетались в единое полотно. Какими будут вероятности и каким будет перерождение решает Единосущий, тот, кто создал таких, как Род и Вселенную в принципе со всеми её законами, а из чего исходит в своих решениях он никому не известно. Даже Род не является абсолютно всевластным хозяином в созданной им системе измерений, он лишь её Держатель и Творец. Единосущий решил, что ты будешь и Ветвью, и старшим ребёнком старшего из Рода Вороновых, значит так надо. Дальше всё зависит от твоего выбора вероятностей. Но сейчас не об этом. Знаешь, зачем я рассказываю тебе всё это именно сейчас?
— Зачем? — послушно поинтересовалась я.
Про Корни, про Ветви, про Творца и Держателя Рода, про Единосущего, про вероятности, выбором которых ограничивается свобода выбора любого, кто существует, и так далее я уже не раз слышала от дяди. Раньше я не воспринимала всё это в серьёз, лишь принимала, что в это верит дядя и отмечала для себя как один из самых логичных из услышанных мной когда-либо вариантов того, как устроено мироздание, а теперь вот оказывалось, что это действительно правда. Но то, что я одна из четырёх Ветвей создавало у меня претензии к Единосущему. Да, я всего лишь смертная, а он всемогущее и всезнающее существо, знаю. Но это ведь не означает, что я не могу быть недовольной его решениями! Да, скорее всего всё так и должно по каким-то причинам быть, но мне-то от этого не легче! Я никогда не желала себе подобной ответственности, от неё одни проблемы! Как жаль, что недовольной я могу быть сколько угодно, а выбора у меня всё равно нет… Чёрт, как же мне надоели все эти игры высших сил! А это я о них только третий день знаю!
— Затем, чтобы предостеречь от ошибки, которую совершили мы трое: я, как Ветвь Нави, Злата, Хозяйка Медной Горы, как Ветвь Прави, и Яга, как Ветвь Слави, — вздохнула Елена. — Все мы когда-то страдали отсутствием доверия к людям, что было объяснимо нашей историей, но не учитывали одного — то, что мы Ветви, делает нас проводниками, связующими звеньями между измерениями. И нам всем нужна опора. Две опоры как минимум. Этими опорами являются близкие нам люди. Одного дяди тебе не хватит, сразу говорю. Мы когда-то это не учли и это привело к тому, что мы стали похожи на свои измерения. Я почти мертва, пусть и хожу, дышу и говорю, во мне почти нет ничего живого. Злата помешана на порядке и ничего не может с собой поделать, ведь Правь — измерение законов и правил. Яга, через которую из Слави во все измерения течёт сила и энергия, не может контролировать собственное колдовство без очень мощных артефактов и это неизлечимо. Твоя участь может быть хуже всего. Явь — измерение беспорядка, разрозненности, слишком переменчивое, будучи центральным измерением между тремя другими. Вальпурга в своё время чуть не сошла с ума, но вовремя спохватилась. Моё видение говорило, что в этом перерождении тебе лучше быть предупреждённой заранее, безумная Воронова — это слишком опасно, сама понимаешь. Я понимаю, почему ты отталкиваешь Ядде, но она один из самых лучших вариантов. Если не хочешь подставлять её, ты можешь выбрать нас. Мы четверо, если считать тебя в прошлом перерождении, будучи на энергетическом уровне фактически сёстрами, однажды, осознав свою ошибку, решили сблизиться. Такой вариант показался нам самым логичным. В общем, думай, как сочтёшь нужным поступить, но помни — одного дяди тебе не хватит точно. Можешь считать нас четверых досками, переложенными между лужами, разъединяющими четыре измерения. И если одна из этих досок будет опираться лишь на одну опору, она очень скоро упадёт, даже если там будет гвоздь — выдернет его под давлением собственного веса.
Сказав это, она ушла, оставив меня в лёгкой прострации. Н-да-а-а-а-а… Всё ещё печальнее, чем я думала. Голова гудела от полученной информации. Ядде была самым логичным выбором. Однако было одно «но». Если однажды колдуны крови узнают о нашей с ней связи, они конечно же постараются её убрать. Вот только в первую очередь или сначала сосредоточатся на дяде, как на более близком мне в плане привязанности существе, зависело от того, станем ли мы с Ядде близки. Как там сказала Макошь на счёт безумия одного духовного близнеца при гибели другого? «Бывали случаи…». Это совсем не то что «обязательно сходили с ума». И колдунам крови будет логичнее сначала попытаться устранить моего дядю, если мы с Ядде останемся друг другу чужими, ведь смерть единственного близкого мне существа подкосит мой рассудок с наибольшей вероятностью. В том, что дядя им не по зубам, я была абсолютно уверена. И по всему выходило, что Ядде от дружбы со мной разумнее всего будет всё же беречь. Но сближаться с Ягой, Златославой и Еленой… Почему-то эта идея отдавала фальшью. Ощутив, как от таких размышлений моя усталость становится всё сильнее, я решила подумать об этом позже и отпила медовухи из взятого со стола кубка.
В голове вдруг мелькнула мысль, позабавившая меня. Елена сказала, что энергетически все Ветви являются сёстрами, так? И Ядде фактически моя сестра. И при этом Ядде дочь Яги. То есть выходит, что мать моей сестры моя сестра… Я не удержалась и прыснула в кулак, до того смешным и абсурдным мне это показалось. Боги, ну какая же казалось бы чушь! И тем не менее эта чушь является фактом! Да уж, похоже теперь, когда я оказалась среди колдунов с их странными понятиями о родстве, мире и так далее, пора бы просто принимать всё как факт, не пытаясь найти логику!
Какое-то время мне удавалось просто наблюдать за толпой, наслаждаясь одиночеством, но долго моё «счастье» не продлилось.
— Что ж такая красивая девушка и одна в праздник, ни с кем не веселится? — пробасили за моей спиной.
От неожиданности я, не услышавшая за своими размышлениями, что совершенно не было свойственно мне и оправдывалось лишь усталостью и передозировкой информации, как ко мне кто-то подходит, среагировала рефлекторно. Сначала сообразило тело, а мозг подключился уже тогда, когда я держала кинжал у горла подошедшего, выхваченный из ближайшего тайника в юбке. Осознав, что опасности никакой нет, убрала оружие обратно и мрачно посмотрела на мужчину, который показался мне смутно знакомым, как будто уже где-то его видела, но совсем мельком. Высокий, широкоплечий, русоволосый, с короткой бородкой и голубыми глазами — эдакий классический русский богатырь.
