Иногда нужно было побегать, чтобы купить нужный товар. В 1990-е годы на рынке в Брюсселе можно было купить подержанные джинсы или пиджак по цене автобусного билета. Кто-то небедный купил приличную вещь, она ему не подошла, а тратить время на ее выгодную продажу жалко, и цена могла назначаться символической. В СССР одежда была не очень дешевой. Брюки не от школьной формы купили мне в конце 10 класса. Перед школьным выпускным вечером родители купили мне костюм, но только для праздничных мероприятий. Первые два курса университета я ходил в свитере, и пиджак купил только к третьему курсу. Свой заработок после московского стройотряда после первого курса я весь отдал маме, начитавшись в книгах, что первую получку положено отдавать маме. Просить пиджак у родителей мне не приходило в голову, но когда я просил в школьные годы деньги на покупку книг, туристической палатки и другого туристического снаряжения, то мне их давали. Стипендию на первых двух курсах я не получал, так как суммарный заработок родителей был выше некоторого предела для стипендии. В отличие от современной ситуации, цены на московских рынках при социализме были выше (иногда в несколько раз), чем в магазинах. Качество рыночных продуктов было в целом выше магазинных, поэтому рынки не пустовали. Существовали платные поликлиники. Визит к профессору стоил 3 рубля 50 копеек (к другим специалистам меньше). Одной из проблем при социализме был дефицит. Не все можно было свободно купить в магазине. При постройке садового домика нужно было несколько раз приезжать в магазин стройматериалов, чтобы попасть в тот момент, когда в продаже появятся обычные необрезные доски (обрезных досок в этом магазине я вообще никогда не видел). Купить простую электродрель мне не удалось. Купил ее только в наборе с ненужными мне насадками. Оставленную в садовом домике на зиму дрель украли. Воров поймали. По чеку они возместили через суд только стоимость самой дрели.
Из-за курса на «уравниловку» для обычных граждан была проблема улучшить свои жилищные условия даже если у кого-то были для этого деньги. Вступить в жилищный кооператив официально можно было только если в семье на человека приходилось меньше определенного числа квадратных метров жилой площади. Точную цифру я сейчас не помню, но если семья из четырех человек жила в средней трехкомнатной квартире, то в кооператив вступить было уже нельзя. Наталья Серегина рассказывала мне, что в конце социализма она по договору с какой-то добывающей компанией в Сибири заработала деньги, достаточные для покупки кооперативной квартиры, но приобрести квартиру не смогла.
Работа в Институте прикладной математики при социализме
В МГУ у меня было распределение в аспирантуру Института прикладной математики АН СССР. Однако в отделе кто-то уволился и освободилась ставка. Д.Е. Охоцимский предложил мне вместо аспирантуры работать в отделе. Он сказал: «Будешь получать зарплату вместо стипендии. Вот и вся разница». Поэтому летом 1975 года я не стал готовиться к экзаменам в аспирантуру, а поехал в байдарочный поход. После окончания аспирантуры свободной ставки могло и не быть. Говорили, что был уволен молодой сотрудник Т.М. Энеева. Якобы в качестве сделанной за последний год работы он стал приводить Энееву результаты, сделанные им годом раньше, и Энеев возмутился обманом.
В ИПМ, как соискатель, я стал ходить на те же самые занятия по английскому языку и философии (перед занятиями философией сдавали вступительный экзамен по истории партии), что и очные аспиранты (а потом сдавал кандидатские экзамены). Для этого никакая аспирантура не требовалась. Поступив на работу, я отнес заявление в заочную аспирантуру ИПМ. Заведующий аспирантурой сказал, что сейчас мест нет. Когда, не помню через сколько месяцев, встретив его в институте я спросил, как мои дела, он ответил, что тебя еще в прошлом году зачислили в заочную аспирантуру, тебе что Энеев об этом не говорил? У меня не осталось в памяти, была ли вообще хоть какая-то бумажная работа, связанная непосредственно с аспирантурой. Кандидатский экзамен по специальности принимали сотрудники нашего же отдела, причем формальный список тем для экзаменов я готовил сам, взяв для примера какой-то образец и адаптировав его для своей тематики.
Несмотря на небольшие зарплаты, было много желающих работать в академических институтах, так как такая работа давала возможность заниматься интересными исследованиями. В ИПМ новые сотрудники первые примерно два года имели ставку стажера-исследователя. Оклад стажера-исследователя равнялся 100 р. (минус налоги, в том числе налог на бездетность только для мужчин). Моя повышенная стипендия на 5-ом курсе равнялась 85 рублям. Так как со стипендии налоги не брали, то реальная разница между стипендией и зарплатой составила, по-моему, около двух рублей. Для молодых сотрудников, приходивших тогда в ИПМ, по-моему, главное была возможность заниматься интересной работой, а не размер зарплаты. Так как на 5-ом курсе я почти каждый день ходил в ИПМ, то переход от студента к сотруднику прошел практически незаметно и по работе, и по зарплате. Можно считать, что моя учеба в МГУ закончилась после окончания 4-го курса. На мехмате на старших курсах стипендии для отделения «механики» были больше, чем для отделения «математики». Разницу доплачивало министерство обороны, которое было заинтересовано в специалистах по механике. В дипломе выпускников отделения механики мехмата написана специальность «механик». Один из выпускников, распределившийся в областной вуз, рассказывал, что при заполнении каких-то данных ему предложили поменять специальность «механик» на «инженер-механик», а то слово «механик» звучало как-то не солидно для человек с высшим образованием. Придя на работу в ИПМ, я стал проводить исследования на основе развития алгоритма, написанного мною для дипломной работы. Так как гравитационные взаимодействия астероидов не велики, то я добавил в алгоритм объединения сталкивавшихся тел. Подробнее о моей научной работе в ИПМ говорится ниже в разделе о Т.М. Энееве.
Институт прикладной математики был создан для проведения математических расчетов для ядерных и космических исследований и был не совсем обычным академическим институтом. Основное внимание уделялось решению важных государственных задач, в которых участвовали большие коллективы. Сотрудники института разрабатывали эффективные модели вычислений. На вечере, посвященном очередной годовщине ИПМ, вспоминали, что расчеты ядерного взрыва в ИПМ делали на счетных машинах, где ручку крутит человек, а точность вычислений оказалась гораздо лучше, чем при расчетах американцев на ЭВМ, потому что математические модели в ИПМ были лучше. Такой механический калькулятор долгое время стоял и в нашей 51-ой комнате, но им никто не пользовался. В 1970-е годы уровень обеспеченности института ЭВМ был значительно выше среднего, и провести мои расчеты процесса аккумуляции планет в Институте физики Земли или каком-либо советском астрономическом институте было невозможно. Хотя ИПМ не являлся астрономическим институтом, в библиотеке института в советское время были все основные зарубежные астрономические журналы, чем за рубежом могут похвастаться только крупнейшие университеты.
На Миусской площади ИПМ находился в нескольких зданиях. Хотя на территорию института можно было попасть только через две основные проходные, в первые годы моей работы в ИПМ пропуска проверяли еще при входе в каждое здание (в зависимости от отметок, в которые пропуск разрешал входить). Со временем пропуска проверяли только при входе на территорию института через две проходные и на этаж с третьим отделом. После того как был уничтожен СССР, пропускной режим соблюдался не строго. Как-то Рауф Ахметшин, сотрудник из нашей комнаты, сказал, что он в воскресенье с дочкой заходил в ИПМ. Я спросил, как дочку пропустили. Рауф ответил, что охранник спал. По своему пропуску я мог приходить в ИПМ в любое время суток и в выходные. Только в праздники проход был ограничен. В праздники кто-то из сотрудников ИПМ (как-то и я дежурил) все время должен был присутствовать в ИПМ.
У ИПМ была еще часть здания на Профсоюзной улице. Там тоже стояли ЭВМ БЭСМ-6. На Миусской улице можно было оставить колоды. Каждый день микроавтобус отвозил колоды на Профсоюзную, и привозил обратно посчитанные колоды с распечатками.
В начале моей работы в ИПМ я сидел, как и на 5-ом курсе, в 51-ой комнате Главного корпуса. Это была самая большая комната (не считая конференц-зала) в здании. В комнате сидело около 15 человек молодежи. Состав был сильный. Тогда желающих работать в ИПМ было много, и был жесткий отбор. Хотя народу в комнате было много, это не мешало работе. Мне повезло, что я был москвичом. Иногородним на работу в ИПМ было попасть сложнее, для них начальство выбивало разрешение на работу. Чаепития отдела перед праздниками и отмечание защиты диссертаций происходили в этой комнате. Единственным негативным воспоминанием об этой комнате была пропажа из шкафа большого англо-русского словаря, взятого из библиотеки. Пришлось покупать в магазине аналогичный словарь. Через несколько лет меня переселили в комнату сектора Энеева, в которой сидело со мной три человека. Кроме В.Г. Ершова и Е.А. Сидоровой (о которых говорится в разделе о Т.М. Энееве) в комнате сидел Рауф Зульфарович Ахметшин, который появился в ИПМ и в комнате на несколько лет позже меня (до Ахметшина за тем же столом очень редко появлялся Н.Н. Козлов). Я благодарен Рауфу, в частности, за то, что в 1990-е годы он пару выходных помогал мне на садовом участке, полученном от ИПМ в самом конце социализма, сначала собирать небольшой домик из цементно-стружечных плит, а потом делать к нему пристройку. Наиболее дружеские отношения в ИПМ у меня были также с Виктором Васильевичем Сазоновым, Евгением Леонидовичем Старостиным и Владимиром Владимировичем Лапшиным, который в 1990-е годы ушел на преподавательскую работу в Бауманский институт.
Каждый год летом-осенью лет десять я ездил на неделю-две в подшефный совхоз. Кроме уборки картошки в совхозе было достаточно другой неквалицированной работы, которую в СССР должны были выполнять люди с высшим образованием, так как в стране не было желающих делать грязную работу за небольшие деньги. Другие сотрудники отдела ездили реже, но в нашем секторе из молодых сначала был только я один (потом появился Рауф), а в других секторах сотрудники занимались в основном более полезной для государства работой, и их работа часто была взаимосвязанной. В середине 1980-х ИПМ как-то договорился с райкомом партии об отмене сельхозработ в обмен на оказание каких-то компьютерных услуг. В ИПМ не было желающих добровольно ехать на сельхозработы. За рубежом научные работники ездили на конференции вместо сельхозработ. Однако иногда некоторые сотрудники из других московских организаций ездили на сельхозработы с удовольствием. Работа у них была менее интересная, чем в ИПМ, а за поездки им давали отгулы.
В журнале «Крокодил» как-то была карикатура с подписями: «Один экскаватор заменяет труд сотен людей» и «Труд сотен людей заменяет один экскаватор». Как-то в газете я прочитал, что некоторые колхозы отказываются покупать картофелеуборочные комбайны, потому что за ними нужен уход, а шефов все равно пришлют. Практически бесплатный труд шефов развращал колхозы-совхозы и руководящие органы. У каждой сортировки картошки на полях стояло несколько человек, которые оттаскивали мешки. Если бы заасфальтировать площадку, а мешки заменить контейнерами на колесиках, то с этой работой справился бы один человек. В газете «Правда» писали, что проблема здесь была в том, что планирующие органы за годы так и не выделили несколько тысяч тонн стали. В СССР было много бесхозяйственности. Страна, которая производила атомоходы и космические корабли, не могла сделать еще несколько картофелеуборочных комбайнов или починить старые.
Рабский труд научных работников требовался в СССР и на овощебазах. На них ездили все сотрудники отдела, кроме Охоцимского и Энеева. Как-то я, будучи молодым сотрудником, на овощной базе делал какую-то работу вместе с тремя докторами наук. Как и при сельхозработах, руководству овощных баз было проще требовать побольше бесплатной рабочей силы, чем заниматься организацией нормальной работы. Зато картошка тогда стоила 10 копеек за килограмм, а не 100 рублей как сейчас. После социализма пришел капитализм, но принцип работы руководителей остался прежним. На этот раз вместо организации нормальной работы и автоматизации завозят побольше работников из Средней Азии. Планируют привести и миллионы рабочих из Индии (скорее всего низкоквалифицированных).
В СССР до 28 лет многие состояли в комсомоле. Каждый комсомолец был обязан вести общественную работу. В ИПМ я был агитатором: дежурил на агитпункте и во время выборов обходил квартиры и напоминал о голосовании (обычно тем, кто к вечеру еще не проголосовал). Какое-то время был дружинником. В комсомольской организации отдела какое-то время я отвечал за оргсектор. В основном комсомольские взносы собирал. Во время олимпиады в 1980 г. спустили сверху участие комсомольцев в разных работах в городе. Я поделил объем работы на число комсомольцев, предложил выбирать дни участия (я уже не помню, один раз или больше каждый участвовал в этих работах), потом вывесил список дежурств. Так как каждому такого участия досталось поровну, то все приняли участие без каких-либо проблем и возражений на занятость. На олимпийских субботниках часто не было фронта работ. Поработав минут тридцать и подождав часа два-три народ расходился. Создавалось впечатление, что субботник был нужен только райкому комсомола для галочки.
В нашем отделе был комсорг (Виктор Сазонов) и я какое-то время отвечал за оргсектор. Наш большой 5 отдел и небольшой отдел М.Я. Марова составляли Главный корпус. У комсомольцев Главного корпуса было комсомольское бюро из нескольких человек. Вся работа членов этого бюро состояла в том, чтобы передавать указания комитета комсомола института комсоргам этих двух отделов. Работа комитета комсомола института была видна. Запомнилось, что комитет комсомола института, в частности, организовывал показ фильмов, которые в кинотеатрах не посмотришь. Помню, как во время фильма о филиппинской медицине из зала, где показывали фильм, в нашу комнату 51 прибежала аспирантка и упала в обморок. У меня, как и у остальных обычных комсомольцев общественная работа много времени не занимала. Много общественной работой занимались те, кто хотел вступить в партию и были в комитете комсомола института. Политсеминар комсомольцев отдела интересно вел член КПСС и известный ученый Владимир Васильевич Белецкий. Он иногда рассказывал и о своих поездках на зарубежные конференции.
Сейчас я жалею, что довольно поздно вышел за рамки ИПМ, и советую молодым ученым больше лично общаться с другими специалистами, хотя вроде в их статьях и так все опубликовано. Лаборатория Виктора Сергеевича Сафронова (https://ru.wikipedia.org/wiki/Сафронов,_Виктор_Сергеевич, 1917-1999) в Институте физики Земли им. О.Ю. Шмидта АН СССР имела хорошие международные связи. Начав посещать в 1980-е годы семинары этой лаборатории, в советские времена я познакомился там с приезжавшими этот институт зарубежными учеными - Дж.
Из-за курса на «уравниловку» для обычных граждан была проблема улучшить свои жилищные условия даже если у кого-то были для этого деньги. Вступить в жилищный кооператив официально можно было только если в семье на человека приходилось меньше определенного числа квадратных метров жилой площади. Точную цифру я сейчас не помню, но если семья из четырех человек жила в средней трехкомнатной квартире, то в кооператив вступить было уже нельзя. Наталья Серегина рассказывала мне, что в конце социализма она по договору с какой-то добывающей компанией в Сибири заработала деньги, достаточные для покупки кооперативной квартиры, но приобрести квартиру не смогла.
Работа в Институте прикладной математики при социализме
В МГУ у меня было распределение в аспирантуру Института прикладной математики АН СССР. Однако в отделе кто-то уволился и освободилась ставка. Д.Е. Охоцимский предложил мне вместо аспирантуры работать в отделе. Он сказал: «Будешь получать зарплату вместо стипендии. Вот и вся разница». Поэтому летом 1975 года я не стал готовиться к экзаменам в аспирантуру, а поехал в байдарочный поход. После окончания аспирантуры свободной ставки могло и не быть. Говорили, что был уволен молодой сотрудник Т.М. Энеева. Якобы в качестве сделанной за последний год работы он стал приводить Энееву результаты, сделанные им годом раньше, и Энеев возмутился обманом.
В ИПМ, как соискатель, я стал ходить на те же самые занятия по английскому языку и философии (перед занятиями философией сдавали вступительный экзамен по истории партии), что и очные аспиранты (а потом сдавал кандидатские экзамены). Для этого никакая аспирантура не требовалась. Поступив на работу, я отнес заявление в заочную аспирантуру ИПМ. Заведующий аспирантурой сказал, что сейчас мест нет. Когда, не помню через сколько месяцев, встретив его в институте я спросил, как мои дела, он ответил, что тебя еще в прошлом году зачислили в заочную аспирантуру, тебе что Энеев об этом не говорил? У меня не осталось в памяти, была ли вообще хоть какая-то бумажная работа, связанная непосредственно с аспирантурой. Кандидатский экзамен по специальности принимали сотрудники нашего же отдела, причем формальный список тем для экзаменов я готовил сам, взяв для примера какой-то образец и адаптировав его для своей тематики.
Несмотря на небольшие зарплаты, было много желающих работать в академических институтах, так как такая работа давала возможность заниматься интересными исследованиями. В ИПМ новые сотрудники первые примерно два года имели ставку стажера-исследователя. Оклад стажера-исследователя равнялся 100 р. (минус налоги, в том числе налог на бездетность только для мужчин). Моя повышенная стипендия на 5-ом курсе равнялась 85 рублям. Так как со стипендии налоги не брали, то реальная разница между стипендией и зарплатой составила, по-моему, около двух рублей. Для молодых сотрудников, приходивших тогда в ИПМ, по-моему, главное была возможность заниматься интересной работой, а не размер зарплаты. Так как на 5-ом курсе я почти каждый день ходил в ИПМ, то переход от студента к сотруднику прошел практически незаметно и по работе, и по зарплате. Можно считать, что моя учеба в МГУ закончилась после окончания 4-го курса. На мехмате на старших курсах стипендии для отделения «механики» были больше, чем для отделения «математики». Разницу доплачивало министерство обороны, которое было заинтересовано в специалистах по механике. В дипломе выпускников отделения механики мехмата написана специальность «механик». Один из выпускников, распределившийся в областной вуз, рассказывал, что при заполнении каких-то данных ему предложили поменять специальность «механик» на «инженер-механик», а то слово «механик» звучало как-то не солидно для человек с высшим образованием. Придя на работу в ИПМ, я стал проводить исследования на основе развития алгоритма, написанного мною для дипломной работы. Так как гравитационные взаимодействия астероидов не велики, то я добавил в алгоритм объединения сталкивавшихся тел. Подробнее о моей научной работе в ИПМ говорится ниже в разделе о Т.М. Энееве.
Институт прикладной математики был создан для проведения математических расчетов для ядерных и космических исследований и был не совсем обычным академическим институтом. Основное внимание уделялось решению важных государственных задач, в которых участвовали большие коллективы. Сотрудники института разрабатывали эффективные модели вычислений. На вечере, посвященном очередной годовщине ИПМ, вспоминали, что расчеты ядерного взрыва в ИПМ делали на счетных машинах, где ручку крутит человек, а точность вычислений оказалась гораздо лучше, чем при расчетах американцев на ЭВМ, потому что математические модели в ИПМ были лучше. Такой механический калькулятор долгое время стоял и в нашей 51-ой комнате, но им никто не пользовался. В 1970-е годы уровень обеспеченности института ЭВМ был значительно выше среднего, и провести мои расчеты процесса аккумуляции планет в Институте физики Земли или каком-либо советском астрономическом институте было невозможно. Хотя ИПМ не являлся астрономическим институтом, в библиотеке института в советское время были все основные зарубежные астрономические журналы, чем за рубежом могут похвастаться только крупнейшие университеты.
На Миусской площади ИПМ находился в нескольких зданиях. Хотя на территорию института можно было попасть только через две основные проходные, в первые годы моей работы в ИПМ пропуска проверяли еще при входе в каждое здание (в зависимости от отметок, в которые пропуск разрешал входить). Со временем пропуска проверяли только при входе на территорию института через две проходные и на этаж с третьим отделом. После того как был уничтожен СССР, пропускной режим соблюдался не строго. Как-то Рауф Ахметшин, сотрудник из нашей комнаты, сказал, что он в воскресенье с дочкой заходил в ИПМ. Я спросил, как дочку пропустили. Рауф ответил, что охранник спал. По своему пропуску я мог приходить в ИПМ в любое время суток и в выходные. Только в праздники проход был ограничен. В праздники кто-то из сотрудников ИПМ (как-то и я дежурил) все время должен был присутствовать в ИПМ.
У ИПМ была еще часть здания на Профсоюзной улице. Там тоже стояли ЭВМ БЭСМ-6. На Миусской улице можно было оставить колоды. Каждый день микроавтобус отвозил колоды на Профсоюзную, и привозил обратно посчитанные колоды с распечатками.
В начале моей работы в ИПМ я сидел, как и на 5-ом курсе, в 51-ой комнате Главного корпуса. Это была самая большая комната (не считая конференц-зала) в здании. В комнате сидело около 15 человек молодежи. Состав был сильный. Тогда желающих работать в ИПМ было много, и был жесткий отбор. Хотя народу в комнате было много, это не мешало работе. Мне повезло, что я был москвичом. Иногородним на работу в ИПМ было попасть сложнее, для них начальство выбивало разрешение на работу. Чаепития отдела перед праздниками и отмечание защиты диссертаций происходили в этой комнате. Единственным негативным воспоминанием об этой комнате была пропажа из шкафа большого англо-русского словаря, взятого из библиотеки. Пришлось покупать в магазине аналогичный словарь. Через несколько лет меня переселили в комнату сектора Энеева, в которой сидело со мной три человека. Кроме В.Г. Ершова и Е.А. Сидоровой (о которых говорится в разделе о Т.М. Энееве) в комнате сидел Рауф Зульфарович Ахметшин, который появился в ИПМ и в комнате на несколько лет позже меня (до Ахметшина за тем же столом очень редко появлялся Н.Н. Козлов). Я благодарен Рауфу, в частности, за то, что в 1990-е годы он пару выходных помогал мне на садовом участке, полученном от ИПМ в самом конце социализма, сначала собирать небольшой домик из цементно-стружечных плит, а потом делать к нему пристройку. Наиболее дружеские отношения в ИПМ у меня были также с Виктором Васильевичем Сазоновым, Евгением Леонидовичем Старостиным и Владимиром Владимировичем Лапшиным, который в 1990-е годы ушел на преподавательскую работу в Бауманский институт.
Каждый год летом-осенью лет десять я ездил на неделю-две в подшефный совхоз. Кроме уборки картошки в совхозе было достаточно другой неквалицированной работы, которую в СССР должны были выполнять люди с высшим образованием, так как в стране не было желающих делать грязную работу за небольшие деньги. Другие сотрудники отдела ездили реже, но в нашем секторе из молодых сначала был только я один (потом появился Рауф), а в других секторах сотрудники занимались в основном более полезной для государства работой, и их работа часто была взаимосвязанной. В середине 1980-х ИПМ как-то договорился с райкомом партии об отмене сельхозработ в обмен на оказание каких-то компьютерных услуг. В ИПМ не было желающих добровольно ехать на сельхозработы. За рубежом научные работники ездили на конференции вместо сельхозработ. Однако иногда некоторые сотрудники из других московских организаций ездили на сельхозработы с удовольствием. Работа у них была менее интересная, чем в ИПМ, а за поездки им давали отгулы.
В журнале «Крокодил» как-то была карикатура с подписями: «Один экскаватор заменяет труд сотен людей» и «Труд сотен людей заменяет один экскаватор». Как-то в газете я прочитал, что некоторые колхозы отказываются покупать картофелеуборочные комбайны, потому что за ними нужен уход, а шефов все равно пришлют. Практически бесплатный труд шефов развращал колхозы-совхозы и руководящие органы. У каждой сортировки картошки на полях стояло несколько человек, которые оттаскивали мешки. Если бы заасфальтировать площадку, а мешки заменить контейнерами на колесиках, то с этой работой справился бы один человек. В газете «Правда» писали, что проблема здесь была в том, что планирующие органы за годы так и не выделили несколько тысяч тонн стали. В СССР было много бесхозяйственности. Страна, которая производила атомоходы и космические корабли, не могла сделать еще несколько картофелеуборочных комбайнов или починить старые.
Рабский труд научных работников требовался в СССР и на овощебазах. На них ездили все сотрудники отдела, кроме Охоцимского и Энеева. Как-то я, будучи молодым сотрудником, на овощной базе делал какую-то работу вместе с тремя докторами наук. Как и при сельхозработах, руководству овощных баз было проще требовать побольше бесплатной рабочей силы, чем заниматься организацией нормальной работы. Зато картошка тогда стоила 10 копеек за килограмм, а не 100 рублей как сейчас. После социализма пришел капитализм, но принцип работы руководителей остался прежним. На этот раз вместо организации нормальной работы и автоматизации завозят побольше работников из Средней Азии. Планируют привести и миллионы рабочих из Индии (скорее всего низкоквалифицированных).
В СССР до 28 лет многие состояли в комсомоле. Каждый комсомолец был обязан вести общественную работу. В ИПМ я был агитатором: дежурил на агитпункте и во время выборов обходил квартиры и напоминал о голосовании (обычно тем, кто к вечеру еще не проголосовал). Какое-то время был дружинником. В комсомольской организации отдела какое-то время я отвечал за оргсектор. В основном комсомольские взносы собирал. Во время олимпиады в 1980 г. спустили сверху участие комсомольцев в разных работах в городе. Я поделил объем работы на число комсомольцев, предложил выбирать дни участия (я уже не помню, один раз или больше каждый участвовал в этих работах), потом вывесил список дежурств. Так как каждому такого участия досталось поровну, то все приняли участие без каких-либо проблем и возражений на занятость. На олимпийских субботниках часто не было фронта работ. Поработав минут тридцать и подождав часа два-три народ расходился. Создавалось впечатление, что субботник был нужен только райкому комсомола для галочки.
В нашем отделе был комсорг (Виктор Сазонов) и я какое-то время отвечал за оргсектор. Наш большой 5 отдел и небольшой отдел М.Я. Марова составляли Главный корпус. У комсомольцев Главного корпуса было комсомольское бюро из нескольких человек. Вся работа членов этого бюро состояла в том, чтобы передавать указания комитета комсомола института комсоргам этих двух отделов. Работа комитета комсомола института была видна. Запомнилось, что комитет комсомола института, в частности, организовывал показ фильмов, которые в кинотеатрах не посмотришь. Помню, как во время фильма о филиппинской медицине из зала, где показывали фильм, в нашу комнату 51 прибежала аспирантка и упала в обморок. У меня, как и у остальных обычных комсомольцев общественная работа много времени не занимала. Много общественной работой занимались те, кто хотел вступить в партию и были в комитете комсомола института. Политсеминар комсомольцев отдела интересно вел член КПСС и известный ученый Владимир Васильевич Белецкий. Он иногда рассказывал и о своих поездках на зарубежные конференции.
Сейчас я жалею, что довольно поздно вышел за рамки ИПМ, и советую молодым ученым больше лично общаться с другими специалистами, хотя вроде в их статьях и так все опубликовано. Лаборатория Виктора Сергеевича Сафронова (https://ru.wikipedia.org/wiki/Сафронов,_Виктор_Сергеевич, 1917-1999) в Институте физики Земли им. О.Ю. Шмидта АН СССР имела хорошие международные связи. Начав посещать в 1980-е годы семинары этой лаборатории, в советские времена я познакомился там с приезжавшими этот институт зарубежными учеными - Дж.
