Я провела рукой по лицу, ощутив под пальцами знакомый рельеф. По твёрдой линии скулы, слегка заострившейся за годы, по влажным от холодного, липкого пота ресницам. В горле стоял комок, но не от слёз, а от того резкого перепада между двумя реальностями.
«Старая дева, — подумала я с горькой, беззвучной усмешкой, обращённой к той, прежней, бледной тени в офисе. — Хозяйка. Чудачка. Колдунья, как зовут за спиной некоторые из деревенских, когда думают, что я не слышу».
Лучше быть старой девой в мире, где можно приручать мантикор и читать книги о рождении вселенных, чем вечно молодой и невидимой тенью в мире, где твой главный жизненный подвиг — не споткнуться по дороге домой и не пролить на себя дешёвый кофе.
Я натянула тяжёлое, шерстяное одеяло до самого подбородка, слушая, как завывает и бьётся в стены ветер. Этот звук уже был родным, почти убаюкивающим. Он был суровой, но честной песней этого мира, его легочным дыханием. Мира, который я, вопреки логике, вопреки ностальгии по электрическому свету и горячей воде из крана, научилась считать своим единственным и настоящим домом.
После завтрака — простого, из овсяной каши с мёдом и зимних яблок — когда я еще неспешно допивала вторую чашку травяного чая с чабрецом в пустом, высоком обеденном зале, растягивая редкие минуты утреннего спокойствия, в дверь постучали. Не лёгкий, почтительный стук служанки, а твёрдый, уверенный, нагловатый удар костяшками в массивное дубовое полотно главного входа. Звук разнёсся по залу, как выстрел. Я вздохнула, отставила фарфоровую чашку с лёгким звоном. Спокойное, туманное утро закончилось, отступив перед натиском внешнего мира.
На пороге, в обрамлении тяжёлых створок, стояли двое. Молодые, красивые, как отполированные монеты, в дорогих, но слегка помятых долгой дорогой плащах из тёмно-синего сукна, отороченных рыжим лисьим мехом. Их щеки горели румянцем от мороза, а в глазах — светлых, ясных — плескался тот особый, узнаваемый блеск: смесь врождённой скуки, охотничьего задора и безмятежной глупости, которую можно встретить только у очень знатных, очень богатых и очень праздных юнцов, ищущих острых впечатлений между пирами и балами.
— Леди Ариадна Шартанская? — произнёс тот, что был повыше и строже, с аккуратными, подкрученными усиками над чувственным ртом. Его голос звучал привычно, как будто он всегда получал то, что хотел. — Мы слышали, вы содержите редких тварей. Нам нужен таргнийский лев. Для… украшения интерьера нашего нового охотничьего домика. И для забав.
«Для забав». Слова, обронённые с лёгкой, небрежной улыбкой, повисли в морозном воздухе прихожей, смешавшись с паром от их дыхания. Я знала этот тип с первого взгляда. Им нужен был не зверь, а живой, дышащий, опасный трофей. Чтобы похвастаться перед друзьями, чтобы пощекотать нервы, поднося к клетке бокал вина, чтобы потом, когда зверь надоест или покалечит кого-то из прислуги, прикончить его на организованной потешной охоте, не запачкав собственных рук.
Холодная, сосущая волна прошла у меня по спине, но на лице у меня отработалась лишь вежливая, отстранённая, почти ледяная улыбка хозяйки, принимающей деловое предложение.
— Таргнийские львы — не предмет интерьера, мессиры. Они — живые существа, требующие особого обращения, пространства и диеты. И, как следствие, особой цены, — мой голос прозвучал ровно, спокойно и гладко, как первый, ещё тонкий лёд на лесном пруду.
Они оживились, обменявшись быстрыми взглядами. Цена их не пугала, а лишь раззадоривала, превращая покупку в ещё более интересную авантюру. После краткого, полного скрытого пренебрежения и снисходительного торга, где они явно считали меня чудаковатой затворницей, легко соглашающейся на золото, сумма была названа. Она была более чем щедрой, даже необоснованно высокой. На эти деньги можно было содержать весь зверинец полгода, закупить лекарств и утеплить зимние вольеры. Я медленно кивнула, скрывая внутреннюю дрожь отвращения.
— Хорошо. У меня есть три особи. Два взрослых самца в расцвете сил и одна молодая самка, недавно отделённая от матери. Ей около года. Она… не обучена.
Они переглянулись. В их взгляде мелькнуло разочарование, словно им предложили щенка вместо волкодава. Им хотелось громадного, гривастого монстра, символа мощи, которого можно было бы выставить напоказ.
— Молодая? Она… впечатляюща? Способна произвести эффект? — спросил второй, пониже и плотнее, с пухлыми, розовыми щеками.
— Она на треть меньше взрослого самца, но быстрее, агрессивнее и непредсказуемее в разы, — ответила я, глядя им прямо в глаза, не мигая. — Взрослые львы расчетливы, они экономят силы. Молодая — вся порыв, вся ярость. Она будет бросаться на прутья клетки при каждом вашем приближении, будет часами выть, скрежетать клыками, будет пытаться ухватить когтем за плащ или рукав, если вы подойдете слишком близко. Для ваших… «забав» она подходит куда больше. Она обеспечит вам постоянные, очень острые ощущения. Надолго ли — уже вопрос вашей личной осмотрительности и толщины прутьев.
Я говорила это без тени эмоций, как констатацию факта, как охотовед, описывающий породу собак. И я видела, как в их глазах, сначала скучающих, загорелся именно тот, ожидаемый мною огонёк азарта. Им нужна была не просто опасность, а опасность буйная, демонстративная, эффектная. Молодая, необузданная львица идеально вписывалась в их дурацкий, жестокий сценарий.
— Показывайте, — почти одновременно, с новым интересом, выпалили они.
Мы вышли во внутренний двор, засыпанный чистым, хрустящим снегом. Воздух был колючим и прозрачным от трескучего мороза. Я, не оборачиваясь, повела их по протоптанной тропинке к низким, мощным каменным загонам в дальнем конце, за конюшнями. В первом, самом большом, на искусственном каменном выступе лениво грелся на слабом зимнем солнце старый самец, Шерхан. Его густая, тёмно-золотая грива лежала, как царская мантия. Он лишь приоткрыл один глаз, янтарный, полный глубокого, вселенского презрения к суете двуногих, медленно моргнул и снова его закрыл, проигнорировав нас полностью. Во втором загоне его собрат, более нервный, тяжёлой, упругой поступью прошелся вдоль толстых железных прутьев, издав низкий, гулкий, предостерегающий рёв, от которого у обоих аристократов дрогнули подбородки, и они невольно отступили на шаг. Но потом быстро оправились, заставив себя усмехнуться, как бы над собственной минутной слабостью.
А вот у загона молодой львицы, которую я звала Искрой за её характер и цвет шерсти, они замерли по-настоящему. Она не лежала. Она металась внутри ограниченного пространства, как чёрно-золотая молния, отскакивая от стен. Её гибкое, мускулистое тело с размаху било в холодные металлические прутья с глухим, яростным стуком, от которого звенело в ушах. Золотистые, почти горящие глаза с вертикальными зрачками горели чистой, неразбавленной ненавистью ко всему миру за свою несвободу. Она рычала, не умолкая, низко и хрипло, обнажая длинные, острые клыки, с которых на солому капала слюна. Она была самым что ни на есть воплощением дикой, неукрощенной, бессмысленной ярости. И именно это, как я и рассчитывала, и приковало к ней жадные взгляды моих «гостей».
— Вот она, — тихо, почти про себя, сказала я, глядя на мечущуюся тень за прутьями. — Искра. Она никогда не подчинится. Никогда не привыкнет к клетке. Каждый её день будет войной на истощение. Вы уверены, что хотите именно этого?
— Да! — выдохнул тот, что с усами, и в его синих глазах вспыхнул неподдельный, диковатый восторг. Он был пьян от этой демонстрации силы, направленной в никуда. — Именно этого! Она… она великолепна в своей ярости!
Я смотрела на Искру, и в груди клубилось противоречивое чувство. Была боль, острая и щемящая, как от предательства. Но поверх неё лежал слой циничного, леденящего спокойствия, выработанного годами жизни на границе, где чувства часто проигрывают суровой арифметике выживания. Отправлять к ним старого Шерхана? Он был мудр и горд. Он бы зачах в неволе у таких хозяев, умер бы тихо, от тоски по своему каменному выступу и достоинству. Отправлять другого самца? Тот, возможно, дождался бы своего часа и одним точным ударом лапы разорвал бы этих надушенных щеголей, что принесло бы мне лишь репутационные проблемы и мщение их семей. Но Искра… Искра была чистым, необузданным огнём. Она не сломается. Она не научится покорности. Каждый день она будет напоминать им, что они приручили не зверя, а бурю. И, возможно, в своём слепом, яростном безумстве она найдёт способ отомстить, вырвавшись или нанеся удар. А если и нет… то цена за её жизнь, эта нелепая сумма, позволит мне купить свежее мясо для всех обитателей зверинца на всю зиму, починить обветшавшие крыши загонов, может, даже выписать редкое снадобье для старой ламии, которую мучает артрит. Это позволит спасти ее и дать шанс другим.
— Хорошо, — сказала я, и в моём низком, обычно мягком голосе зазвенела холодная, отточенная сталь решимости. — Она ваша. Заплатите моему управляющему, у него всё готово. Зверя вы получите завтра на рассвете, в специальной прочной клетке для перевозки хищников. И ещё раз запомните моё предупреждение: она не игрушка. Она — живое, дышащее оружие. Обращайтесь с ней соответственно, если дорожите своими пальцами и больше.
Я резко развернулась на каблуке, подбитом железом, и пошла прочь, не дожидаясь их ответов, благодарностей или глупых шуток. Холодный, колючий ветер, гулявший по двору, ударил мне прямо в лицо, смывая последние остатки утреннего тепла от чая и оставляя на коже лишь сухое, стягивающее ощущение чистоты. За спиной я слышала их возбуждённые, перебивающие друг друга голоса и яростный, неумолкающий, словно разрывающий глотку, рык Искры, который теперь звучал как саундтрек к моей маленькой измене. В сердце, под рёбрами, было пусто и холодно, как в этой каменной кладовой, где хранились летние припасы. Это была ещё одна из множества сделок с собственной совестью, на которые шла хозяйка пограничного замка. Но сегодня я, как мне казалось, выбрала не жертву, а воина. Того, у кого было больше всего шансов либо выжить, сохранив свой безумный дух, либо умереть в бою, не склонив головы. А золото… золото в этом мире не пахло кровью. Оно пахло углём для печей, зерном для лошадей, сушёным мясом и лекарственными травами. Оно пахло возможностями. Возможностью сохранить тепло для тех, кто уже доверил тебе своё беззащитное существование.
Я вспомнила тёплые, сопящие комочки под боком у Ортанзы, их слепые мордочки и доверчивое, только что рождённое мурчание. И чуть ускорила шаг, пробираясь по снегу обратно к тёплым стенам замка. Мне нужно было немедленно проверить, как там котята, и убедиться, что эта тяжёлая, ледяная сделка того стоила.
После того как молодые глупцы, бряцая монетами, уехали на своих резвых конях, оставив в морозном воздухе легкий шлейф дорогих духов, конского пота и непоколебимой самоуверенности, я накинула теплый, подбитый волком плащ и пошла в зверинец. Не на проверку или инспекцию, а за утешением. За живым напоминанием, что не все здесь — товар на продажу, что есть существа, чья ценность измеряется не золотом, а доверием, которое они, вопреки всему, научились питать ко мне.
Белые Холмы. Мое имение, доставшееся мне непонятно как, по какому-то забытому завещанию дальнего родственника, вместе с ветшающими строениями и внушительными долгами. Место, где веками, судя по пыльным архивам и переписям, разводили и содержали диких животных. Для войн, для царских охот, для престижа, для темных магических опытов. Кто были мои предшественники — воины, придворные, чернокнижники — оставалось загадкой. Камни этих толстых стен помнили лишь эхо чужих шагов, отзвуки команд и терпкий запах чужих страхов, впитавшийся в кладку.
Зверинец раскинулся за главным замком, уходя террасами по пологому склону холма, как гигантская каменная лестница. Это был не один сарай или двор, а целый лабиринт из каменных и дубовых сооружений разной степени древности, частью уходящих в скальную породу, словно пещерные города. Старые, покрытые лишайником и мхом стены, сложенные еще предками-гигантами, соседствовали с новыми, аккуратными, крепкими загонами, которые я велела перестроить в первые же годы, заменив ржавые прутья и гнилые балки.
Я начала неспешный обход, как делала это почти каждое утро, впитывая эту странную, дикую ауру. Первыми всегда встречали меня снежные виверны. Не великие драконы, нет — более мелкие, гибкие, размером с крупную лошадь, с тонкими перепончатыми крыльями и плотной белоснежной чешуей, отливающей на солнце голубоватым сиянием, как лед в глубине. Они шипели и перекликались тонкими свистами из своего открытого, но огороженного высоко сеткой вольера, где для них устроили искусственный ледяной грот и плоскую груду темных камней, накапливающих дневное тепло. Их разводили когда-то для быстрой воздушной почты и разведки в высокогорьях. Мои виверны знали мой голос и мягкий свист, которым я их подзывала, и получали от меня особое угощение — куски оледеневшего оленьего мяса, которое они обожали, с хрустом разламывая крепкими челюстями.
Далее шли ряды просторных загонов с копытными. Не обычные олени, а гривастые тандры — огромные, мохнатые, похожие на ожившие валуны, с массивными рогами, причудливо разветвленными, как корни древнего дерева. Их густая, косматая шерсть, цвета влажного гранита и бурой земли, когда-то ценилась придворными модницами дороже шелка. Они фыркали, чувствуя мое приближение, пар от их дыхания висел в воздухе облачками, и тянули свои широкие, бархатистые морды к моим рукам в поисках обещанных ломтиков сушеных яблок, которые я всегда носила с собой в кармане плаща.
Я свернула в низкую, крытую галерею из темного камня, где царил полумрак, пахло сырой землей и прелыми листьями, и звучало мягкое, булькающее бормотание. Здесь, в вольерах, имитирующих лесную чащу с искусственными дуплистыми деревьями, жили древесные тролли. Не громадные, тупые чудовища из страшных сказок, а существа ростом с крупную обезьяну, с корявой, шершавой, похожей на дубовую кору кожей и умными, невероятно печальными карими глазами. Их предков использовали для поиска редких трав и грибов в глубинах непролазных лесов, ведь они чувствовали магические растения инстинктивно, за версту. Мои тролли уже не работали, они просто жили, цепкими, длинными пальцами с твёрдыми, как скорлупа, ногтями перебирая игрушки из шишек, веток и обточенных камешков, которые я им приносила, наблюдая за их неторопливой, медитативной жизнью.
Запах резко изменился, став острым, хищным, с примесью железа и сухой шерсти. Я приближалась к главным, самым укрепленным вольерам. Тут были таргнийские львы. Шерхан и второй самец, Громовержец. Они лежали, подобно изваяниям, и смотрели на меня сквозь массивные прутья квадратного сечения — не с ослепляющей яростью Искры, а с глубоким, всепонимающим, усталым взглядом старых, повидавших виды воинов. Они знали, что их время торговли и перепродажи, кажется, прошло. Я оставляла их здесь как живую память, как немых стражей этого места и его истории.
Рядом, в специальном загоне с высокой ажурной решеткой и широким навесом, обитали две пары грифозейров — помесь орла и горного козла, существа с мощными крыльями и крепкими, цепкими копытцами.
«Старая дева, — подумала я с горькой, беззвучной усмешкой, обращённой к той, прежней, бледной тени в офисе. — Хозяйка. Чудачка. Колдунья, как зовут за спиной некоторые из деревенских, когда думают, что я не слышу».
Лучше быть старой девой в мире, где можно приручать мантикор и читать книги о рождении вселенных, чем вечно молодой и невидимой тенью в мире, где твой главный жизненный подвиг — не споткнуться по дороге домой и не пролить на себя дешёвый кофе.
Я натянула тяжёлое, шерстяное одеяло до самого подбородка, слушая, как завывает и бьётся в стены ветер. Этот звук уже был родным, почти убаюкивающим. Он был суровой, но честной песней этого мира, его легочным дыханием. Мира, который я, вопреки логике, вопреки ностальгии по электрическому свету и горячей воде из крана, научилась считать своим единственным и настоящим домом.
После завтрака — простого, из овсяной каши с мёдом и зимних яблок — когда я еще неспешно допивала вторую чашку травяного чая с чабрецом в пустом, высоком обеденном зале, растягивая редкие минуты утреннего спокойствия, в дверь постучали. Не лёгкий, почтительный стук служанки, а твёрдый, уверенный, нагловатый удар костяшками в массивное дубовое полотно главного входа. Звук разнёсся по залу, как выстрел. Я вздохнула, отставила фарфоровую чашку с лёгким звоном. Спокойное, туманное утро закончилось, отступив перед натиском внешнего мира.
На пороге, в обрамлении тяжёлых створок, стояли двое. Молодые, красивые, как отполированные монеты, в дорогих, но слегка помятых долгой дорогой плащах из тёмно-синего сукна, отороченных рыжим лисьим мехом. Их щеки горели румянцем от мороза, а в глазах — светлых, ясных — плескался тот особый, узнаваемый блеск: смесь врождённой скуки, охотничьего задора и безмятежной глупости, которую можно встретить только у очень знатных, очень богатых и очень праздных юнцов, ищущих острых впечатлений между пирами и балами.
— Леди Ариадна Шартанская? — произнёс тот, что был повыше и строже, с аккуратными, подкрученными усиками над чувственным ртом. Его голос звучал привычно, как будто он всегда получал то, что хотел. — Мы слышали, вы содержите редких тварей. Нам нужен таргнийский лев. Для… украшения интерьера нашего нового охотничьего домика. И для забав.
«Для забав». Слова, обронённые с лёгкой, небрежной улыбкой, повисли в морозном воздухе прихожей, смешавшись с паром от их дыхания. Я знала этот тип с первого взгляда. Им нужен был не зверь, а живой, дышащий, опасный трофей. Чтобы похвастаться перед друзьями, чтобы пощекотать нервы, поднося к клетке бокал вина, чтобы потом, когда зверь надоест или покалечит кого-то из прислуги, прикончить его на организованной потешной охоте, не запачкав собственных рук.
Холодная, сосущая волна прошла у меня по спине, но на лице у меня отработалась лишь вежливая, отстранённая, почти ледяная улыбка хозяйки, принимающей деловое предложение.
— Таргнийские львы — не предмет интерьера, мессиры. Они — живые существа, требующие особого обращения, пространства и диеты. И, как следствие, особой цены, — мой голос прозвучал ровно, спокойно и гладко, как первый, ещё тонкий лёд на лесном пруду.
Они оживились, обменявшись быстрыми взглядами. Цена их не пугала, а лишь раззадоривала, превращая покупку в ещё более интересную авантюру. После краткого, полного скрытого пренебрежения и снисходительного торга, где они явно считали меня чудаковатой затворницей, легко соглашающейся на золото, сумма была названа. Она была более чем щедрой, даже необоснованно высокой. На эти деньги можно было содержать весь зверинец полгода, закупить лекарств и утеплить зимние вольеры. Я медленно кивнула, скрывая внутреннюю дрожь отвращения.
— Хорошо. У меня есть три особи. Два взрослых самца в расцвете сил и одна молодая самка, недавно отделённая от матери. Ей около года. Она… не обучена.
Они переглянулись. В их взгляде мелькнуло разочарование, словно им предложили щенка вместо волкодава. Им хотелось громадного, гривастого монстра, символа мощи, которого можно было бы выставить напоказ.
— Молодая? Она… впечатляюща? Способна произвести эффект? — спросил второй, пониже и плотнее, с пухлыми, розовыми щеками.
— Она на треть меньше взрослого самца, но быстрее, агрессивнее и непредсказуемее в разы, — ответила я, глядя им прямо в глаза, не мигая. — Взрослые львы расчетливы, они экономят силы. Молодая — вся порыв, вся ярость. Она будет бросаться на прутья клетки при каждом вашем приближении, будет часами выть, скрежетать клыками, будет пытаться ухватить когтем за плащ или рукав, если вы подойдете слишком близко. Для ваших… «забав» она подходит куда больше. Она обеспечит вам постоянные, очень острые ощущения. Надолго ли — уже вопрос вашей личной осмотрительности и толщины прутьев.
Я говорила это без тени эмоций, как констатацию факта, как охотовед, описывающий породу собак. И я видела, как в их глазах, сначала скучающих, загорелся именно тот, ожидаемый мною огонёк азарта. Им нужна была не просто опасность, а опасность буйная, демонстративная, эффектная. Молодая, необузданная львица идеально вписывалась в их дурацкий, жестокий сценарий.
— Показывайте, — почти одновременно, с новым интересом, выпалили они.
Мы вышли во внутренний двор, засыпанный чистым, хрустящим снегом. Воздух был колючим и прозрачным от трескучего мороза. Я, не оборачиваясь, повела их по протоптанной тропинке к низким, мощным каменным загонам в дальнем конце, за конюшнями. В первом, самом большом, на искусственном каменном выступе лениво грелся на слабом зимнем солнце старый самец, Шерхан. Его густая, тёмно-золотая грива лежала, как царская мантия. Он лишь приоткрыл один глаз, янтарный, полный глубокого, вселенского презрения к суете двуногих, медленно моргнул и снова его закрыл, проигнорировав нас полностью. Во втором загоне его собрат, более нервный, тяжёлой, упругой поступью прошелся вдоль толстых железных прутьев, издав низкий, гулкий, предостерегающий рёв, от которого у обоих аристократов дрогнули подбородки, и они невольно отступили на шаг. Но потом быстро оправились, заставив себя усмехнуться, как бы над собственной минутной слабостью.
А вот у загона молодой львицы, которую я звала Искрой за её характер и цвет шерсти, они замерли по-настоящему. Она не лежала. Она металась внутри ограниченного пространства, как чёрно-золотая молния, отскакивая от стен. Её гибкое, мускулистое тело с размаху било в холодные металлические прутья с глухим, яростным стуком, от которого звенело в ушах. Золотистые, почти горящие глаза с вертикальными зрачками горели чистой, неразбавленной ненавистью ко всему миру за свою несвободу. Она рычала, не умолкая, низко и хрипло, обнажая длинные, острые клыки, с которых на солому капала слюна. Она была самым что ни на есть воплощением дикой, неукрощенной, бессмысленной ярости. И именно это, как я и рассчитывала, и приковало к ней жадные взгляды моих «гостей».
— Вот она, — тихо, почти про себя, сказала я, глядя на мечущуюся тень за прутьями. — Искра. Она никогда не подчинится. Никогда не привыкнет к клетке. Каждый её день будет войной на истощение. Вы уверены, что хотите именно этого?
— Да! — выдохнул тот, что с усами, и в его синих глазах вспыхнул неподдельный, диковатый восторг. Он был пьян от этой демонстрации силы, направленной в никуда. — Именно этого! Она… она великолепна в своей ярости!
Я смотрела на Искру, и в груди клубилось противоречивое чувство. Была боль, острая и щемящая, как от предательства. Но поверх неё лежал слой циничного, леденящего спокойствия, выработанного годами жизни на границе, где чувства часто проигрывают суровой арифметике выживания. Отправлять к ним старого Шерхана? Он был мудр и горд. Он бы зачах в неволе у таких хозяев, умер бы тихо, от тоски по своему каменному выступу и достоинству. Отправлять другого самца? Тот, возможно, дождался бы своего часа и одним точным ударом лапы разорвал бы этих надушенных щеголей, что принесло бы мне лишь репутационные проблемы и мщение их семей. Но Искра… Искра была чистым, необузданным огнём. Она не сломается. Она не научится покорности. Каждый день она будет напоминать им, что они приручили не зверя, а бурю. И, возможно, в своём слепом, яростном безумстве она найдёт способ отомстить, вырвавшись или нанеся удар. А если и нет… то цена за её жизнь, эта нелепая сумма, позволит мне купить свежее мясо для всех обитателей зверинца на всю зиму, починить обветшавшие крыши загонов, может, даже выписать редкое снадобье для старой ламии, которую мучает артрит. Это позволит спасти ее и дать шанс другим.
— Хорошо, — сказала я, и в моём низком, обычно мягком голосе зазвенела холодная, отточенная сталь решимости. — Она ваша. Заплатите моему управляющему, у него всё готово. Зверя вы получите завтра на рассвете, в специальной прочной клетке для перевозки хищников. И ещё раз запомните моё предупреждение: она не игрушка. Она — живое, дышащее оружие. Обращайтесь с ней соответственно, если дорожите своими пальцами и больше.
Я резко развернулась на каблуке, подбитом железом, и пошла прочь, не дожидаясь их ответов, благодарностей или глупых шуток. Холодный, колючий ветер, гулявший по двору, ударил мне прямо в лицо, смывая последние остатки утреннего тепла от чая и оставляя на коже лишь сухое, стягивающее ощущение чистоты. За спиной я слышала их возбуждённые, перебивающие друг друга голоса и яростный, неумолкающий, словно разрывающий глотку, рык Искры, который теперь звучал как саундтрек к моей маленькой измене. В сердце, под рёбрами, было пусто и холодно, как в этой каменной кладовой, где хранились летние припасы. Это была ещё одна из множества сделок с собственной совестью, на которые шла хозяйка пограничного замка. Но сегодня я, как мне казалось, выбрала не жертву, а воина. Того, у кого было больше всего шансов либо выжить, сохранив свой безумный дух, либо умереть в бою, не склонив головы. А золото… золото в этом мире не пахло кровью. Оно пахло углём для печей, зерном для лошадей, сушёным мясом и лекарственными травами. Оно пахло возможностями. Возможностью сохранить тепло для тех, кто уже доверил тебе своё беззащитное существование.
Я вспомнила тёплые, сопящие комочки под боком у Ортанзы, их слепые мордочки и доверчивое, только что рождённое мурчание. И чуть ускорила шаг, пробираясь по снегу обратно к тёплым стенам замка. Мне нужно было немедленно проверить, как там котята, и убедиться, что эта тяжёлая, ледяная сделка того стоила.
Глава 4
После того как молодые глупцы, бряцая монетами, уехали на своих резвых конях, оставив в морозном воздухе легкий шлейф дорогих духов, конского пота и непоколебимой самоуверенности, я накинула теплый, подбитый волком плащ и пошла в зверинец. Не на проверку или инспекцию, а за утешением. За живым напоминанием, что не все здесь — товар на продажу, что есть существа, чья ценность измеряется не золотом, а доверием, которое они, вопреки всему, научились питать ко мне.
Белые Холмы. Мое имение, доставшееся мне непонятно как, по какому-то забытому завещанию дальнего родственника, вместе с ветшающими строениями и внушительными долгами. Место, где веками, судя по пыльным архивам и переписям, разводили и содержали диких животных. Для войн, для царских охот, для престижа, для темных магических опытов. Кто были мои предшественники — воины, придворные, чернокнижники — оставалось загадкой. Камни этих толстых стен помнили лишь эхо чужих шагов, отзвуки команд и терпкий запах чужих страхов, впитавшийся в кладку.
Зверинец раскинулся за главным замком, уходя террасами по пологому склону холма, как гигантская каменная лестница. Это был не один сарай или двор, а целый лабиринт из каменных и дубовых сооружений разной степени древности, частью уходящих в скальную породу, словно пещерные города. Старые, покрытые лишайником и мхом стены, сложенные еще предками-гигантами, соседствовали с новыми, аккуратными, крепкими загонами, которые я велела перестроить в первые же годы, заменив ржавые прутья и гнилые балки.
Я начала неспешный обход, как делала это почти каждое утро, впитывая эту странную, дикую ауру. Первыми всегда встречали меня снежные виверны. Не великие драконы, нет — более мелкие, гибкие, размером с крупную лошадь, с тонкими перепончатыми крыльями и плотной белоснежной чешуей, отливающей на солнце голубоватым сиянием, как лед в глубине. Они шипели и перекликались тонкими свистами из своего открытого, но огороженного высоко сеткой вольера, где для них устроили искусственный ледяной грот и плоскую груду темных камней, накапливающих дневное тепло. Их разводили когда-то для быстрой воздушной почты и разведки в высокогорьях. Мои виверны знали мой голос и мягкий свист, которым я их подзывала, и получали от меня особое угощение — куски оледеневшего оленьего мяса, которое они обожали, с хрустом разламывая крепкими челюстями.
Далее шли ряды просторных загонов с копытными. Не обычные олени, а гривастые тандры — огромные, мохнатые, похожие на ожившие валуны, с массивными рогами, причудливо разветвленными, как корни древнего дерева. Их густая, косматая шерсть, цвета влажного гранита и бурой земли, когда-то ценилась придворными модницами дороже шелка. Они фыркали, чувствуя мое приближение, пар от их дыхания висел в воздухе облачками, и тянули свои широкие, бархатистые морды к моим рукам в поисках обещанных ломтиков сушеных яблок, которые я всегда носила с собой в кармане плаща.
Я свернула в низкую, крытую галерею из темного камня, где царил полумрак, пахло сырой землей и прелыми листьями, и звучало мягкое, булькающее бормотание. Здесь, в вольерах, имитирующих лесную чащу с искусственными дуплистыми деревьями, жили древесные тролли. Не громадные, тупые чудовища из страшных сказок, а существа ростом с крупную обезьяну, с корявой, шершавой, похожей на дубовую кору кожей и умными, невероятно печальными карими глазами. Их предков использовали для поиска редких трав и грибов в глубинах непролазных лесов, ведь они чувствовали магические растения инстинктивно, за версту. Мои тролли уже не работали, они просто жили, цепкими, длинными пальцами с твёрдыми, как скорлупа, ногтями перебирая игрушки из шишек, веток и обточенных камешков, которые я им приносила, наблюдая за их неторопливой, медитативной жизнью.
Запах резко изменился, став острым, хищным, с примесью железа и сухой шерсти. Я приближалась к главным, самым укрепленным вольерам. Тут были таргнийские львы. Шерхан и второй самец, Громовержец. Они лежали, подобно изваяниям, и смотрели на меня сквозь массивные прутья квадратного сечения — не с ослепляющей яростью Искры, а с глубоким, всепонимающим, усталым взглядом старых, повидавших виды воинов. Они знали, что их время торговли и перепродажи, кажется, прошло. Я оставляла их здесь как живую память, как немых стражей этого места и его истории.
Рядом, в специальном загоне с высокой ажурной решеткой и широким навесом, обитали две пары грифозейров — помесь орла и горного козла, существа с мощными крыльями и крепкими, цепкими копытцами.
