Девок там тьма и большинство из них не живут, а выживают. А я в тот момент была просто уверена в том, что уж выживать-то умею получше многих других. Вот только любовь, как впрочем, и многие остальные чувства, остались для меня загадкой. Я видела их проявление, но не чувствовала. Зато абсолютно точно знала – психушка плачет по мне кровавыми слезами.
Маньяки – они ведь не всегда убивают. Но если…, так сразу. Вот я и резала… Снова. Боялась ли, что найдут? Нет. Но бережёного бог бережет. Да и не виноватая я, точно вам говорю.
Неизвестные «кинопрокатчики» любезно показывали мне то, что произошло в последний год моей учебы в техникуме. А я смотрела на себя со стороны и понимала, верни меня назад, и я опять добью выживших придурков потому, что три месяца из того года я пролежала в больнице именно из-за них. И нет, не в психушке, а в хирургии. Их пятеро было. Пять парней возрастом от восемнадцати до двадцати. Что они делали в той темной подворотне? Развлекались, используя худенького юношу, прижимающего к своей впалой груди футляр со скрипкой, в качестве груши для битья, ногами. Золотая, ну или «долбанутая» позолоченная, молодежь получала «удовольствие», а я случайно мимо проходила. Устала в тот день, как колхозник в посевную и затормозила не вовремя. Скрипач изображающий мяч в это время уже «отказался» признаки жизни демонстрировать, а я вот она, нарисовалась не сотрешь. Нет, послушный мячик из меня конечно же не получился, но и серьезного сопротивления, в моем понимании, оказать им я тоже не смогла. У дурака - музыканта хоть скрипка была и ее вполне можно было использовать вместо плохенькой биты. Взялся за гиф и лупи по мордасам. Скрипка в дребезги, морды от встречи с острыми железячками в кровень, а музыкант, дай бог, ноги. Так нет, он ее родную защищал и сдох, как «герой».
Впрочем, о его смерти я уже в больнице узнала. А тогда, там, я тоже умирала, но в отличие от скрипача с визгом, матами и проклятьями. Морды лица попортила всем им основательно. Одному даже кончик носа откусила. Меня не добили, случайно повезло полагаю. Да, обо мне даже в газете написали – «Нападение на сына известного благотворителя нашего города С. Емельянова». Почему меня в ментовку не отправили, ну или в психушку не запихнули? Так у меня было пять переломов. Пять. И никто не знал выживу я или нет. А я выжила и даже больше. Не просто так в больнице время провела, ну кроме того, что подлечилась. К моменту моей выписки, до меня убогой, никому уже дела не было. Все мои обидчики по разным больничкам «разъехались». Жалко ли мне было того скрипача? Нет. Он парень – должен был хотя бы потрепыхаться. А вот меня никому трогать нельзя. Я сказала! Ах, как же я жалела, что не было со мной в тот день моего ножа. Но зато пребывая в больничке я себе новый сделала, а еще по газетам и разговорам со следаком вычислила имена и адреса всех моих обидчиков.
Три дня, а вернее три ночи потребовалось мне для того, чтобы порезать их всех, качественно порезать. А что, зря я что ли анатомию человека так вдумчиво и внимательно изучала? Хрен они теперь, когда ходить будут на своих ногах. Пало ли подозрение в случившихся на них нападений на меня? Нет. Худенькая девчонка семнадцати лет на костылях никак не тянула в глазах следователя на того, кто может так жестоко отмстить им, «хозяевам» города. Зато до моей персоны всем не стало дела.
Почему у меня получилось? Так я упорная и упертая, тренировалась как проклятая, и к тому времени на костылях только для вида бултыхалась, как и еще месяц с небольшим после. А эти, они в нашем городе никого не боялись, ни от кого не прятались. Пили, ширялись, шлялись... Ну, и дошлялись! И даже то, что парни из-за того, с обкусанным носом, по улицам старались не шариться в поисках «приключений», было мне на руку. Два дня слежки по ночам и третья в ночном клубе. Да мне даже прятаться не пришлось! Камер в приват апартаментах не было, а обколотые придурки с девками были, отдыхали. Охрана внизу тоже отдыхала, что они не люди что ли? Поделом. А все потому, что меня трогать никому нельзя. Больная я, признаю. И что?
В тот год я всё-таки получила корочки об окончании техникума и спешно, от греха подальше, слиняла из своего города. Вот только объяснить самой себе, почему в Иваново не сразу смогла. Зато понять, как я лоханулась, у меня получилось быстро. Думала среди огромного количества женского населения затеряться. Ага, затерялась. Чуть совсем не потерялась. Деньги, что с собой были быстро кончились, а работать я устроиться не смогла. В этом чудесном городе даже технички с высшим образованием были, а штукатуры уже никому во всей стране были не нужны. Да и наш выпуск последним был, судя по всему. Строить теперь было некому. Нет, те у кого были деньги строились, но на их объектах работали уже укомплектованные бригады. А кому нужна малярша-штукатур со свежеиспечённым диплом без стажа работы? Никому.
И все же сдохнуть мне было не суждено, а точнее - не дали. Две пенсионерки, две ткачихи-поварихи, пожалели голодную с лихорадочно блестевшими глазами девчонку. Подобрали на лавочке у своего дома, как котенка, обогрели, накормили, к делу пристроили. Так я и переквалифицировалась в «швейки». Учили меня эти пожилые леди на совесть. А так, как одна из них уходила на пенсию с ткацкой фабрики и по мере надобности приносила домой кучу обрезков и лоскутков, то и занимались мы, что вполне понятно, лоскутным шитьем. Шили все, на что спрос был: подушки, одеяла, платья, детские костюмчики и даже шторы. Шиковать не шиковали, но на прожить хватало, когда научились делать фарфоровых кукол. Это бабушка Лена «виновата». Это она у нас на выставки ходить любила. Вернулась однажды и заявила:
- Так, девки, будем барышень делать. Немцы вон каких фарфоровых фройлян лепят. И мы смогём. Что я, повар высшей категории, фарфор не слеплю?
Не сразу, но у нас дела стали налаживаться. Вот только лица расписывать пришлось мне. Девчули мои пенсионного возраста не пожалели денег на мое обучение, учителя мне нашли. Лица, руки, ноги – фарфор. Тело – мягкое. И шикарные платья со шляпками. Покупатели были всегда. Налаживалась жизнь в стране. У людей появились деньги. Постепенно я с моими тетушками наработала опыт и репутацию. Жизнь продолжалась. Не скажу, что все было гладко и без проблем. Были в свое время желающие нас «покрышевать», были те, кто хотел забрать все и сразу. Но все это в прошлом потому, как самые непонятливые и настырные…, умерли. Порезались при неправильном использовании опасной бритвы. Я же обросла полезными знакомыми и клиентами.
Кукол в последние годы делала не часто, под заказ. Брала дорого потом, как делала их уже полностью фарфоровыми, шарнирными и очень качественными. Зато из лоскутов шила много и цены на эти изделия не задирала. Да-а-а. Многому меня старушки-веселушки мои научили. Вот только перевоспитать или вылечить так и не смогли. И друзья у меня собственные так и не появились, только общие с моими благодетельницами. Сами бабулечки принимали меня такой, какая я есть. Да, эти две престарелые ищейки уже через год все из меня вытянули, но не испугались, никуда не побежали докладывать. Даже моя чувственная заторможенность их не взволновала. «Какие только тварюшки на свете белом не живут, детка» - поговаривала бабка Надя и добавляла: - «Ты тоже имеешь право на жизнь». Так и жили. Они заботились обо мне, я о них. А научили они меня за пятнадцать лет нашей совместной жизни очень многому. Бывшие партизанки, они прошли войну, подполье, плен. Умели не только прятаться, маскироваться, стрелять, готовить на костре и для ресторана, но и ножом ударить правильно, один раз и на смерть. А еще баба Лена любила петь русские песни, рассказывать былины, знала уйму поговорок и потешек, которые непременно проговаривала во время работы.
Скучно нам не было. Точно не было. Чем я их развлекала в ответ? Так, пересказывала истории про маньяков, детективы, ужастики, истории королевских династий Европы, выслушивая в последствии их компетентные комментарии. Чего я никогда не делала, так это – не пила и не заводила отношений с мужчинами. Употреблять спиртное мне просто не нравилось потому, как ничего кроме головной боли это мне не приносило. А мужчины…, что они могли мне бесчувственной дать? Вот именно, ничего, а заводить себе «домашнего питомца», чтобы было как у всех, мне не хотелось. А как же дети? Кто-нибудь обязательно спросит. Дети – это зло. Смотрела вот тогда на себя в зеркало и понимала – не хочу. И теперь, просматривая свою жизнь, как сторонний наблюдатель, опять соглашалась сама с собой.
Закончилась вторая серия с моим непосредственным участием неожиданно. Незапланированное посещение ресторана в компании «девушек», успешное празднование развода одной из них, возвращение домой, и непонятная непрекращающаяся головная боль после, утягивающая меня в звездную круговерть миров.
Третья, самая короткая серия, охватывающая жизнь моего тела после свадьбы с Вранским, ужаснула! Насилие и побои от мужа, безразличие со стороны окружающих слуг и высокородных гостей. А еще полное игнорирование моего существования, устроившим мне эту счастливую жизнь, отцом.
«Фильм» с моим участием закончился рождением наследника Вранского. Титров опять не было, поскольку представлять исполнителей ролей уже не было нужды. Я никогда не была дурой. Сумела сопоставить все: осознала произошедшие, сводящее воедино две половинки моей души; назначила виновных.
Маньяка заказывали? Нет? Ничего не знаю. Я вернулась! Получите и распишитесь.
Маньяки – они ведь не всегда убивают. Но если…, так сразу. Вот я и резала… Снова. Боялась ли, что найдут? Нет. Но бережёного бог бережет. Да и не виноватая я, точно вам говорю.
Неизвестные «кинопрокатчики» любезно показывали мне то, что произошло в последний год моей учебы в техникуме. А я смотрела на себя со стороны и понимала, верни меня назад, и я опять добью выживших придурков потому, что три месяца из того года я пролежала в больнице именно из-за них. И нет, не в психушке, а в хирургии. Их пятеро было. Пять парней возрастом от восемнадцати до двадцати. Что они делали в той темной подворотне? Развлекались, используя худенького юношу, прижимающего к своей впалой груди футляр со скрипкой, в качестве груши для битья, ногами. Золотая, ну или «долбанутая» позолоченная, молодежь получала «удовольствие», а я случайно мимо проходила. Устала в тот день, как колхозник в посевную и затормозила не вовремя. Скрипач изображающий мяч в это время уже «отказался» признаки жизни демонстрировать, а я вот она, нарисовалась не сотрешь. Нет, послушный мячик из меня конечно же не получился, но и серьезного сопротивления, в моем понимании, оказать им я тоже не смогла. У дурака - музыканта хоть скрипка была и ее вполне можно было использовать вместо плохенькой биты. Взялся за гиф и лупи по мордасам. Скрипка в дребезги, морды от встречи с острыми железячками в кровень, а музыкант, дай бог, ноги. Так нет, он ее родную защищал и сдох, как «герой».
Впрочем, о его смерти я уже в больнице узнала. А тогда, там, я тоже умирала, но в отличие от скрипача с визгом, матами и проклятьями. Морды лица попортила всем им основательно. Одному даже кончик носа откусила. Меня не добили, случайно повезло полагаю. Да, обо мне даже в газете написали – «Нападение на сына известного благотворителя нашего города С. Емельянова». Почему меня в ментовку не отправили, ну или в психушку не запихнули? Так у меня было пять переломов. Пять. И никто не знал выживу я или нет. А я выжила и даже больше. Не просто так в больнице время провела, ну кроме того, что подлечилась. К моменту моей выписки, до меня убогой, никому уже дела не было. Все мои обидчики по разным больничкам «разъехались». Жалко ли мне было того скрипача? Нет. Он парень – должен был хотя бы потрепыхаться. А вот меня никому трогать нельзя. Я сказала! Ах, как же я жалела, что не было со мной в тот день моего ножа. Но зато пребывая в больничке я себе новый сделала, а еще по газетам и разговорам со следаком вычислила имена и адреса всех моих обидчиков.
Три дня, а вернее три ночи потребовалось мне для того, чтобы порезать их всех, качественно порезать. А что, зря я что ли анатомию человека так вдумчиво и внимательно изучала? Хрен они теперь, когда ходить будут на своих ногах. Пало ли подозрение в случившихся на них нападений на меня? Нет. Худенькая девчонка семнадцати лет на костылях никак не тянула в глазах следователя на того, кто может так жестоко отмстить им, «хозяевам» города. Зато до моей персоны всем не стало дела.
Почему у меня получилось? Так я упорная и упертая, тренировалась как проклятая, и к тому времени на костылях только для вида бултыхалась, как и еще месяц с небольшим после. А эти, они в нашем городе никого не боялись, ни от кого не прятались. Пили, ширялись, шлялись... Ну, и дошлялись! И даже то, что парни из-за того, с обкусанным носом, по улицам старались не шариться в поисках «приключений», было мне на руку. Два дня слежки по ночам и третья в ночном клубе. Да мне даже прятаться не пришлось! Камер в приват апартаментах не было, а обколотые придурки с девками были, отдыхали. Охрана внизу тоже отдыхала, что они не люди что ли? Поделом. А все потому, что меня трогать никому нельзя. Больная я, признаю. И что?
В тот год я всё-таки получила корочки об окончании техникума и спешно, от греха подальше, слиняла из своего города. Вот только объяснить самой себе, почему в Иваново не сразу смогла. Зато понять, как я лоханулась, у меня получилось быстро. Думала среди огромного количества женского населения затеряться. Ага, затерялась. Чуть совсем не потерялась. Деньги, что с собой были быстро кончились, а работать я устроиться не смогла. В этом чудесном городе даже технички с высшим образованием были, а штукатуры уже никому во всей стране были не нужны. Да и наш выпуск последним был, судя по всему. Строить теперь было некому. Нет, те у кого были деньги строились, но на их объектах работали уже укомплектованные бригады. А кому нужна малярша-штукатур со свежеиспечённым диплом без стажа работы? Никому.
И все же сдохнуть мне было не суждено, а точнее - не дали. Две пенсионерки, две ткачихи-поварихи, пожалели голодную с лихорадочно блестевшими глазами девчонку. Подобрали на лавочке у своего дома, как котенка, обогрели, накормили, к делу пристроили. Так я и переквалифицировалась в «швейки». Учили меня эти пожилые леди на совесть. А так, как одна из них уходила на пенсию с ткацкой фабрики и по мере надобности приносила домой кучу обрезков и лоскутков, то и занимались мы, что вполне понятно, лоскутным шитьем. Шили все, на что спрос был: подушки, одеяла, платья, детские костюмчики и даже шторы. Шиковать не шиковали, но на прожить хватало, когда научились делать фарфоровых кукол. Это бабушка Лена «виновата». Это она у нас на выставки ходить любила. Вернулась однажды и заявила:
- Так, девки, будем барышень делать. Немцы вон каких фарфоровых фройлян лепят. И мы смогём. Что я, повар высшей категории, фарфор не слеплю?
Не сразу, но у нас дела стали налаживаться. Вот только лица расписывать пришлось мне. Девчули мои пенсионного возраста не пожалели денег на мое обучение, учителя мне нашли. Лица, руки, ноги – фарфор. Тело – мягкое. И шикарные платья со шляпками. Покупатели были всегда. Налаживалась жизнь в стране. У людей появились деньги. Постепенно я с моими тетушками наработала опыт и репутацию. Жизнь продолжалась. Не скажу, что все было гладко и без проблем. Были в свое время желающие нас «покрышевать», были те, кто хотел забрать все и сразу. Но все это в прошлом потому, как самые непонятливые и настырные…, умерли. Порезались при неправильном использовании опасной бритвы. Я же обросла полезными знакомыми и клиентами.
Кукол в последние годы делала не часто, под заказ. Брала дорого потом, как делала их уже полностью фарфоровыми, шарнирными и очень качественными. Зато из лоскутов шила много и цены на эти изделия не задирала. Да-а-а. Многому меня старушки-веселушки мои научили. Вот только перевоспитать или вылечить так и не смогли. И друзья у меня собственные так и не появились, только общие с моими благодетельницами. Сами бабулечки принимали меня такой, какая я есть. Да, эти две престарелые ищейки уже через год все из меня вытянули, но не испугались, никуда не побежали докладывать. Даже моя чувственная заторможенность их не взволновала. «Какие только тварюшки на свете белом не живут, детка» - поговаривала бабка Надя и добавляла: - «Ты тоже имеешь право на жизнь». Так и жили. Они заботились обо мне, я о них. А научили они меня за пятнадцать лет нашей совместной жизни очень многому. Бывшие партизанки, они прошли войну, подполье, плен. Умели не только прятаться, маскироваться, стрелять, готовить на костре и для ресторана, но и ножом ударить правильно, один раз и на смерть. А еще баба Лена любила петь русские песни, рассказывать былины, знала уйму поговорок и потешек, которые непременно проговаривала во время работы.
Скучно нам не было. Точно не было. Чем я их развлекала в ответ? Так, пересказывала истории про маньяков, детективы, ужастики, истории королевских династий Европы, выслушивая в последствии их компетентные комментарии. Чего я никогда не делала, так это – не пила и не заводила отношений с мужчинами. Употреблять спиртное мне просто не нравилось потому, как ничего кроме головной боли это мне не приносило. А мужчины…, что они могли мне бесчувственной дать? Вот именно, ничего, а заводить себе «домашнего питомца», чтобы было как у всех, мне не хотелось. А как же дети? Кто-нибудь обязательно спросит. Дети – это зло. Смотрела вот тогда на себя в зеркало и понимала – не хочу. И теперь, просматривая свою жизнь, как сторонний наблюдатель, опять соглашалась сама с собой.
Закончилась вторая серия с моим непосредственным участием неожиданно. Незапланированное посещение ресторана в компании «девушек», успешное празднование развода одной из них, возвращение домой, и непонятная непрекращающаяся головная боль после, утягивающая меня в звездную круговерть миров.
Третья, самая короткая серия, охватывающая жизнь моего тела после свадьбы с Вранским, ужаснула! Насилие и побои от мужа, безразличие со стороны окружающих слуг и высокородных гостей. А еще полное игнорирование моего существования, устроившим мне эту счастливую жизнь, отцом.
«Фильм» с моим участием закончился рождением наследника Вранского. Титров опять не было, поскольку представлять исполнителей ролей уже не было нужды. Я никогда не была дурой. Сумела сопоставить все: осознала произошедшие, сводящее воедино две половинки моей души; назначила виновных.
Маньяка заказывали? Нет? Ничего не знаю. Я вернулась! Получите и распишитесь.
